О ворованных собаках и плохих мальчиках.

Дилюк помнит только 2,5 случая, когда он сам доводил Кэйю до слез. В первом случае он был виноват только косвенно. Детьми они увлеченно исследовали территорию своего района, желая обойти его полностью, покорить каждую вершину, встречающуюся на пути, будь то фонтан на площади или высокое дерево цуйхуа недалеко от школьного стадиона. И не рассчитали силы, когда полезли через ребристый забор, ограждающий какую-то старую церковь. Кэйа тогда ловко спрыгнул на землю и призывал Дилюка повторить. Не бойся, это легко, подбадривал он с земли. И не отличающийся особой грацией Дилюк плюхнулся следом, сильно повредив лодыжку. От неожиданной боли и страшного хруста по лицу ребенка потекли слёзы, но тот постарался их поскорее стереть и подняться, что получалось откровенно плохо, с переломом-то. Кэйа же тогда так переживал, так винил себя в произошедшем, что ревел за них двоих. И успокаивать приходилось уже его. Второй был в старшей школе: нелепая шуточная драка, переросшая в настоящий махач, разнимать который были вынуждены их общие друзья. Он тогда основательно заехал другу по носу и Кэйа не смог сдержать рефлекторных слёз. Все было взаправду, с обвинениями, которые уже и не вспомнить, ощущением предательства и упавшего неба на землю. Дилюк тогда было решил, что больше они не друзья и их дороги навсегда разошлись, но помирились оба также внезапно, как и поругались. Третий раз случается сейчас. По красному от напряжения лицу Кэйи текут горячие слезы. Они прячутся где-то в разметавшейся по подушке шевелюре, уже не впитываясь в черную шёлковую ленту, скрывающую от него этот мир и скрывающую его от этого мира. Брови его изогнуты в выражении плохо скрываемых страданий, а тишина то и дело разбавляется всхлипами. Когда Дилюк заявил, что им нужно поговорить, он был серьезнее, чем когда-либо ещё. — Поговорить? О чем? Ты всё-таки решил со мной встречаться? Кэйе неловко. Он привык лишь к языку тела, к освобождающей от внутренних конфликтов боли, привык скрывать свое состояние до последнего, пока не придавит. А потом нырять в стакан с чем покрепче, ища спасения в алкогольном дурмане. Способность противостоять стрессу — не его сильная сторона, обхождение и решение проблем — тоже. Избегание — вот его фишка. Аккуратно дезориентировать противника, свести все в шутку (чем похабнее, тем лучше), сменить тему, пропасть из поля зрения... — А ну стой. Его ловят за рукав длинного вязанного свитера и прижимают ко входной двери. Отступление невозможно, остаётся только прикинуться дурачком. — Ооо, ты так по мне соскучился, что уже не можешь держать себя в руках? — ухмыляется Кэйа, поправляя слетевшую с плеча лямку рюкзака. Внутри, как всегда, пустота и сигареты — в рюкзаке — и возможно, пару монет моры на проезд. Быть вот так прижатым оказывается очень приятно, но Дилюк, зануда такая, с самым серьезным видом тянет его на диван. Сам садится рядом и берет подушку, перебирая пальцами кисточки на уголках и необычно вышитый орнамент. Волнуется. Кэйе не нужно напоминать себе о том, что Дилюк на его стороне — он всегда был там — но приходится напомнить, что они вроде как оба вскрыли карты ещё в тот раз, занявшись сексом. И что-то, какой-то подсознательный страх, смятение, неуверенность, не давали сейчас все разложить по полочкам и озвучить. — Ты мне нравишься, — начинает Дилюк. Он решает хотя бы сейчас не играть в цундере и говорить открыто — вот насколько он серьёзен. — Нет, вернее будет сказать, что я люблю тебя. Слышать такое оказывается неожиданно болезненно. Хочется закричать: "почему? За что ты можешь любить меня? Чем я подобное заслужил?" Кричать и