champions league

- Как ты смеешь приходить сюда и говорить такое?! Как ты вообще можешь думать, что это нормально? Ты гребанный урод, таких как ты нужно лечить!.. Он не может сосредоточиться на словах, пытаясь отползти подальше от лестницы, но боль, вспыхнувшая в бедре, заставляет его скулить. Ему никогда раньше не доводилось испытывать что-то настолько сильное, и сейчас он сжимает зубы, чтобы не закричать во весь голос, потому что это невозможно терпеть. Его ладонь, накрывающая очаг боли, влажная от крови, и что-то твердое упирается в нее – Чонгук боится смотреть, боится увидеть распоротое костью бедро. У него есть от силы пара минут, прежде чем шок спадет – и тогда он наверняка потеряет сознание. Так что пока он ползет, цепляясь пальцами за выпирающие половицы и подтягиваясь всем телом вперед, будто у него действительно есть путь к спасению. Стеклянные осколки разбитой вазы острыми иголками вонзаются в кожу, когда он задевает их ладонью, но это больше похоже на слабое покалывание, чем на настоящую боль, потому что все его сознание сосредоточено на том, что происходит с его ногой. Когда-то он думал, что может дать отпор любому человеку. Что же, это далеко от правды, потому что он даже не пытается, способный лишь на то, чтобы ползти по окровавленному полу. Тяжелые шаги приближаются. - Не надо, - сорванным голосом просит он, - не надо, пожалуйста. Я больше не буду… Чужая ладонь хватает его за волосы, оттягивая назад так сильно, что кожа начинает гореть, и кисловатый запах лука и дешевого алкоголя изо рта заставляет его желудок сжаться в бесплодных попытках вывернуться наизнанку. Если бы там еще что-то оставалось – большая часть его обеда уже валяется где-то у лестницы жалкой уродливой лужей. Его вырвало сразу после падения, когда он увидел торчащую кость. - Не будешь педиком? – с отвращением заканчивает фразу тот, кто его держит. – Не будешь таким жалким уродом? Он действительно жалок. Вся его одежда испачкана в собственной рвоте и крови, но что хуже всего – он боится в любой момент, что его мочевой пузырь может опустошиться тоже. Боль, страх, отчаяние – все это смешивается в тугой клубок у него в груди, и Чонгук едва может дышать, то и дело срываясь на тихий жалобный скулеж, потому что ни на что другое его уже не хватает. Он хочет, чтобы это закончилось. Как угодно, пожалуйста, просто чтобы не было больше боли, не было крови, не было тяжелой ладони в его волосах, не было этого отвратительного запаха. На этот раз, когда он открывает глаза, растерянный и не до конца отличающий сон от реальности, на циферблате электронных часов отражается половина девятого утра.Видимо, сегодня его сознание решило выкинуть очередную шутку на два часа позже обычного, потому что последние несколько дней от одного и того же сна он просыпается в шесть часов – ни минутой позже. Последствия разговора с Юнги, о котором он так надеялся забыть, дают о себе знать, поднимая с самых глубин то, что Чонгук так тщательно в своем прошлом прятал. Днем он даже не думает о произошедшем, а Юнги вообще неделю назад уехал к родителям на весь перерыв до старта матчей второго тура и квалификационных раундов, но ночь все равно берет свое. Пробирается в голову, отрывает то, что там так хорошо было закопано и похоронено, и бросает Чонгуку в лицо. Мол, смотри, ты же помнишь, что с тобой случилось, когда кто-то узнал? Фантомной болью дергает бедро, и он привычно массирует мышцы по обе стороны от уродливого шрама, оставшегося ему на всю жизнь напоминанием, что далеко не все будут счастливы знать его настоящего. Чонгук тогда урок хорошо выучил – лучше всю жизнь во лжи, чем на полу в собственной рвоте, трясясь от страха. Жаль только, что сердцу не объяснишь, что нужно хотеть женщин, нужно любить округлые бедра и чувствительную грудь, помещающуюся в ладони. Сердце у Чонгука тупое, оно любит тяжелые подбородки, покрытые едва заметной щетиной, развитые грудные мышцы и члены. И плевать