О ворованных собаках и плохих мальчиках.

— Так... И что я должен делать? Лупить тебя плёткой и говорить, что ты плохой мальчик? — О господи, ты невыносим. /// Пристрастия Кэйи никогда не являлись чем-то секретным, а скорее даже были достоянием общественности из-за постоянных шуток на тему секса, уместных и не очень. Более близким людям известно также, что шутки его — не просто шутки, а самые настоящие эротические фантазии. И только один Дилюк знает, как часто он эти фантазии воплощает в жизнь, гуляя по БДСМ клубам раз в пару месяцев в обязательном порядке, где тратит на своё хобби просто огромные деньги. Которые потом усердно отрабатывает ночными сменами в винном магазине. Безрассудный и безответственный. Дилюк всегда считал, что прекрати он присматривать за Кэйей — тот напорется на ржавый гвоздь, подхватит столбняк и подохнет тем же вечером. Или помрёт от язвы желудка, питаясь одной лапшой и кофе, что не менее вероятно. Кэйа на подобные заявления только иронично смеялся, мол "да, конечно, ты незаменим", скрывая под слоем кривляний искреннюю благодарность. — Если ты думаешь, что я буду тебя ругать, то вынужден тебя разочаровать. Я не твой папочка. Кэйа пьяно ржет, до слез, до подогнувшихся колен, хватаясь за угол тумбочки, потому что: — Дилюк, — приступ смеха эхом разносится по коридору, — это так печально. В этом мире все так зыбко и изменчиво, так иллюзорно и ненадёжно все, во что мы вынуждены верить, но в чем Дилюк никогда не сомневался, не сомневается и не будет сомневаться — Кэйа идиот. Они знакомы с детства: один двор, одна школа, но разные классы, один институт, и вот сейчас — одна квартирка-студия недалеко от метро, откуда на учебу быстрее. Дилюк чихает: грёбаная пыль. В чём он ещё уверен, так это в том, что в последнее время идиотизм Кэйи вышел на новый уровень. Он стал в разы более раздражающим. Мало ест, много пьёт, в дни, когда нет ни изматывающей работы, ни занятий в универе, он шатается с сомнительными людьми по сомнительным местам. Он не закрывает окно на ночь, морозя и себя и Дилюка, а заболев, не лечится. Он влезает в драки и переходит на красный, специально на красный. Дилюк его ловит за воротник, оттаскивает с проезжей части и ворчит. — Застегнись. Недавно только переболел. А тот только ехидно улыбается, ещё сильнее оголяя ключицы. — Нравится? Поэтому Кэйа идиот. И заботу (даже в мыслях бывает тяжело признавать, что поступки Дилюка — это забота. Зато Кэйи поступки признать абсурдом получается разочаровывающе легко) не ценит, а только больше провоцирует. На что? Дилюк вот не идиот и прекрасно понимает, что тому нужен не пряник. Был у него уже опыт с ценителями хорошей трёпки. Самого впечатлившего звали Тартальей, вот тот любил побои больше мамы с папой, и позволял Дилюку всё. Буквально всё. Насчёт менталочки Тартальи вопросов не возникало, там все настолько печально, что Дилюк в итоге заставил его — насильно заставил, шантажом и угрозами — пойти к психотерапевту. И даже оплатил первые пару сеансов в честь увядающей любви. Но по Тарталье он не скучает. Он видел его твиттер, тот цветет и пахнет, встречаясь сейчас с каким-то гробовщиком (вообще-то он кем-то другим работает, но Дилюку было неинтересно разбираться), постит мотивационную хрень и стримит майнкрафт. Иногда Дилюк, как сейчас, вспоминает о нём и задаётся вопросом... Перестал ли Тарталья так ненавидеть себя? И сменился ли с этим вектор его предпочтений? /// На самом деле это довольно забавно, наблюдать за Кэйей и его попытками привлечь внимание Дилюка. Опасно, да, раздражающе до зубовного скрежета, но забавно. Хотя когда ему вдруг посреди ночи звонят из полицейского участка, становится уже не до смеха, потому что Кэйа у кого-то что-то украл, но потом передумал и вернул, чёрт возьми. Идиот. И приходится на такси ехать на другой конец спящего Мондштадта, с трудом подавляя желание хорошенько проехаться по его роже. А потом он эту рожу видит и вся злость как-то неожиданно тает. У Кэйи синяк на скуле наливается цветом спелого винограда