Мой ласковый и нежный зверь

      Когда Каллен наконец-то все ему рассказывает, Хоук выглядит ошарашенно. Взгляд Гаррета ласков и полон сожаления, когда он сгребает Каллена в объятия, сравнить которые можно разве что с медвежьей хваткой. Его борода щекочется. Он провонялся потом и свежей древесиной, но очень мягок наощупь, от чего объятие врезается в память надолго.       Когда они отпрянули друг от друга, Гаррет смахивает слезы с глаз, и его напускное бахвальство снова тут как тут.       — Ну, — говорит он, — найти кого-нибудь, который как ты будет терпеть мой юмор, станет той ещё задачкой. Любой другой бы меня уже убил.       Каллену удалось выдавить из себя смешок.       — У меня ушло много времени, чтобы выработать к нему иммунитет.       — Можем немного изменить условия твоей работы, будешь заниматься чем-то другим, если хочешь продолжать, но, — Гаррет хлопнул его по плечу — не мягко, но легче, чем десять минут назад, — думаю, сейчас лучше побольше отдыхать.       Значит, занимаемся бумажной волокитой, но сейчас финансы — та из немногих вещей, за которую Каллен не переживает. В любом случае, с ним должно быть все в порядке. Смотря как ляжет карта, так что это не сыграет особой роли.       Как вдруг, Хоук снова его обнимает. Каллен понял, что должно быть у него все на лице написано, и благодарен за такое отвлечение, он обнимает в ответ.       — Если что-то будет нужно, — говорит Хоук, — ты говори, хорошо?       Каллен говорит «спасибо». Утро он проводит, выполняя мелкие поручения, пока Хоук мягко не говорит, что уборку они с ребятами смогут закончить сами. У них заказ только на кухню и пока что работа идет гладко, без заминок. Все как маслу: никаких проблем с сантехникой или мороки с плиткой. Каллен притворяется возмущённым, что его навыки уборки поставлены под вопрос, но на самом деле рад, что можно улизнуть домой на четыре часа раньше.       Ему всё ещё нужно рассказать Кассандре. Но это не тот разговор, о котором он хочет сейчас думать.       Неделя тянется медленно, она полна одиночества. Каллен продолжает писать сообщения, но ответа не приходит. Умом понимает, что его и не будет. У Дориана есть полное право злиться, скорее всего он не захочет дальше продолжать то, что между ними началось, каким бы урезанным оно ни было. Резко затормозить от ста до нуля за секунду… От удара по тормозам неизменно остаются синяки. Каллен знает это не понаслышке: у него своих хватает с головой.       Впустую, он цепляется за мысль, что Дориан обязательно напишет ему. Каллену мерещится, как сидя на медитации в пятницу, они держатся за руки. Мерещится, что после у них будет серьезный разговор, при котором он извинится за то, что держал в тайне свое ухудшающееся здоровье, и Дориан простит. Вместе они что-нибудь придумают.       Вот только в пятницу у него химиотерапия, и после нее Каллен не сможет делать вид сносного состояния на публике. Выходные, считай, коту под хвост.       Но все равно он по-прежнему хочет поговорить с Дорианом. Что бы между ними не происходило, что бы ни было при других обстоятельствах, все получит законный конец, — если уже не закончилось, — в следующий раз, когда они встретятся, но Каллену нужно извиниться. И сказать спасибо.       Последние недели выдались трудными, и Дориану нужно время, чтобы все обдумать. Нужно отвлечься, спросить совета у друзей. Он обязательно ему позвонит, когда успокоит расшатанные нервы.       И как вишенка на торте — Резерфорд так и не отдал ему подарок на день рождения.       Каллен ловит себя на мысли, что сейчас расплачется, а он все еще на работе. Легко сослаться на раздражение от пыли — Каллен выходит во двор на десять минут, чтобы собраться с духом, пока пьет чай со льдом. Трава пожухла до золотистого цвета, сухие стебли больно упираются в ладони. По крайней мере, хозяева дома соблюдают ограничения на полив газона, проскальзывает у него в голове, когда он, тряхнув головой, опускается на колено.       