ему, что любить нужно совсем другое. - Мне не семнадцать, - напоминает он себе, потирая бугристую кожу шрама. – Я играю за Бантан, не за юношескую сборную. Если кто-то поднимет на меня руку, я смогу дать сдачи. Ламинат под его ногами кажется ледяным, но он только переступает с ноги на ногу, позволяя телу привыкнуть, и в очередной раз радуется, что решил снять именно эту квартиру. Была и другая, куда более комфортная на первый взгляд и на целых десять минут ближе к стадиону, и он бы взял ее без сомнений, если бы не деревянный настил в коридоре. Чонгук ненавидит настилы. Когда он смотрит на половицы, пусть даже и идеально подогнанные, стеклянные осколки раз за разом впиваются ему в руку. Как хорошо, что это последняя вещь, которая от всего произошедшего у него осталась. Ненависть к деревянным полам – с ней-то он жить может. Как-то же все эти годы справлялся. На кухне светло – кто-то отдернул шторы, превращающие квартиру Чонгука в мрачный склеп, и позволил свету ворваться. Какое-то время он бесцельно пялится на кирпичную стену дома напротив, прикрывая глаза ладонью и гадая, кто вообще мог позволить себе такое паскудство совершить. Его студия становится временным пристанищем для всех тех, у кого неожиданно не оказалось планов на две выходных недели, так что он даже не помнит, кто оставался ночевать у него этой ночью. Ну, или кто решил припереться к нему в такую рань, когда всем нормальным людям положено спать в своих кроватях, а не шляться по чужим квартирам. Оказывается, что половине игроков просто некуда идти – они остаются в Пусане одинокими брошенными людьми, не знающими, чем себя занять, если не футболом. Почему им всем так нравится тусоваться в его квартире, Чонгук не знает, но и вопросов не задает – если нравится, значит, есть на то причины. Он в чужой жизни копаться не собирается. Дверь в ванную хлопает, и кто-то ругается сквозь зубы, явно пытаясь издавать как можно меньше шума. Чонгук не оборачивается, пытаясь настроить на новенькой кофеварке, которую притащил пару дней назад Чимин, подачу молока, чтобы сделать себе что-то более-менее похожее на капучино. Ему бы, конечно, черный без молока и сахара, но такая резкая встряска для организма приведет его к долгому просиживанию на унитазе. - Извини, что так рано завалился. - Я думал, ты уехал к Давон, - без особого удивления замечает Чонгук, щелкая переключателем. Кофеварка наконец удовлетворенно пищит, загораясь зеленым, и начинает тарахтеть, издавая забавные шипящие звуки, когда по толстой прозрачной трубке поступает молоко из открытой пачки. Увидеть в своей квартире Хосока он не ожидал точно – тот был так рад наконец-то встретиться с сестрой, что обещал приехать только на начало тренировок. - У Давон новый парень, - Хосок говорит невнятно из-за зубной щетки, засунутой за щеку, и остатки зубной пасты подсыхают на его подбородке маленькими светлыми пятнышками. Он выглядит так, словно спит на ходу, и валяющаяся под столом спортивная сумка с вещами лишь доказывает, что тот только-только приехал в город. Когда он успел забрать ключ от квартиры у остававшегося в ней последним Намджуна, Чонгук не имеет ни малейшего понятия, но не удивляется. – И мы друг другу не очень понравились. - Она тебя выгнала ради парня? – судя по всему, что Хосок рассказывал про сестру, это не слишком на нее похоже. Та вроде как в своем младшем брате души не чает, названивает ему по несколько раз на дню, потому что оставлять его одного не хочет. Если действительно ради парня выгнала, то это совсем не в ее духе. Хосок удивленно моргает, застывая с открытым ртом, потом тихо смеется, качая головой: - Нет, что ты. Она собиралась его выгнать на время, что я буду в городе. Так что я собрал шмотки, помахал рукой и дал ей строить свою личную жизнь. А то она всех мужиков из-за меня теряет, никак вот не могу ей объяснить, что я уже достаточно вырос, чтобы сам о себе заботиться. Можно было, правда, в Сеуле остаться, мне все