и такая вина во взгляде, что хочется добавить ещё. Ладно, возможно, ещё хочется по голове потрепать, сказать что-то ободряющее, ведь за правое дело боролся. Он увидел как мужик какой-то собаку бил и за поводок дёргал с целью просто сделать больно, разозлился, украл ночью эту собаку с чужого двора ("— Он ее даже в дом не пускал, представляешь, Дилюк? — возмущался он по ту сторону решётки, — А она скулила, синяки по всему телу..."), потом вспомнил, что не то что о собаке, он о себе-то позаботиться не может, ходил с псом подмышкой туда-сюда по площадке и продумывал речь-оправдание для Дилюка. Наверняка что-то вроде "это подарок. От чистого сердца". Как будто одного Кэйи в квартире было недостаточно. Там-то его и поймал хозяин. Они помахались немного, но прохожие вызвали полицейских, которые с ситуацией Кэйи особо разбираться не стали, а просто увезли в обезьянник, отсыпаться в культурном обществе пьяных дебоширов. И, что весьма прискорбно, без собаки. Дилюк, конечно, вопрос уладил. "Смотри-смотри, Кэйа, как решают проблемы взрослые люди" — говорил весь его вид. Кэйю выпустили, дали ручку, бланк, катать заяву ответную. Позже на улице, когда шум редких мимо проезжающих машин перебивал шелест крон, когда делили последнюю сигарету на двоих ("— Ты же не куришь... — Это чтобы тебе меньше досталось"), Дилюк, зевая, вдруг решил задать волнующий вопрос: — Почему ты чувствуешь себя виноватым? Он видел это в чужом лице. Нет, Кэйа точно не считал, что поступил неправильно, воруя несчастное животное. Тут что-то другое. Тот замялся. Скрыл глаза за челкой. — Ты не обязан так со мной нянчиться. И приезжать не стоило. С утра приехал бы начальник, и я бы объяснил ситуацию. Что-нибудь бы точно придумал. Дилюк думает, да ничего бы ты не придумал, только зря время бы потратил да ещё и штраф выплатил. Но вслух не говорит. Он хотел бы сказать, что его всё это не раздражало, но не мог. Кэйа был прав, спать хотелось ужасно. Но ещё хотелось стоять вот так рядом, смотреть, как чернота неба постепенно рассасывается, как появляются первые намеки на рассвет. Красочно, свежо, спокойно. — Может, нам и правда не помешает завести собаку. Тогда ты почаще будешь дома. Наверное. Это "наверное" попадает точно в цель. Брови Кэйи поползли наверх, а на лице вновь извинение. Дилюк фыркает, мягко улыбаясь. — Все хорошо. Я не злюсь. — Лучше бы злился... /// В итоге они все равно приходят к этому. Дилюк не считает себя таким уж садистом, но знает, как ощущается эта роль. И как прекрасно она помогает сбросить напряжение. Он не фанат боли, но он точно фанат тех, кто получает удовольствие таким извращённым способом. Это будоражит кровь, очищает мысли. Абсолютная концентрация. Есть только он, Кэйа и кожаный ремень, проходящийся по его спине. Но началось все иначе. Кэйа все так же пошло шутил, глупо смеялся, запирался в ванной чтобы поплакать, но дома он теперь действительно почти не появлялся. Дилюк злился, срывался на него за очередную выходку с демонстративно подорванным здоровьем. Говорил, ты заслуживаешь лучшего, прекрати над собой издеваться. Пожалуйста. А тот только смеялся: ты же знаешь, что мне это нравится. И тушил сигарету о мягкую кожу запястья, где уже красовались десятки подобных меток. И однажды Дилюк вдруг выдал: — Ты постоянно платишь деньги за то, чтобы тебя связали, побили и выебали, в то время как я могу сделать это совершенно бесплатно. Разглядывая чужое лицо долгим задумчивым взглядом, Кэйа всё-таки решает прояснить консистенцию рофла в чужих словах: — Чё, правда можешь? Дилюк на него не смотрит и словно даже игнорирует, складывая конспекты в рюкзак. На брелке птица феникс, символ бессмертия, подаренный другом, очевидно, тоже бессмертным. Он думает о том, что же сподвигло его сказать подобную глупость, но брать свои слова обратно не планирует. У Кэйи вся шея красная, но не от смущения, а от удушья. И Дилюк ненавидит это так сильно. Кто-то сделал Кэйе больно. Дилюк не знает, кто и насколько больно, но запястья обрамляют призрачные змеи