доказывать, что он неправ. Что он ошибся, что он лжец и врать об этом очень жестоко с его стороны. Но говорит другое. — Дилюк, я... Пытается говорить. Но не подобрав нужных слов (ну вот же они, вертятся на языке, что-то там про "я тоже") стыдливо замолкает. — Не надо. Я не хочу вынуждать тебя признаваться в ответ. Не делай того, что приносит тебе дискомфорт. Не рядом со мной. Ощущать кожей взгляд алых глаз и слышать это почему-то ещё больнее. Кэйа глотает ком невысказанного обожания. Тогда после секса он признался в любви движимый лишь вспышкой эмоций. Но не потому что это неправда, просто при ясном сознании он не посмел бы поступить так смело, так безрассудно, не просчитав все риски и не заручившись как минимум ответным признанием. Подумаешь, громкие слова. Зачем они вообще нужны, думает позже Кэйа, пиная ржавый турник. — О чем ты хотел поговорить? — он приосанивается, прокашливается и выдает только что выдуманный бред, — Мне просто пора уходить. Во взгляде напротив мелькает что-то отдаленно напоминающее обиду, но моментально сменяется обычным покерфэйсом. — Иди. Подумаешь, громкие слова. Подумаешь, отпускает так легко, едва признавшись. Конечно, Кэйа тогда встал и ушел. Сбегать — единственный его талант и способ выжить. Но внутри снова ветра и грозовые тучи превращают сердце в кровавое месиво, как всегда при мыслях о Дилюке, но никогда до этого — так сильно. Настоящий шторм. Он выкуривает оставшиеся в пачке сигареты за полчаса и часть его кричит покинуть детскую площадку и вернуться к Дилюку, а другая, мерзкая его часть, шепчет: "ты знаешь, что может тебе помочь". Но после произошедшего мысли о сексе с кем-то помимо друга детства вызывают лишь отвращение. Прошлые связи, регулярные походы в тематические клубы за психологической разрядкой кажутся теперь не более чем осыпавшейся с турника краской. Чем-то уродливо ветхим, дешёвым, не имеющим и доли той ценности, трепета, с которым Кэйа вспоминает их единственную ночь. Он загоняется. Потом загоняется из-за того, что загоняется. Потом — потому что расстроил Дилюка. Снова. И все-таки возвращается домой. Где Дилюку удается вновь усадить его на диван. Мягко, как обращался бы с подобранным на улице котёнком, без пугающей серьезности во взгляде. Он уходит на кухню сделать им чай, на время оставляя Кэйю. Просто чтобы им обоим успеть собраться с мыслями. Чай сладкий, ароматный и хорошо согревающий после промозглой улицы, а ещё в нем что-то плавает, кажется, цветы. — Что ты туда добавил? — интересуется парень, не поднимая взгляда от белых лепестков в горячей воде. — Цветы апельсина. Сушеные. — Вкусно. — Ха-ха, ты что, их съедаешь? — А нельзя? Они ещё немного обсуждают чай. Кэйа делится, что хотел бы снова попробовать тот дорогой улун из Ли Юэ. Дилюк обещает заказать. Этот ни к чему не обязывающий бытовой разговор помогает расслабиться не хуже чая. Допив, Дилюк ставит кружку на пол и укладывается мохнатой головой на плечо Кэйи. Тот щекой прижимается к пушистым волосам цвета багрового агата и просто замирает в этом моменте. — Прости, что я сегодня сбежал. Опять. — Ничего, — слышится приглушённый ответ. Этим вечером они говорят. О чувствах, о перспективах, об ожиданиях друг от друга. Дилюк заверяет, что ничего ему не нужно, только бы Кэйа о себе заботился. Он говорит: — Тогда начнем работать над твоей самооценкой. Я не хочу быть для тебя последней надеждой, я хочу чтобы ты полюбил сам себя, — он переходит на шепот, — а я буду рядом, чтобы радоваться твоим успехам. Кэйю от подобных признаний снова шторм изнутри разрывает, а в голове полный сумбур и неверие. — Это типа как... Здоровые отношения, да? — Да. И все хорошее