Он привык быть один. Он был один почти всю свою жизнь, один и справится с этим, насколько бы все не затянулось. Дориану суждено быть с другим, а увлечение Калленом будет не более, чем горько-сладким воспоминанием. По правде говоря, с точки зрения Каллена, он вряд ли добьется успеха. Это не значит, что Резерфорд ощущает себя пессимистом или просто сдается. Это обычная статистика. В личной жизни будет борьба до конца, потому что так его воспитали. Его жизнь — тихая, часто одинокая и полная ошибок, которые никто не может исправить, но он не всегда переживает за это. У него есть несколько друзей, кто поможет ему, стоит только попросить. Если Каллен сумеет отыскать в себе силы попросить о помощи.       Особенно после того, как Кассандра едва не выбьет из него дух за то, что он сразу ей не рассказал.       По иронии судьбы это было бы очень забавно, не будь так печально, когда Каллен наконец признается Кассандре, именно ему приходится успокаивать девушку, а не наоборот. Она необычно молчалива, и, хотя ее неповторимый стоицизм все также на месте, Кассандра не может сказать и слова. Она обнимает его в ответ, очень сильно и долго. От чего у Каллена затекает рука.       — Касс, — бурчит он. — Кассандра, рука.       — Я… прости, — она отпрянула. — Ты ведь скажешь, если тебе будет нужна помощь во время лечения? Можешь просто пожить у нас. Или, если хочешь, я могу пойти с тобой?       — Спасибо. Я… — он смотрит на ее серьезное лицо, смотрит на шрам на щеке — несовершенное отражение его рубца на губе, и замолкает раньше, чем успевает сказать «нет». — Можешь прийти завтра или на следующей неделе. Я буду весь день в клинике.       Она серьезно кивает и выуживает телефон.       — Отпрошусь уйти после обеда.       Он остаётся у нее в гостях ещё на пару часов, пока не приходит Жозефина, Кассандра целует его на прощание в обе щеки и дает с собой сахарное печенье. Он оставит за ней рассказать все своей девушке. Они договорились об этом без слов, просто встретившись взглядами, когда сидели на кухне. Каллен предпочел бы сказать все сам, но не смирится со словами, с тем, как звучит его голос, когда он произносит диагноз. Это выматывает.       В пятницу ему корректируют дозу противорвотного препарата. Его журят за то, что не сказал раньше, потому как резкая потеря веса может сыграть с ним злую шутку. Сестра дает ему список, длинною со свиток, как улучшить аппетит, Каллен говорит ей спасибо, но еда — последнее, о чем он думает, когда кровоток наполняет химия. Как и обещано, Кассандра приезжает после обеда. Она недолго молчит, но потом неуверенно начинает рассказывать о работе, о взятом у Андерса котенке, о последнем проекте Жозефины, совместным с фирмой ландшафтной архитектуры.       — Я кое-кого там знаю, — говорит Каллен. — Дориан Павус?       — А. Видела его. — Кассандра звучит равнодушно. — Он нравится Жозефине, но как по мне, так он просто надутый павлин — Ее пальцы обхватывают подлокотник кресла Каллена. — Откуда ты его знаешь?       Он делает глубокий вдох и пытается сложить мысли в логическую цепочку.       — Думаю, мы встречались некоторое время этим летом.       Кассандра ничего не говорит. Наконец она мягко толкает его в грудь.       — Ты не рассказывал!       — Я не был уверен, что вообще было что рассказывать. — И уж точно не было.       — Но все же! — Кассандра кладет ладонь ему на руку. — Вы больше не встречаетесь? — Глаза ее блестят, а щеки розовые от румянца — возможность обсудить отношения, хоть они и закончились, будоражат ей кровь. Это ее грязный, всем известный секретик.       — Я не, ну… — Каллен чешет щеку о плечо. Ему снова жарко, снова это странное ощущение. Он смотрит на иглу от капельницы, воткнутую ему в синюю вену. — Похоже, на то. Да.       Кассандра ласково гладит его по плечу.       — Хочешь, я убью его?       Её невозмутимость не знает равных, потому что отчасти она и вправду, хоть и немного, серьёзна. Ему удается хрипло засмеяться.       — Нет, спасибо. Это не… Он здесь ни причем. Он тоже ничего не знал, — говорит Каллен, кивнув на капельницу. — Я не вправе винить его.       Она вздыхает, медленно, оставляя слова, вертящиеся на языке, невысказанными, и снова гладит его по плечу.       — Мне жаль, Каллен.       Он прикрывает глаза.       — Мне тоже.