равно через пару дней в Сувон ехать. - В Сувон? Все, что Чонгук про Сувон знает, заключается в простых фактах, которые можно найти и в Википедии: две футбольные команды, одной из которых они проиграли месяц назад, столица Кенгидо, Хвасонская крепость и Пак Чисон, родившийся там и игравший потом за Манчестер Юнайтед. Оба матча с сувонскими командами они играли на своем поле, так что он никогда в этом городе не был, хотя ему и советовали съездить. - Кихена из Сувон Самсунг Блюингз помнишь? – приподнимает бровь Хосок, и Чонгук хочется закатить глаза, потому что Сувон Самсунг Блюингз остались в их памяти темной полосой после череды белых. Встреча конкретно с Ю Кихеном запомнилась Чонгуку огромным синяком на лодыжке после крайне грубого отбора, закончившегося в итоге забитым в ворота Бантан голом. Не очень высокий и хмурый, этот нападающий чем-то напомнил ему Юнги в худшие его моменты, так что он даже не удивился, узнав, что и Юнги, и Кихен играли раньше за одну команду и до сих пор общаются. – У него двадцать второго числа день рождения. Съезжу, с Хенвоном пересекусь заодно, а то парень совсем от рук отбился. Хосок – странная разновидность социальной бабочки. Неправильная. У него несколько сотен знакомых по всей Корее, с каждым из которых он хорошо общается, и количество имен в контактах его телефона кажется бесконечным. Но при всем этом он очевидно одинок – и даже не пытается это скрыть, потому что люди, которые не одиноки, не приезжают к Чонгуку в квартиру ранним утром, лишь бы не возвращаться к себе домой, где их никто не ждет. Кофеварка гудит, оповещая о готовности кофе, и Чонгук задумчиво сам себе кивает, вынимая из ниши чашку с медленно опускающейся густой пеной. На вкус капучино оказывается очень даже неплох – надо бы поблагодарить Чимина за такой полезный подарок – и он выпивает его за несколько глотков, снова возвращая чашку на место и включая машину по новой. Слишком много кофеина с самого утра – не лучшая идея, но в кофейных напитках его точно не должно быть настолько много, чтобы повлиять на сердце. Забытая пачка слабых обезболивающих валяется там же, где ее оставили, и Чонгук выдавливает из блистера пару таблеток, забрасывая их в рот и запивая водой. Они не должны помогать даже в теории, потому что никакой настоящей боли у него нет – и то, что происходит с бедром, не более чем мышечная судорога; но Чонгук все равно их пьет. Жаль лишь, что не существует таких обезболивающих, чтобы фантомную боль в сердце купировать, но с этим он уж как-нибудь и без таблеток справится. Можно сходить к психологу, благо, что Сокджин обеспечил им такую возможность в виде нескольких хороших специалистов, но Чонгук всего этого опасается. Иррационально, конечно, но ничего поделать с собой не может. Да и как им объяснить все то, что его тревожит, не поднимая при этом темы про любовь к мужчинам и всему, что с этим связано? Специалисты на то и специалисты, чтобы все оставалось конфиденциальным, но он не готов выкладывать всю свою подноготную пусть даже и самым профессиональным из них. Они выходят на балкон: Чонгук остается стоять, оперевшись о хлипкие перила, Хосок же садится на такой же хлипкий стул, чудом помещающий в тесном пространстве. Какой-то пацан в серой толстовке с наброшенным на голову капюшоном, распыляет на мусорные баки у соседнего дома краску из дешевого аэрозольного баллончика. Бессмысленные желтые линии, пересекающие уже выцветшие старые, растекаются краской по черному пластику, становясь совсем уж неразборчивыми. Это не иероглифы – английские буквы, причудливо переплетенные между собой, - и Чонгук щурится, пытаясь разобрать написанное. Banger? Banana? - Бантан, - удивленно читает Хосок, вытянув шею. – Пацан пишет название нашего клуба на мусорных баках. Нам нужно радоваться или обижаться? - Теперь мы косвенно причастны к актам жестокого беспощадного вандализма, - Чонгук краем глаза следит за тем, как полузащитник бросает в рот никотиновую