на этом заканчивается. Потому что "работать над самооценкой" — значит перестать вредить себе. Значит перестать наказывать себя по поводу и без, бросить курить и напиваться, восстановить режим сна и питания. Кэйа разглядывает свою руку в чужой ладони. Все эти метки, ожоги — не отпускающее его проклятие. Лечить душу заботой о теле... Как это в стиле Дилюка. Он говорит: хорошо. Но исполнять не торопится. Он все также пропускает еду, мало спит (сложно вот так сразу перестроиться!) и много курит. Тогда Дилюк придумывает кое-что получше. — Система поощрений. — И наказаний? — В твоём случае... Что-то среднее. В итоге первый день без сигарет заканчивается чем-то очень и очень приятным. Кэйа стоит на коленях, его руки мягкими наручниками скованы за спиной, а из одежды на нем только смятая голубая рубашка. Он заинтригованно рассматривает Дилюка, который роется в той самой коробке. По одним только его плавным движениям понятно, что вечер поощрений затянется надолго. Найдя нужное, он неторопливо подходит. — Лента? Ответом ему служит недвусмысленное "угум" и ожидаемо наступившая темнота. Дилюк поправляет чужую глазную повязку и волосы, аккуратно завязывает черный атлас на затылке и останавливает свои руки на смуглых щеках, немного поглаживая. И это прикосновение такой очевидный знак "я рядом". Чтобы Кэйа не потерялся вновь в этой темноте. — Чего бы ты сейчас хотел? — спрашивают у него. Мысли разбегаются. Без возможности видеть он вдруг очень ясно слышит и чувствует, не замечает как, задумавшись, начинает кусать свои губы. — М... Я хотел бы... — Не торопись, — останавливает Дилюк. — Подумай. — У меня только одна попытка? Дилюк замирает. — Конечно, нет. Это твой вечер, и я постараюсь выполнить всё. Кэйа усмехается. Обычно это он выполнял чужие приказы во время сессий. Отсоси, оближи ботинки и все в этом роде. И ему действительно нравилось быть униженным. Как жаль, что с Дилюком подобное не прокатит. — Поцелуй. Правда ведь. Они не целовались. В прошлый раз Дилюк ласкал и мучал его тело, но не его лицо. И это не ощущалось чем-то странным, это было так естественно, как и все, что с ним связано, так что никто из них даже не обратил на это внимание. Дилюк ничего не говорит, он опускается на колени рядом и просто целует. Чужие губы, оказывается, очень подходят его губам. Идеально, как частички пазла. Он целуется глубоко, старательно, не убирая ладоней с щек, и от одного только этого сознание Кэйи начинает медленно плыть. Так возбудиться от одного поцелуя... Кто бы мог подумать... — Мм... ещё я хочу отсосать тебе, — говорит он, когда они отстраняются друг от друга. Кэйа хотел бы целоваться ещё и ещё, но видеть в процессе лицо Дилюка кажется куда более важным, поэтому поцелуи — потом, в конце, без повязки. Дилюк снова ничего не говорит. Слышится щелчок пряжки и характерный "вжик" молнии. Чужая рука утягивает куда-то вперёд и парень понимает, что прямо сейчас стоит открыть рот. Он задевает головку языком и, немного сориентировавшись в пространстве, обхватывает ее губами. И конечно же, он не может видеть взбудораженный, восторженный взгляд Дилюка сверху, удовольствие которого волнами расходится от мест, где прикасается чужой язык. Кэйа решает продемонстрировать всё своё мастерство. Повести губами вдоль ствола, обвести языком основание головки, мазнуть по уретре. Подразнить. Резко насадиться до основания. Шокированный вздох где-то сверху служит хорошей наградой, но недостаточной. Он выпускает член изо рта, чтобы, тяжело дыша, попросить: — Не гладь. Сожми волосы. И снова насаживается. Дилюку не нужно повторять дважды, он с силой хватает его за волосы на затылке и сам задаёт