Четверг

***

      Стрелки часов показывали семь утра. Рано ещё, можно ещё и немного поспать, раз всё равно не гонят прочь. А Шуре не хочется снова погружаться в мир своих сонных фантазий, пробуждение каждый раз напоминало собой жуткую, сильнейшую пытку. Вообще, Балунов сам виноват в своих страданиях, это он выбрал иглу, а не жизнь музыканта с бесконечными гастролями и счастьем. Если раньше имелись попытки свалить всю вину за случившееся на Мишу, то сейчас даже особо тупым ясно, что в своих бедах Саша мог быть благодарен только себе и никому более. Да, Горшок первый подсел, да пытался уговорить друга попробовать, но он никогда не настаивал, лишь изредка говоря о плюсах «волшебной химии», и это не являлось уговорами, просто личное наблюдение. А Балунов решил проверить на своём опыте всю ту лёгкость. У него был выбор, и он оказалось успешно проёбано в никуда. Осознавать это до такой степени вшиво, что появлялось острое желание разбежаться и прыгнуть со скалы, как говорил Князь. Тот человек сделал много вещей для Миши и самого Шуры так много, что последний не всегда понимал хорошо это или плохо. С одной стороны, у бывшего музыканта имелась и неплохая крыша над головой, и относительно вкусная еда, и нормальные медицинские обследования, даже новые хорошие товарищи появились. Но за всё это нужно платить. «Бесплатный только сыр в мышеловке» — говорил тогда Князев с тупой усмешкой на лице и игривым огоньком в глазах. Потребовал Андрей одновременно и много, и мало. Деньги двух наркоманов его не сильно интересовали (да, даже если бы волновали, то получил бы крайне скудную сумму, а, да, ещё жвачку сверху), зато он заострил своё внимание на внешнем виде двух товарищей. Молодой человек ещё некоторое время внимательно рассматривал чужую внешность, больше, правда, Мишину. Глаза молодого человека хищно блестели. Стало тогда по-странному страшно. Хотя, возможно, так казалось из-за ещё не сошедшего действия наркоты.       Порой Саше хотелось, чтобы Андрей тогда просто послал и не предлагал зарабатывать деньги таким способом. Для хорошей жизни, которую давал Князь, нужно было лишь ложиться под того, кто приедет в комнату, и делать это, не сопротивляясь, не грубя и во всём слушая клиента. Перед первым «рабочим» днём, бывших музыкантов привели в порядок и даже покрасили волосы. Также пришлось пройти медицинское обследование, его проводила медсестра, по имени Маша, но все звали её Мышью. Она сильно выделялась на фоне всего заведения своей дружелюбностью и жизнерадостностью. Иногда от этого безумно тошнило. А Поручик, бармен, идеально вписывался в обстановку. Он обращался со всеми так, словно перед ним стояли обычные люди с самой нормальной профессией. Ещё никто не видел, чтобы Щиголев вёл себя с кем-то по-особенному. От последнего явно страдал Ренегат, он же Лось, являющийся вторым владельцем борделя. Во все тонкости удалось вникнуть не сразу, для этого понадобилось немного времени. И за столь короткий промежуток Шура сумел фактически потерять лучшего друга. Тот просто влюбился, а чувства его оказались взаимны. Все видели, как Князь смотрел на Гаврилу, как делал всё, чтобы этого никто не заказал, как старался делать какие-то мелочи невзначай. Мише удалось частично выбраться из борделя, пусть и будучи теперь навсегда прикованным к Андрею. Горшок предлагал другу деньги, дабы тот начал новую жизнь и тоже бросил наркоту, но тот отказался. Это бессмысленно. Слазить не хотелось от слова совсем, это один из немногих способов забыться хоть на секунду. Да и понимал бывший музыкант, что навсегда останется прикованным к игле.       Балу повернулся лицом к стенке, не желая смотреть на заказчика. Мучать себя лишний раз нужды не было, сожаление и слёзы придут намного позже и будут потоплены в алкоголе или очередной дозе. Такой ритуал, как бывший музыкант начал это называть, появился относительно недавно. Точнее, три месяца двадцать два дня назад. Шура никогда не запоминал даты, имена и прозвища, которые ему давали клиенты, но из-за одного человека смысл смотреть на календарь появился и ждать с нетерпением каждого четверга. В такие моменты молодой человек чувствовал себя глупым ребёнком, верящим в то, что скоро под ёлкой окажется подарок от Деда Мороза, а на кухонном столе обязательно будет стоять любимый салат.       Волшебный старик приходил ровно в ноль часов, Яков же всегда в семь. Он постоянно жутко уставший и пах новыми духами, явно не своими, но а чьими именно думать совершенно не хотелось. Цвиркунов приходил в одно и тоже время, каждый раз выкуривал одну сигарету, слушая рассказы Шурика, выпивал одну банку пива, шёл в душ, где мылся ровно семь минут, и выходил к старшему. Прикосновения гитариста (если верить о профессии на слово) были мягкими, нежными, голос ласковым и беспокоющимся, а поцелуи страстными. Но даже, несмотря на всё это, чувствовался холод и безразличие к самому бывшему музыканту. Якова интересовал лишь хороший секс и отдых после очередного концерта. А верить в это Шура отказывался.       Как гитарист за три несчастных месяца сумел влюбить в себя, молодой человек не знал и не понимал. Но это являлось огромной проблемой. Шутка про влюбившуюся шлюху стала правдой. Балу долго отрицал это, но потом перестал и попытался смириться. Он бы с удовольствием поменялся проблемой с Ренегатом, у того всё намного проще и легче, надо только через собственную неуверенность переступить. У бывшего музыканта был лишь один выход — сгинуть на дно.       Будильник громко зазвенел, сообщая о том, что пора вставать, и Яков немного поёрзал в кровати и обнял старшего, утыкаясь тому носом в спину. Саша был близок к тому, чтобы разрыдаться и взвыть волком.       Скоро Цвиркунов снова уйдёт, а Балу опять будет ждать того заветного четверга, как маленький ребёнок Нового года.