подушечку. – Заплюешь мне балкон – выброшу твои вещи в этот же мусорный бак. - А сюда можно? – Хосок опасливо указывает на завядядшее растение в маленьком керамическом горшке. - Можно, - милостиво разрешает Чонгук, впервые за несколько месяцев вспоминая, что это растение у него вообще есть. Судя по опавшим листьям и подозрительному цвету тех немногих, что остались висеть, есть оно у него ненадолго. Наверное, во время длительных дождей его залило – и корни сгнили. А может оно и изначально было таким дохлым. Он не помнит. - Поехали со мной в Сувон, - неожиданно предлагает Хосок, - развеешься. - Что мне там делать? - А тут ты что делаешь? – отметает все его аргументы одной фразой тот. Чонгуку даже возразить нечем: он и правда ничего не делает, большую часть времени слоняясь по тренажерке, стадиону и изредка заваливаясь в тренерскую квартиру. Другое дело, что такая размеренная жизнь его полностью устраивает, чем меньше потрясений и стресса – тем легче ему живется. Поездка в Сувон не звучит привлекательно: ехать черт знает куда с малознакомым человеком, чтобы провести там время с абсолютно незнакомыми людьми? Это точно не лучший способ провести время. Он с такими поездками со времен Европы закончил. Там – да, ему хотелось ездить и знакомиться с людьми, впитывать в себя всю эту атмосферу пьянок и вечеринок, но сейчас у него есть дела поважнее. Например, сосредоточиться на сотне подряд забитых с одиннадцатиметровой отметки, потому что эту конкретную цель он достичь пока не может. - А кто будет поливать растения? - Ты про это? – с сомнением глядя на замену пластиковому стаканчику, интересуется полузащитник. – Если да, то оно давно уже дохлое. Его ничего уже не спасет. Я же не настаиваю, Чонгук, не надо придумывать оправдания. Просто подумай над предложением, ладно? Чонгук кивает, хотя заранее знает ответ. Вторая чашка кофе заходит хуже первой, и еще минуту он отплевывается остывшей и ставшей отвратительной на вкус пенкой, пока Хосок деловито распаковывает сумку, чтобы сложить вещи поудобнее. Спальный матрас, используемый в последнее время чересчур часто, застревает в двери, когда Хосок затаскивает его на кухню, собираясь устроить себе спальное место заранее. На вопрос, можно ли остаться на пару дней, Чонгук только отмахивается: можно было и не спрашивать. О том, почему Хосок не собирается возвращаться в свою съемную квартиру, он не думает. - Можешь сегодня спать у меня, - предлагает он, глядя на грязный наматрасник. Выцветшая блеклая картинка то ли тигра, то ли другого кривого животного, смотрит на него уродливыми синими глазами с очевидным осуждением. – А эту херню закинь в стиралку. - А ты? – Хосок с отвращением придерживает матрас за угол, расстегивая боковую молнию. - Сегодня ночью меня не будет. Посудомоечная машина пискляво ругается, горя сразу двумя красными лампочками, когда он ставит в отсек чашку из-под кофе, и это, наверное, бессмысленная трата воды и энергии, но Чонгук плевать хотел на счета в конце месяца. Он зарабатывает достаточно денег, чтобы иметь возможность потратить их впустую. Он вытаскивает из кухонного шкафчика две бутылки дорогого виски, купленного вчера вечером, и прячет их в бумажный пакет с логотипом какой-то местной компании. Две бутылки, стоимостью в целое состояние, в дешевом уродливом пакете кажутся ему забавной насмешкой над жизнью. Не будешь педиком? Сегодня хуже, чем обычно. Ему нужно напиться в приятной компании под разговоры о жизни и позволить себе хоть раз забыться в алкоголе, а не во снах, превращающихся в кошмары. Это становится неприятной традицией: металлический привкус на языке, кислое утреннее дыхание и влажные от пота мятые простыни. Наверное, алкоголь и бесконечные тренировки не очень-то помогают, но Чонгук другой помощи и не ищет. Бедро все еще болит. Он ненавидит то, как прошлое имеет власть над его жизнью даже сейчас, когда ничего от того испуганного жалкого мальчика в нем уже не осталось.