темп. Внутри Кэйи мокро, жарко и член задевает ребристое нёбо. Приятно. Но парню снизу, кажется, приятно вдвойне. Он сжимает щеки, чтобы сделать пространство внутри ещё уже, и чувствует, что сам вот-вот кончит от болезненно тянущей за волосы руки. Он отпускает себя, наслаждаясь чужим руководством. Ведётся и выполняет. Дилюк громко дышит, отстраняет его от себя готовый уже сорваться, но нахмуренные брови Кэйи говорят о том, что этого делать не стоило, поэтому он возвращает чужой рот обратно на член и наконец кончает. Кэйа проглатывает всё, какой кошмар. Связанный, он все ещё сильно возбуждён. Дилюк сделает для него что угодно, чего бы он не попросил. — Ты такой умница. Такой старательный. Мне было очень приятно. Кэйа опускает голову, наслаждаясь поглаживаниями по волосам. — Спасибо. — Итак. Чего ты хочешь ещё? — Свечи, — отвечает так быстро, словно только и думал о них весь вечер. — Хорошо, где они? — Там. В коробке, в пакетике. /// И всё-таки нет, не жаль. С Дилюком не так, как с другими, с ним намного-намного лучше. Иногда слишком мягко, но отчего-то это не отталкивает. Кэйа переживал из-за того, что они могут оказаться сексуально несовместимы: он, такой извращённый, повернутый на боли, и Дилюк. Добрый, заботливый Дилюк, у которого даже за недовольством скрываются искренние переживания за других. Но сейчас он чувствует себя так хорошо рядом с ним, лучше, чем с кем-либо ещё до этого. Дилюк помогает ему не в философском смысле подняться с колен и укладывает на кровать. В этот раз на свою, на спинке которой нет никаких вырезов, чтобы прицепить к ним наручники. Но этого и не было в его планах. — Ляг на живот, — просит он и щелкает крышкой тюбика смазки. Кэйа немного удивлен тому, что Дилюк решил действовать по-своему, но с другой стороны это только радует. Приказы привычнее. И всё же, когда касаются его спины — легко, трепетно, отвлекающе, сквозь рубашку — Кэйа ощущает это куда сильнее, чем любую боль. Лёгкий дискомфорт от растяжки помогает не уйти слишком далеко в размышления. Позже Дилюк притаскивает домой пакет чупачупсов и раскладывает несколько штук на видных местах, объясняя это тем, что, захотев курить, Кэйа может погрызть сладкую конфету на палочке. Говорит, что по форме похоже. Кэйа долго и громко хохочет, а потом выдаёт: — А знаешь, что ещё по форме похоже? И этот метод оказался тоже рабочим. Чувствуя в себе непреодолимое желание вновь сорваться, Кэйа мчался к Дилюку с требованиями сделать минет. Тогда настала уже его очередь смеяться. Впрочем, недолго, лишь до тех пор, пока Кэйа не опускался перед ним на колени и смотрел этим своим просящим взглядом. И Дилюка каждый грёбаный раз в жерновах перемалывало от такого Кэйи, каким бы придурком по жизни он его не считал. Но все это позже. Сейчас чужие руки наконец освобождаются от наручников, а лицо поворачивается с немым вопросом. Дилюк ничего не говорит, только продолжает мягко гладить и внутри и снаружи. А потом помогает избавиться от одежды и поджигает фитиль. Все что доступно Кэйе — это звуки (пара коротких щелчков зажигалкой, тяжёлое дыхание у обоих, шорохи покрывала под ними), запахи (ароматизированная смазка, ментоловый шампунь Дилюка, так въевшийся в постельное белье, еле ощутимый запах воска) и чувства (трепетное ожидание, предвкушение, возбуждение, доверие и лёгкая неловкость) Все это сливается в одну хаотичную кучу, вязкую смесь, клубок цветных ниток, из которого Дилюк постепенно вытягивает по отдельности каждую мысль, каждое чувство, каждое движение, раскладывая их по полочкам. И Кэйа с удивлением замечает, что начинает понимать самого себя. Ожидание затягивается. — Дилюк, ты... — Сейчас-сейчас. Подожди. Сверху