верёвок, и он полагает, что достаточно, чтобы сегодня тот сиял довольной лампочкой. — Правда. Дилюк не считал, что Кэйа его. Кэйа свой и сам по себе. В его спектакле Дилюк скорее декорация, но такая, что стоит от начала до конца, не сменяясь в антракте. И все же, даже при отсутствии собственнических наклонностей, он не может спокойно смотреть на то, как кто-то неизвестный делает это с Кэйей. В голове постоянная тревога: а вдруг это будет слишком? Вдруг и без того сломленный Кэйа, придя однажды домой, залезет в горячую ванну зализывать следы своих похождений и сломается окончательно? Что тогда? Лучше бы ты был нормальным, думает Дилюк и тут же ругает себя за эту мысль. Детство Кэйи было покрыто мраком, а боль и насилие были тем, в чем он варился постоянно, впитывая их за правило. Как факт и непреложную истину. Как цену любви. И однажды, будучи уже взрослым, понял, что она, боль, для него просто необходима. Как воздух, как силы жить дальше. Дилюк и правда ненавидит это. А заодно и свое бессилие. Он был с ним тогда, беспокойно шныряя по коридорам больницы, где маленький Кэйа слег с черепно-мозговой, в поисках нужной палаты, был с ним, когда тот, напившись, заливал слезами чужую рубашку и каялся в своей отвратности, мерзости и грязи. Звал себя никчёмным и ничего не достойным, но тут же впивался пальцами, умоляя Дилюка никогда не оставлять его. Быть рядом, быть безмолвной защитой от бесконечной душевной боли, защитой от главного своего врага — самого себя. — Иногда мне кажется, что реши Мастер убить меня во время сессии, я бы не стал сопротивляться, — говорил Кэйа совершенно бесцветным голосом, в котором не осталось больше истерики. Дилюк ловит приступ крупной дрожи от покорности в его словах. И совершенно не доверяет этому больному ублюдку из клуба. Он был с Кэйей тогда, будет и сейчас. Нежно, спокойно, доверительно. Он по-настоящему восхищается им, расстёгивая чужую рубашку пуговица за пуговицей. Свет приглушен, окно плотно зашторено — не хватало ещё какой-то луне увидеть Кэйю таким — на кровати веревка. С волос парня под ним капает вода. И в голове только непонятной вспышкой "обнятьобнятьобнятьобнять", но тело предательски претендует на большее. — Дилюк... Столкновение взглядами и оба загипнотизированы. Дилюк это кто?.. — Если ты будешь таким мягким, я ничего не почувствую, — тихо сообщает Кэйа и тянет руку к чужому лицу. Тело его под Дилюком горячее, а руки напротив едва ли льдом не покрылись. Дилюк перехватывает их, не позволяя прикоснуться к себе, и сжимает сильно, занося над головой. Кровоснабжение, вспоминает он, и фиксирует конечности первым аккуратным безопасным узлом. Петля проходит через изголовье кровати. Возвращается. Снова и снова веревка связывает себя прочными узами шелка с холодным металлом и струится дальше. По плечам, по груди. Кэйа выглядит превосходно. Лоб покрыла испарина, он тяжело дышит и выглядит сейчас таким трогательно-слабым. Но поймав взгляд Дилюка, ухмыляется, мол все нормально, не ссы ты. Дилюк и не ссыт, он зависает только от этого восхитительного контраста темной кожи с белой веревкой. Уже одного этого достаточно, чтобы возбудиться. Вставал ли у него на друга до этого? Возможно. Не важно. Сейчас не важно. Дилюк делает красивый узел на груди, венчающий его работу, и спрашивает: — Не жмёт? Кэйа нетерпеливо глаза закатывает. — К сожалению, не жмёт. Дилюк чувствует в себе толику раздражения и хватается за это чувство, развивая его до размеров достойных этого мазохиста. Верёвка плотно прилегает к коже в особо чувствительных местах. Он полностью обездвижен. — А так? — на шее застёгивается ремешок ошейника. Застёгивается долго и не так изящно, как хотелось бы, но стоит отдать Дилюку должное, на этот раз Кэйе действительно больно. Он начинает быстро поверхностно дышать. И, о наконец-то, на его красивом лице то самое, покорное выражение. — Так уже лучше, — шепчет он, потому что на полноценную речь дыхания уже не хватает. Дилюк снова оценивающе смотрит: не погорячился ли? И приходит