***

Задачу напиться вдрызг Чонгук озвучивает еще на пороге, и спустя несколько часов они валяются на кровати размера кинг-сайз, свернувшись валетом. Со стороны это выглядит жалко: двое полуголых взрослых людей с пьяными взглядами, пытающиеся играть в карты, но забывающие правила каждые несколько минут. Сначала они пьют после каждого проигрыша, потом – после каждого хода, но вскоре начинают пить просто так, то и дело разливая виски на простыни, промахиваясь мимо рта. Их разговор становится практически бессмысленным, потому что Чонгук то и дело сбивается на корейский, забывая половину английских слов, а Мануэль добрых пять минут вещает ему на немецком с видом толкающего речь оратора. - Он мне сказал… Он мне сказал, что я похож на икону. На священную реликвию, которую он хочет испортить, осквернить своими губами, чтобы никто другой не смог поклоняться. Он сказал: «Я всегда становился на колени перед Богом, но ты так похож на все святое, что есть в этом мире, что и перед тобой на колени встану». Он сказал, что я похож на бога, в которого люди перестали верить. Что он смотрит на меня так, как верующие смотрят на иконы в церкви. А потом я приехал в Рим, и он отвел меня в Ватикан, - призрак улыбки появляется на чужих губах, когда Мануэль поднимает вверх руку в гладящем жесте, словно тот, о ком он говорит, действительно стоит здесь. Если чуть напрячь воображение, с которым у Чонгука проблем никогда не было, можно представить щетинистую загорелую щеку, по которой эти бледные пальцы проходятся, острый орлиный нос и взъерошенные черные волосы, выбившиеся из строгой укладки. – В Ватикан, Чонгук. В святая святых. Он молился при мне, и мне хотелось, чтобы однажды он шептал мое имя с такой же страстью. Потому что каждый раз, когда я произносил его имя, я чувствовал себя всесильным, - Мануэль ненадолго замолкает, облизывая пересохшие губы, а потом медленно, словно отвыкнув, все же говорит: - Джанлуиджи. Это первый раз, когда это имя звучит между ними вслух, и Чонгук не знает, как описать то, что он в этом имени слышит. Короткое резкое джан, похожее на стальной звон, мягкое и плавное луи, оборванное джи – все это не имеет никакого значения, если это скажет кто-то другой, но то отчаянное восхищение вперемешку с тоской, звучащее в чужом голосе, покрывает обычное имя смыслом. Наверное, это действительно похоже на молитву: то, какое благоговение отражается на лице немца, когда тот произносит это имя. Чонгук в Бога не верит, хотя чужую веру никогда не оспаривает и не обесценивает, поэтому ему сложно понять все эти высокопарные речи, но что-то в этом определенно есть. - А потом был матч… Италия против Германии в две тысячи шестнадцатом году, - Нойер прикрывает глаза, восстанавливая порядок событий. – Мой первый чемпионат в качестве капитана. И перед десятками тысяч людей, следящих за каждым нашим шагом, мы обменивались флагами. Два капитана. Тогда дело дошло до пенальти, и я помню, как он обнимал меня перед тем, как встать на ворота. Я помню, как он сказал: «Выйди и докажи всем, что ты действительно золотой мальчик. Мой золотой мальчик». И как он обнимал меня со слезами на глазах, когда проиграл, и то странное чувство, которое не выходило у меня из головы еще долго. Я выиграл, я был лучшим – и я был счастлив, но еще я не мог перестать думать о том, что он проиграл. А его проигрыш точно не делал меня счастливым. - Подожди, - прерывает его Чонгук, не совсем понимая, - ты же говорил, что вы не… Что вы не были вместе. - Мы и не были, - Мануэль смеется, отпивая виски. Молчит недолго, позволяя алкоголю разлиться по языку, обжигая вкусовые рецепторы. Дорогой виски, на ценник которого когда-то Чонгуку и смотреть было страшно, сегодня льется рекой, и на прикроватном столике остается всего половина бутылки от двух в самом начале вечера. – Мы никогда не поддерживали связь. Но иногда судьба сводила нас вместе, и кто мы