***

      Стрелки на часах давно уже перевалили за одиннадцать, Каллен разделся до трусов и футболки, чистит зубы, когда слышит отчетливый хруст гравия на подъездной дорожке. Думает, должно быть кто-то по ошибке заехал, может туристы заплутали в поисках места, он ждёт что они сразу же уедут, как только увидят дом. Вот только окна первого этажа заливает свет от фар, и машина глохнет. Каллен сплевывает, полощет рот и идёт в гостиную за телефоном. Смотрит на экран: ничего — ни сообщений, ни пропущенных звонков. Подходит к занавескам, отодвигает одну в сторону, но не может толком рассмотреть кто приехал в темноте.       Замечает мельком длинноногую белую собаку, как она подбегает к главному входу, и сердце больно ударяется о ребра.       В дверь кто-то стучится.       Когда Каллен открыл ее, в дом, повиливая хвостом, вбегает Титания. Она изящно стукнулась головой ему в пах, — несильно, слава богу, — и он быстро хватает ее, поглаживая за бока, чтобы удержать.       — И тебе привет, — проговаривает Каллен собаке. Ее холодный нос тычется ему о ноги.       Дориан стоит на крыльце, ожидая разрешения войти.       — Заходи, — говорит Каллен. Титания убежала на кухню, определенно в поисках еды, а Дориан пересекает порог, и Каллен закрывает за ним дверь.       Дориан ходит из стороны в сторону, измеряя прихожую шагами.       — Время позднее, — говорит Каллен. — Что вы здесь делаете?       Снова туда-обратно. Ноль реакции. Титания перебегает из кухни в гостиную, когтями цокая по деревянному паркету.       — Дориан…       — Я не хочу быть друзьями, — говорит Дориан. Его голос ломается на половине фразы, и он отворачивается.       Сердце Каллена опускается в пятки. Даже если он это заслужил, даже если удружил такому отношению своими недоговорками, это все равно жестоко. Он облизнул губы.       — Ты проехал… весь путь сюда… просто, чтобы сказать мне, что ты не хочешь быть друзьями?       Дориан круто развернулся, выглядя обиженным.       — Да нет же! Не в том плане… — его голос дрожит на каждом слове. Он скрещивает руки, обнимает себя, как будто пытается согреться. — Я ужасно с тобой поступил, вот так просто взяв и уехав, и я не горжусь этим, но я… я расстроился. И имел на то все основания.       — Да, — соглашается Каллен. В спешке он понимает, что недостаточно конкретен. — И-имел все основания, то есть. Я слишком долго ждал, чтобы рассказать тебе, и мне жаль. Но я знал, что когда расскажу, то ты…       Он зажевал щеку изнутри.       — Плохо отреагирую? — помогает Дориан. Он смеется, но смех его лишен веселья; грустный, вымученный смех.       — Что ты имеешь все основания не оставаться, — отвечает Каллен. — То, как я поступил, нечестно по отношению к тебе и мне жаль за это. — Он мотнул головой. — но… я бы хотел сказать спасибо. За все. Последние пару месяцев были… — он сглотнул тугой ком в горле, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Они много для меня значат.       Раздался всхлип, а за ним небольшой рваный вздох.       Каллен понимает, что Дориан плачет.       — Как и мне, — вторит Дориан. Он утирает слезы основанием ладони и приглаживает усы пальцами. Его руки трясутся. — Слушай, Каллен. — Он снова скрещивает и опускает их. Медленно проводит ладонью по воздуху, как будто хватаясь, будто выуживая из него слова. — Каллен, ты мне нравишься. Больше, чем следовало. Куда больше, чем было бы разумно, и то, что ты болен… — он поднес ладонь к губам. — Не хочу показаться голословным, но это гиблое дело. Существует большая вероятность, что все закончится для нас плачевно. — сорвавшись с его глаз, одинокая слезинка скатывается по щеке и смачивает воротник его рубашки. — Ну так помоги мне, я хочу попробовать. — Еще одна слеза скатилась вниз, но он успевает словить ее на подбородке, смахнув тыльной стороной кисти. — Давай просто попробуем.       Каллен открывает рот, но не произносит ни слова. Ему не остается ничего, кроме как закрыть его опять.       — Во что бы там ни стало, если уже слишком поздно, — Дориан шагает ближе, — если я причинил тебе непоправимый вред, — тогда просто скажи, и я уйду. Но я хотел увидеть тебя лично.       Сбитый с толку, Каллен прикусывает губу.       — Я… ты… я не знаю.       