к выводу, что в самый раз. Он садится между чужих ног, мягко оглаживая кожу. Ведёт по груди, широким жестом мажет по животу, притягивает к себе за бедра. Спинка кровати издает возмущенный звук, а Кэйа вздох. Лицо его покраснело, а глаз неотрывно следит за чужими действиями. Прикосновения губ по груди кажутся ему такими приятными, но... недостаточно. Он тихо шепчет чужое имя и взглядом просит чего-то, что Дилюк безошибочно интерпретирует как "прекрати эти нежности". Кусает чувствительную кожу внутренней стороны бедра. Отпечаток его зубов моментально краснеет и хочется, как же хочется его облизать. Дилюк не видит причин сдерживаться. Он кусает снова, на это раз в плечо, не прекращая оглаживать напряжённые бока. — Так... И что я должен делать? Лупить тебя плёткой и говорить, что ты плохой мальчик? — решает вдруг пошутить Дилюк. — О господи, ты невыносим, — хрипло смеётся Кэйа, они оба прекрасно знают, что делать. — Там где-то был стек. Приступай. И вдруг решает добавить: — Лучше уж хорошим. — Что? Кэйа пытается привычно спрятать глаза за челкой, но мало того, что это неудобно, так и партнёр его сегодня слишком внимательный, нет никаких сомнений, что Дилюк так просто теперь не отстанет. Кэйа решает пропустить весь этот процесс вытягивания из него информации и прямо заявляет о своих желаниях. — Лучше хорошим мальчиком. Голос сипит и срывается, но Кэйа держится уверенно. Дилюк даже немного жалеет, что решил разрядить обстановку дурацким вопросом. Он ведь был таким послушным... — Тогда будь хорошим мальчиком и подержи это. В рот проникает кляп и Кэйа охотно сжимает его зубами. Он не очень любит кричать во время секса и всегда прописывает это отдельным пунктом в договоре, когда приходит в новый клуб. Дилюк нашаривает длинный черный стек в коробке — боже, Кэйа хранит это все в их общей комнате, — и интригующе водит им вдоль чужого тела, накаляя ожиданием. Иногда стек отрывается и Кэйа ждёт удара, но... ничего не происходит. Дилюк просто продолжает гладить его по смуглой коже и улыбается с каким-то плохо скрываемым вызовом. Мучитель. Надменный. Как же Кэйе нравится эта его теневая сторона. До дрожи и искр в воздухе. Не успевает он додумать эту мысль, как плоский конец стека бьёт по чувствительной коже живота и Кэйа только и может, что промычать в кляп. Удар совсем несильный, но ощущается яркой, до одури приятной вспышкой. Растекается от напрягшегося пресса по всему телу. Кэйа хочет ещё. Сильнее, больше, повсюду. Дилюк читает это в выражении его лица. Очередной удар. — Ты такой красивый, знаешь? — шепчет Дилюк, наклоняется к чужому лицу и убирает прядь волос за ухо, чтобы видеть всё. Каждую ресничку, каждую родинку, каждый блик в залитой светом ночника радужке. Ловить каждую эмоцию, каждый вздох, залезть под кожу и слушать чужие мысли, нашёптывая свои, утешающие. Кэйа сейчас единственный, кто раздет, но Дилюк и в одежде чувствует себя перед ним таким уязвимым, открытым, сдавшимся. Он проводит пальцами по чужим горячим щекам, заглядывает в не скрытый медицинской повязкой глаз, ловя в нем свое отражение. Да-да, позже Кэйа наверняка возмутится этой его слащавости, но пока у него во рту кляп, почему бы и нет? Но Кэйа и не думает возмущаться. Он трётся лицом о чужую большую ладонь совсем по-кошачьи и ждёт продолжения. Дилюк больше не собирается морить его ожиданием. Он раздумывает о том, чтобы ударить Кэйю по лицу, зная, что тому это наверняка понравится, но быстро отметает эту идею. Это уже слишком, так его баловать. Серия болезненных шлепков рассыпается по груди и ляжкам, последние отчего-то особо сильные. Старательные. И парень вздрагивает, выгибаясь навстречу. Дилюк улыбается, вынимая кляп. Он хвалит: — Ты молодец. — Мх... Глаза напротив окончательно заволокло мутным возбуждением. Дилюк понимает, что именно это состояние так нравится Кэйе, и решает не отвлекать его разговорами. Только ласково просит раздвинуть пошире ноги и целует в коленку, когда тот его слушается. Он выливает достаточно смазки, чтобы не было больно, но