такие, чтобы этому противиться? У нас были вечера после игр, у нас были вечера накануне. Пара дней в году, если повезет. Если не повезет, то пара лет без встреч. Мне нравилось забываться с другими, и я искал его в каждом, с кем оставался на ночь. Им нравилось, что под ними лежит один из лучших вратарей в мире, но ни один из них не смотрел на меня так. Иногда я смотрел его матчи. Однажды я даже разбил телевизор Жерома, когда комментатор сказал что-то неприятное про Джанлуиджи. Что-то про старость, про то, что его время уходит. Знаешь, что самое забавное? - Что? – покорно спрашивает он, пытаясь представить себе ситуацию, в которой спокойный и уравновешенный Нойер ломает чужой телевизор просто из-за того, что комментатор что-то сказал. Ситуация не представляется. Вместо картинки, которую Чонгук пытается вообразить, отражается только пустота, потому что он такого Мануэля не знает – и, наверное, вряд ли когда-нибудь сможет узнать. - Это то, что я сказал ему однажды, - неловким сдержанным движением тот тянется к бутылке, слишком пьяный, чтобы нормально координировать свои действия. На этот раз стакан остается проигнорированным, и Нойер прикладывается к стеклянному горлышку губами, обхватывая его. Кадык под тонкой кожей с прожилками вен нервно ходит при каждом глотке, а количество оставшегося в наличии виски стремительно уменьшается. Это было бы печально, если бы Чонгук тоже хотел выпить, но он уже чувствует себя достаточно выпившим, чтобы утром словить приятные дополнения в виде головной боли и похмелья. – Я сказал ему, что его время ушло и что теперь мир принадлежит таким, как я. Он тогда рассмеялся, будто я пошутил, но ведь время-то действительно ушло. И мое время ушло тоже. Сейчас, когда я думаю об этом, мне кажется, что я так ничего и не достиг. Я так и остался вторым номером после Буффона. Бля, подожди, - тихо ругается немец, сползая с кровати в поисках чего-то в карманах валяющейся на полу куртки. Загадочным чем-то оказывается телефон, который удается разблокировать с пятой попытки, и еще несколько минут уходит на то, чтобы найти нужную папку в галерее. – Я это только Томми и Жерому показывал, но… Не знаю. Хочешь посмотреть? Чонгук хочет пошутить, что да, он готов посмотреть на фотографии, если это не обнаженные тела, но по итогу просто пялится в экран с одной простой мыслью: «Лучше бы это была обнаженка». Потому что даже голое тело не могло бы быть интимнее, чем эти простые фотографии, в которых нет ничего сексуального – там никто даже не целуется, в конце концов. Но это все равно выглядит откровеннее, чем любое порно, и Чонгук чувствует жар, поднимающийся по шее к щекам, когда он листает чужие памятные моменты.На фотографиях – взгляды, прикосновения ладоней, переплетения рук, тщательно скрываемые улыбки. На некоторых даже не видно лиц – лишь россыпь родинок на спине, натянутые жгутами вены, обвивающие руки, пальцы, запутывающиеся в волосах. - Почему ты не отвечаешь на его звонки? – тихо спрашивает Чонгук, возвращая телефон, и это не тот вопрос, который он задал бы трезвым. Но сейчас он далеко не трезв, и тепло, наполняющее его тело, делает его храбрее и любопытнее обычного. – Это же он тебе звонил? - Потому что я не буду говорить с ним по телефону. Нельзя говорить о таких вещах, когда не видишь лица, это просто неправильно. Нельзя всю жизнь держать меня на привязи, нельзя говорить мне, что я должен вернуться в Европу и занять административный пост в клубе, который меня выбросил. Нельзя… - он прерывается на мгновение, и его губы двигаются беззвучно, словно ему не хватает воздуха. – Нельзя говорить, что я похож на бога, а потом переставать в меня верить. Если он хочет поговорить, он должен приехать. Но знаешь, что самое смешное? Он такой же трус, как и я. Он не приедет. И я не отвечу. - Почему? – Чонгук мягко повторяет вопрос, пытаясь заставить комнату перестать вращаться вокруг с сумасшедшей