Дориан сокращает между ними расстояние. Пальцами мягко очерчивает линию подбородка Каллена, проводит ими до завитка уха и убирает за него прядь волос. Его серые глаза смотрят ясно из-под опущенных бровей.       — Мы можем попробовать?       Каллен смаргивает. Ему это не послышалось.       — Дориан, я еще долго буду болен. И могу никогда не выздороветь. И все мои волосы повыпадают к чертовой бабушке.       — Знаю. — Он обнимает Каллена за бока и крепко держит. — Я знаю, и все равно хочу быть с тобой, когда это случится. Если ты позволишь.       То, что Дориан предлагает, ошеломляет. Никто не может назвать, что это значит; услышать такое предложение, о котором он даже и помыслить себе не мог. Каллен понимает, что глупо пытается ухватиться за любую причину, почему эта задумка — плохая.       — Я не хочу, чтобы ты себя чувствовал, будто я принуждаю тебя, потому что я…       — О, поверь, — перебивает Дориан, — мои мотивы едва можно назвать благородными. Они всецело эгоистичны. Не имеют ничего общего с обязательствами, а только с тем, чего я хочу. — Их взгляды встретились. — Тебя.       Неправдоподобность, явная неестественность происходящего сбивает с толку. Каллен может только запинаться, выдавливая из себя ответ:       — Я… ну…       — У меня есть условие.       Каллен согласно кивает.       — Ты должен быть абсолютно честен со мной во всем, что касается твоего лечения. Если я буду с тобой, буду иметь с этим дело, — он задумчиво касается кончиком языка уголка рта, и фыркает, — тогда я должен точно знать, что происходит. Показатели крови, уровень токсичности, ради нашего блага я должен быть в курсе всего, что касается твоего здоровья. Больше никаких секретов. Прошу.       Разглашать грубые подробности — не в натуре Каллена. В будущем появятся дни, когда это будет сродни пытке. Но он кивает раз, а затем ещё раз куда уверенней. Если они хотят пройти через это вместе, такая честность будет справедливой.       — Это будет честно, — говорит Каллен. — Я никогда… В моих планах не было врать тебе. Прости, что не сказал раньше.       — Знаешь, — Дориан вздохнул. — Я думал над этим, и скажу, что мне не жаль. — Он берет Каллена за руку. — Если бы ты сразу сказал, то я бы, наверное, здесь не стоял, и… именно здесь я и хочу быть сейчас. — Вычерчивает пальцем полукруги на его кисти. — Да, согласен, я бы хотел, чтобы ты не болел, но не потому что я просто так хочу. Не потому что не хочу помочь тебе пережить эту болезнь. Только говорю, что это больно, думать, что тому, кто мне небезразличен, больно. И я бы хотел, чтобы ты не болел. — По его щеке снова скатывается блестящая горошина, он тихонько смеется себе под нос. — Прости, я совсем не помогаю.       Горло Каллена сдавило. В глазах защипало, и он прячет лицо в ложбинке шеи Дориана. Все, что он сказал, все, что сделал и готов сделать — гораздо больше той щедрости, которую заслуживает Каллен.       — О, — он вытирает слезы. — Твой подарок.       Уйдя в маленький кабинетик рядом с входной дверью, он возвращается с подарком.       — Поздновато, и, как по мне, пресновато. Я хотел отдать тебе на прошлой неделе, но… — оба понимают, чем все кончилось.       Дориан шагает ближе и принимает подарок, он поднимает его на свет.       — Я заметил, что у тебя три таких стоит на подоконнике и подумал… — Каллен откашлялся. — Я хотел взять такую, у которой много закрытых бутонов, но они, ну, они цветут только неделю.       — Орхидеи любят холодные ночи, — говорит Дориан, рассматривая цветки.       — Она маленькая, но как по мне окрас запоминается. — Пальцами Каллен снова невольно зарылся в волосы на затылке, и быстро убрал руку, когда понял, что делает. — Если… если тебе нравится другой цвет, то я могу…       — Каллен. — Дориан замолчал, отставив цветок в сторону, и обнял его. — Успокойся. Он красивый. Спасибо.       К ним пришла Титания после смотрин, смотрит на них так, будто не понимает, что они делают. Ей давно уже пора спать, вспоминает Каллен. Эта неожиданная поездка точно сбила её с толку.       — У тебя была уже химиотерапия? — интересуется Дориан. — Или я пропустил?       — Сегодня была.       — О боже, а я вот взял и заявился без спросу в такой час, прости. Пожалуйста, отошли меня обратно, если плохо себя чувствуешь. Мне не обязательно оставаться.       — Нет, нет. Я устал, но чувствую себя хорошо. — Дориан теплый. От него исходит слабый запах дезодоранта, вперемешку с потом от переживаний; он весь как на иголках. Это приятный человеческий аромат. — Оставайся, — говорит Каллен. — Уже поздно, и я… буду рад, что ты со мной.       Дориан сильнее прижимает его к себе. Он все так же плачет и Каллен успокаивает его, ласково перебирая ему волосы.       — Тогда пойду заберу вещи с машины, — тихо произносит он.       — Ты… взял с собой вещи?       Дориан рассмеялся, все ещё плача. Он прижимается носом к груди Каллена.       — Я наглый в этом плане.       — Знал, что я не смогу отказать, да?       — А кто вообще может, — отвечает он, ухмыльнувшись. Но ухмылка быстро померкла. — Нет, на сама деле я ожидал, что меня пошлют. Но я надеялся оспорить решение, разбив лагерь у тебя в гамаке.       От самой мысли Каллен невольно смеется.       — Ты бы там замерз. У тебя жира мало, для таких холодов.       — Ну, тогда бы меня грела Титания.       Вот так картина.       Дориан уходит в темноту и возвращается с небольшой сумкой на плече.       — Ну так, сколько конкретно у тебя розовых трусов?       Каллен опускает взгляд на свои когда-то белые, но теперь розовые трусы.       — Не поверишь: это случайность, — говорит он. — Я не силен в стирке.       — А у тебя много красных футболок, не так ли. Такое стоило ожидать.       Они поднимаются наверх, здесь есть еще одна маленькая ванная и гардеробная, остаток этажа заставлен кроватью и шкафом. Дориан вытягивает шею, чтобы рассмотреть наклонные белые деревянные потолки и огромное открытое окно. Сквозь занавески из него дует прохладный ветерок.       — Мне нравится твоя спальня, — замечает он. — У окна бы, правда, поставить еще кресло, и будет чудесное место, чтобы читать.       Несколько минут перестановки, смены постельного белья — и комната готова для двух мужчин и собаки. Каллен залезает в постель, а Дориан чистит зубы и вскоре присоединяется к нему. Они даже подзывали к себе Титанию, пока она, наконец, не соглашается, свернувшись калачиком и водрузив голову Каллену на ноги. Простыни нагрелись быстрее от их тепла, даже несмотря на прохладный воздух, наполняющий комнату.       — Здесь так тихо, — шепчет Дориан. — И темно.       — Далеко от города. — Каллен сдвигает ногу так, чтобы она прилегала к ноге Дориана. Он уткнулся ему носом в голову, дыша им.       Содрогнулись, Дориан жмется к нему ближе.       — Вечно забываю, каково это.       Некоторое время они молчат. Засопев, собака грызет, вычесывая, одну из передних лап, а после довольно растягивается, совсем как щенок.       Дориан залез рукой Каллену под футболку, он оглаживает большим пальцем мягкий пушок на животе.       — Уверен насчёт этого? — спрашивает Каллен. Та же неуверенность продолжает изъедать ему мозг, он уверен, что ничто не даст ему гарантию, но все равно спросил.       Дориан отвечает не сразу.       — Нет, — проговаривает он. — Но… меня это не беспокоит.       — Как это?       — Я не уверен так же, как и в любых других отношениях. Интуиция у меня хромает, но даже мне ясно, что… — Дориан кладет голову Каллену на плечо. — Это что-то стоящее. Не скажу, что это верняк, потому что это будет ложью, но… — он прижал ладонь к груди Каллена и сжал пальцы в кулак. — Можно я буду с тобой предельно откровенным?       — Можешь.       — Те первые два вечера, что мы провели вместе, они не были какими-то особенными. Но казались как… — он мотнул головой, — как сдвиг тектонических плит. Не то, чтобы ты всегда был рядом, но как будто те наши моменты растягивались на часы. Как будто то, что мы независимо друг от друга пришли к этим обстоятельствам, было самым лучшим решением для каждого из нас до этого конкретного часа в наших жизнях. Не знаю, как ещё описать.       — Так ты говоришь, что… нам суждено быть вместе? — проясняет Каллен.       — Нет! Боже, нет, все не настолько слащаво. Особенно учитывая твое здоровье, я бы ни за что так не сказал. Я говорю о вероятности. Физика, столкновение атомов… Вся та космическая чепуха, которая проносит нас сквозь пустоту по молекуле за раз.       Уголки рта Каллена предательски дрогнули в улыбке.       — Судьба, значит.       