движения его пальцев внутри жёсткие и не терпящие возражений. Кэйа уже подготовил себя в душе, поэтому процесс не затягивается надолго. Дилюк не утруждает себя снятием рубашки, проникает внутрь одним резким толчком, и Кэйа, звучно простонав, выгибается. Кровать под вытянутыми руками издает жалкий звук, и ему кажется, что это его жалкий звук, поэтому он, тяжело дыша, пытается попросить кляп. Но его перебивают. — У тебя потрясающий голос, Кэйа. Почему ты никогда не поёшь? — раздается жаркий шепот над ухом. — Слуха... Нет, — отвечает он, недоуменно глядя снизу вверх. Не сарказм. Не попытка отмахнуться. Он может, но не хочет заткнуть ему рот. Неужели ему и правда нравится? И все мысли благополучно покидают голову, когда Дилюк начинает двигаться. Кэйа чувствует себя так ужасно хорошо. Он весь — один натянутый нерв, с головы до ног эрогенная зона. Все его существо концентрируется в этом моменте, а потом вдруг взрывается, рассыпается пылью по разным углам комнаты на особо сильных толчках. Он мечется, пытаясь не то вырваться, не то просто за что-то зацепиться. Веревки натирают кожу, даря дополнительную стимуляцию, а голова идёт кругом от нехватки кислорода и сдавленной шеи. Саднящая кожа с расцветающими пышным цветом синяками и руки Дилюка везде-везде-везде. Кэйа чувствует как умирает и возрождается прямо сейчас. Кто бы знал, что если быть достаточно жалким, тебя полюбят. Дилюк, конечно же, будет ругать его за подобный ход мыслей, но это даже хорошо. Это правильно. Всё нормально. Если Кэйа вообще способен на что-то нормальное. Он чувствует себя на вершине, чувствует себя в безопасности в этих руках, когда всхлипывает и кончает чуть раньше Дилюка. Тот подводит себя к оргазму руками. Стягивая с него путы и расстёгивая ошейник, Дилюк вдруг ясно понимает, что любит. Без обид, без ревности, без желания подчинить. Он растирает чужие затёкшие запястья, разрабатывает кисти рук, укладывает Кэйю удобнее и, видя, насколько сознание его находится где-то не здесь, насколько боль и удовольствие обрубили ему любую связь с реальностью, заботится о том, чтобы принести стакан воды и влажное полотенце. Когда тот немного приходит в себя, Дилюк уже убрал все веревки и обтер его от пота и прочих жидкостей. Сил на душ нет ни у одного из них. — Ты был таким умницей сегодня, — он треплет чужие влажные волосы и дарит очередную мягкую улыбку. Без чувства собственного превосходства, но с безграничной нежностью. — Очаровательно. Кэйа с молчаливой благодарностью принимает похвалу и стакан воды. Он выпивает её залпом и Дилюк порывается принести ещё, но не успевает и шагу сделать, как его тянут обратно. Слабо тянут, почти без давления, но он видит в чужих глазах потребность и, ну конечно же, остаётся. Кэйа сильный. Он пережил так много дерьма, но до сих пор жив и не сломлен. Когда-нибудь Дилюк расскажет о том, как сильно он им восхищается. Но, понадеявшись на спокойный сон в чужой постели, раз уж Кэйа совсем вымотан, он сильно недооценил умственный потенциал этого парня. — Переходи на темную сторону, — хихикает тот, уткнувшись в чужую шею. Ему вообще есть чем дышать? Дилюк никак это не комментирует. Все глупые шутки — завтра. Но Кэйа так не считает. — Так мы... теперь встречаемся? — Ни за что. — Ну пожалуйста? — Где твое самоуважение? — Я люблю тебя. — Спи. Дилюк только сильнее прижимает к себе тело друга (правда что ли?) и, чувствуя себя как никогда удовлетворенным, погружается в сон. — Поехали завтра на пляж, ты слишком бледный, — вновь спустя пару минут разбивает тишину отвратительно бодрый голос из под одеяла, резко вырывая Дилюка из приятного забытья. — Кэйа Альберих, — начинает злиться Дилюк. Получается не грозно, как планировалось, а хрипло и сонливо. Он решает продемонстрировать свое желание общаться, отвернувшись, но слышит позади только испуганный шепот "не уходи". Он вздыхает, хватаясь крепко за чужую руку. Им ещё столько нужно обсудить. Но не сейчас. Сейчас он только переплетает их пальцы и шепчет, закрыв глаза: — Спи. Не уйду.