скоростью. - Потому что мне страшно, - Мануэль подносит бутылку губам еще раз, но промахивается, заходясь в горьком смехе. Янтарная жидкость стекает по его подбородку, капая на и без того мокрые простыни, и Чонгук машинально тянется вперед, стирая пальцами виски с чужой кожи. – Потому что я боюсь, что если отвечу, он скажет мне все это. Скажет, что это хреновая идея, что это попытка бегства от реальности, что вся эта затея с новым клубом – бессмысленное дерьмо. Мне всегда было важно его мнение. Если… Если Джиджи действительно так думает, для меня это будет похоже на конец всему. - Я дойду с тобой до финала, - обещает ему Чонгук пьяным голосом. Он бы хотел сказать, что Джанлуиджи не собирается говорить все это, но правда в том, что он понятия не имеет, что тот за человек. Он о Буффоне слышал только как о великом вратаре, к чьим воротам страшно даже приближаться, но на этом его знания заканчиваются. Того Буффона, так осторожно касающегося бледных щек, оглаживающего чужую сильную шею на фотографиях, он не знает. Дойти до финала у них тоже вряд ли получится, и они оба прекрасно это знают. Он переворачивается на спину, доставая собственный телефон, углом врезавшийся ему в поясницу, из-под себя и бездумно листая инстаграм, чтобы отвлечься. Красный значок уведомления о том, что его отметил в посте кто-то по имени vantae вспыхивает в углу экрана, и Чонгук с любопытством нажимает на него. За последние недели такие уведомления приходят часто: кто-то выкладывает его фотографии с матчей, парочка из которых даже выглядит настолько хорошо, что он сохраняет их к себе на телефон, кто-то (Чимин) выкладывает его фотки с тренировок, на которых Чонгук кажется себе редким уродцем. Это не фанат, понимает он, когда фотография прогружается. На ней Чонгук, поставивший ногу на мяч, смотрит в лицо сосредоточенному Тэхену, приблизившемуся настолько, что между ними почти нет свободного пространства. Подпись внизу гласит: «Мой лучший соперник», - и с одной стороны, ему хочется закатить глаза на то, как это по-детски, а с другой, ему это почему-то льстит. Профиль vantae заполнен модными фотографиями, где Тэхен в модельных позах и не менее модельных шмотках смотрит в камеру своим отработанным до совершенства загадочным взглядом. Эта фотография – единственная, связанная с футболом. Наверное, это что-то значит, но Чонгук пока слишком пьян, чтобы понять, что именно. Его палец на мгновение зависает над кнопкой folllow, но потом он одергивает себя и закрывает приложение.

***

Ab, JVLA – What You Wanna Do

Вечеринка похожа на сумасшедший дом, и Чонгуку большую часть времени хочется заткнуть уши и глаза одновременно, чтобы избежать этого ада в виде стробоскопов и ужасной музыки, долбящей басами по барабанным перепонкам. Хосок, все же затащивший его в гребанный Сувон, умудряется испариться в воздухе сразу, как только они переступают порог клуба, оставляя Чонгука одного в этой мешанине алкоголя, музыки, светопредставления и незнакомых лиц. Какое-то время он даже танцует, толкаясь локтями, чтобы выбить себе немного пространства на большой площадке танцпола, и пара таких же локтей впивается ему под ребра, оттесняя к стенке. Судя по количеству разбившихся на небольшие группы людей, здесь мало кто хорошо знает друг друга, и больше всего Чонгуку нравится кислое выражение лица самого именинника, явно не планировавшего такой вечер. Может быть, ему стоило остаться дома, но Хосок был так убедителен – и Чонгук решился в самый последний момент, глядя на помершее на балконе растение и думая, что не хочет вот так же в одиночестве умереть в каком-нибудь Пусане. - Джин-тоник, пожалуйста, - он вскарабкивается на стул у барной стойки, перевешиваясь через отполированную столешницу, чтобы протянуть купюры танцующему под очередную попсу бармену. Тот смешивает ему традиционный британский напиток, даже не глядя на бутылки в своих руках, и подвигает граненый