раздается тихий вздох. Он что, решил веселиться без него? — Я просто... Проверяю. Ну конечно же. Проверяет. Больно ли, насколько больно, как сделать так, чтобы было ещё и приятно. Налил себе воска на руку и оценивающе ждёт застывания. Кэйа грязно ругается в подушку. И тут же вскрикивает от первой пробной капли на спине. Дилюк не даёт ему времени на облегченный вздох и тут же льет воск каплями вдоль позвоночника, заставляя вздрагивать, шипеть и выгибаться. — Ты в порядке? — Я уже и... забыл, какой ты дотошный, — решает провоцировать Кэйа, но голос дрожит, а дыхание сбито. Провокация никого не впечатляет. Но Дилюк улавливает этот "я не настолько слаб"-посыл и продолжает плавить воск. Он быстро осваивается, понимает под каким углом держать свечу, чтобы не капать слишком часто и капли не были слишком крупными, застывающими долго. Начинает выводить симметричный узор из красных потёков. Вряд ли Кэйа чувствует, но Дилюк рисует именно крылья. Большие горячие крылья красного феникса на чувствительной коже лопаток. Кэйа под ним задыхается и плачет, с силой сжимая покрывало в руках. И ему очевидно очень-очень больно, но когда тихое "ещё" срывается с его дрожащих губ, Дилюк больше не пытается быть осторожным. Он выцеловывает чужие плечи, а после льёт на место поцелуев раскалённую жидкость. Берет в свои аккуратные чужие трясущиеся руки, помечая красным пунктиром и их. Он гладит по волосам, тут же болезненно сжимая, притягивая ближе, чтобы жарко прошептать на ухо: — Ты такой сильный, Кэйа. Просто потрясающий. Кэйа понимает, что готов кончить от этого низкого, пропитанного желанием и восхищением тембра. Жжение на спине и руках ни на секунду не прекращается и ему так горячо-горячо-горячо, что хочется вылезти из собственной кожи. Острая боль расходится вспышками под чужим руководством. Кэйа не теряет контроль. Он отдает его добровольно. Дилюк трахает его рваными толчками и кусает за шею, несдержанно. Воск крошится и осыпается, как краска с турников в соседнем дворе, как тянущая тоска внутри и как несчастное прошлое, забравшее у него столь многое, всё то, что Дилюк всегда безвозмездно восполнял и готов отдавать и дальше. После, когда все сверхъяркое удовольствие сходит на нет, оставляя после себя только приятную истому и привычно саднящую кожу, к Кэйе вновь возвращается способность мыслить и видеть. Он обнаруживает, что в этот раз снова уже чист от семени и смазки, а на его спине не осталось ни крошки воска. Он посильнее закутывается в одеяло и дожидается Дилюка из ванной. Тот возвращается почти сразу, ласковым взглядом скользит по лежащему на его кровати силуэту и приоткрывает окно, чтобы наполнить комнату ночной прохладой, но от измотанного "подойди, пожалуйста" сердце привычно наполняется беспокойством. Он садится на край кровати, ещё больше накрывая и так по глаза замотавшегося в одеяле парня. — Как ты? — Двигаться неохота, пригнись. Дилюк не совсем понимает, что от него требуется, но послушно опускает голову ниже. И Кэйа, притянув его за подбородок, наконец целует, не закрывая глаз. Больше никакого шторма внутри, только штиль и умиротворение. Он так хочет вновь сообщить Дилюку о своих чувствах, но признаться сейчас — значит заставить того думать, что любовь Кэйи лишь посторгазменный порыв, иначе почему он не способен озвучить её в других условиях? Дилюк бы посчитал эту версию воображаемого себя абсолютно неправдоподобной. — Я люблю тебя, — говорит он в перерывах между поцелуями, обнимает поверх одеяла, — я так сильно тебя люблю. /// А потом случается Тарталья и Кэйа выкуривает пачку за вечер, убеждая себя не выйти в это окно прямо сейчас.