Дориан тяжело вздохнул.       — Только если обещаешь не говорить этого на людях.       — Ну а как ещё мне это называть?       — Случайность? Интуиция? Нет, это тоже не то. А как насчёт… старой доброй удачи?       У изножья кровати вздыхает Титания. Она хочет спать, а люди такие сложные. Каллен зарывается носом Дориану в мягкие непослушные волосы.       — Конечно, — соглашается он. — Пусть будет удача.       Каллен просыпается первым. Дориан укутался ещё одним одеялом, он почти что подмял под себя собаку, растянувшуюся на свободном месте в постели. Ему удалось выскользнуть незамеченным, хотя Титания все равно поняла, что он проснулся. Ее хвост слабо замахал, но девочка так и осталась лежать. Незнакомая обстановка, пожалуй, слишком сдерживает, чтобы пойти за ним. Или она просто знает, что завтрак ей даст человек, мирно сейчас посапывающий рядом.       Внизу он включает чайник. С тех пор как начал химиотерапию, кофе для него стал слишком горьким, но когда Андерс прознал о его диагнозе, то передал ему через Хоука пакет сушеных листьев зелёного чая. Вкусно и хорошо переносится.       Каллен сидит, греясь в лучах вышедшего солнышка, на заднем крыльце, когда на улице появляется собака, а сразу за ней выходит Дориан. Одетый в теплый вязанный свитер Резерфорда, — должно быть, замерзнув, заглядывал к нему в гардеробную, — он ерошит Каллену волосы и идёт на лужайку, чтобы убрать за Титанией.       После этого он исчезает в доме, чтобы вымыть руки, и возвращается с чашкой чая. Титания водрузила свою изящную морду Каллену на колени, и тот гладит ее по голове, пока ей не надоело и малышка не убежала дальше играться во дворе. Легко забыть, что она всё ещё юна. Собака полностью погрузилась в возню с палкой, а Дориан только мотнул головой.       — Подумать только, я сам пустил ее в свой дом.       — Ты пускал и хуже нее, — Каллен указывает на себя.       Зычно рассмеявшись, Дориан наклоняется со стула и целует Каллена в висок. Его рука покоится у Каллена на шее, а пальцы теплые от чашки с чаем.       Они сидят в уютной тишине и наблюдают за проделками собаки. Наконец малышка устала, извалявшись в траве, и растянулась на ней чтобы поспать.       — Дориан, если… Если ты когда-нибудь захочешь все закончить, то, пожалуйста, просто скажи. Не держись меня только потому, что тебе меня жалко.       По двору носятся несколько маленьких птичек, громко щебеча. Дориан не двигается, не говорит ни слова. Наконец, он ставит чашку на стол и, наклонившись через подлокотник стула, неловко приобнимает Каллена.       — Почему мне тебя будет жаль, если у тебя такой сногсшибательный, умный парень? — шепчет он.       Каллен фыркает.       — Я серьезно.       Дориан гладит Каллена по спине и отклоняется назад.       — Если придет время, то… обещаю, что не буду молчать. Но даже если это так, я все равно сделаю для тебя все, что в моих силах. Ты друг. Я хочу помочь. — Он берет чашку и делает большой глоток. — Что скажешь?       Каллен только вздыхает, смотрит в свою полупустую чашку. Не может заставить себя сказать и пары слов, что редко бывало, чтобы так все гладко заканчивалось, что не бывает так просто, как хотелось бы.       — Давай пока не будем об этом думать, ладно? — настаивает Дориан, пожав ему плечо. Знаешь, то что я по-прежнему кое-кого люблю даже после того, как он уснул и обслюнявил меня, уже похоже на крепкий союз.       — Мы с собакой, вижу, похожи, на это намекаешь, да? — проговаривает с крохотной улыбкой Каллен.       Дориан расхохотался и запустил пальцы в густые кудри на затылке Каллена.       — Оба ласковые и нежные. А ещё добросовестные.       Они сидят, греясь в лучах утреннего солнца, только-только набирающегося сил и жары предстоящего дня. На улице потрясающе, и даже кропи сейчас мелкий дождик, а все вокруг заволокло бы густой пеленой сизого тумана, Каллену бы все равно было хорошо. Надежда греет ему сердце сильнее солнечного света. Она не спасет его, но успокаивает. Позже, когда чувства берут верх над разумом, он прячет лицо Дориану в плечо, закутанное в одолженный свитер, и проводит пальцами по его только появившейся черной щетине на щеке.       — Знаю, — тихонько говорит Дориан. Он прижимает его к себе поближе. — Я знаю. Я здесь.