стакан на бумажной подставке к Чонгуку. – Спасибо! Джин-тоник оказывается вполне приличным: идеальные пропорции обоих напитков, горечь тоника с ярким привкусом добавленной сверху дольки лимона, и мягкий вкус джина. Он старается растягивать алкоголь, чтобы не оказаться без сознания где-нибудь под этой же барной стойкой на глазах у половины всего корейского футбольного мира, и поэтому разворачивается к танцполу лицом, изредка отпивая из стакана. Здесь есть знакомые лица: весь состав Сувон Самсунг Блюингз во главе с измученным Шону, пытающимся удержать на ногах шатающегося Вонхо, есть и Тэмин из Ульсан Хендэ, отсутствовавший на последнем матче и сейчас восполняющий упущенное каким-то жарким спором с Хосоком. К большому сожалению Чонгука, здесь есть и Юнги, прибившийся вместе с виновником торжества к тихой гавани в виде все того же бара. Еще час – и можно возвращаться в отель. Сначала до него доходит запах туалетной воды. Корица, нотки дуба, апельсин – что-то похожее на Paco Rabbano из тренерской коллекции, но более мягкое. Потом до него добирается запах алкоголя, догоняющий пряные ароматы, и, в конце концов, уже знакомая ладонь, увешанная не менее знакомыми кольцами, бесцеремонно опускается ему на колено. - Привет! – кричит Ким Тэхен, стараясь заглушить шум музыки. – Не ожидал тебя здесь увидеть! Что ты пьешь? Тэхен определенно пьян. У него слишком большие зрачки, почти полностью поглотившие радужку, слишком нервные движения, заставляющие его покачиваться, и влажные от слюны губы, которые он постоянно облизывает. Его просторные черные одежды, больше подходящие для красных дорожек и модельных подиумов, кажутся слишком вычурными в этом обилии джинсовок, простых белых маек и кожаных курток. Сегодня у него две серьги, и, присмотревшись, Чонгук не сдерживает смеха: медузы Versace, серьезно? Джианни Версаче за такую модель мог бы и убить, если бы сам был жив. - Джин-тоник, - демонстрирует стакан с обгрызенной лимонной долькой Чонгук и тут же теряет дар речи, когда Тэхен перехватывает его, поднося к своим губам. Прозрачный липкий блеск остается полукругом на граненом стекле, и Тэхен стирает его пальцами, довольно улыбаясь и прикрывая глаза. – Какого черта? - Извини, Чонгук, - тот наклоняется ближе, влажными губами проезжаясь по уху, и от теплого дыхания на нежной коже Чонгука передергивает. Ему некомфортно, тесно и очень неуютно, но почему-то он не может сдвинуться с места и оттолкнуть обнаглевшего соперника. – Я пьяный в хлам! Потанцуешь со мной? - Отвали от меня, придурок, - беззлобно огрызается Чон, все еще не в силах пошевелиться. –Я не девка, чтобы с тобой танцевать. Тэхен отшатывается назад, с преувеличенным удивлением смеривая его взглядом с головы до ног, а потом так же быстро возвращается в прежнее положение, так и не убрав руку с колена. - Неа, - соглашается он, и на мгновение Чонгуку кажется, что Тэхен ни черта не пьян. Слишком уж трезво смотрит, слишком серьезно его лицо. Но момент проходит, и тот снова выглядит так, словно вот-вот свалится на пол, не в силах больше удерживать равновесие. – Ты вполне себе мужчина. Потанцуешь? Посмотри вокруг, всем плевать! Тэхен опреленно прав в этом: прямо перед ними танцует, двигая бедрами и притираясь к прикрывшему глаза Хенвону, Хосок, чуть дальше покачиваются в такт музыке Тэмин и Минхек, оба пьяные в стельку, но все еще способные двигаться. Никто на них не смотрит, словно это совершенно нормально. Может быть, если он перестанет бояться, то поймет, что всем действительно плевать – это всего лишь танец, пусть и с другим мужчиной. Как назло, музыка переключается на что-то адекватное, что-то, под что он не просто может – он хочет – танцевать, словно отбирая у него всякую возможность отказаться. Чонгук давно не танцевал в клубах. - What you wanna do to me? – шепчет Тэхен ему в губы, оказываясь опасно близко, и Чонгук никак от его глаз оторваться не может, завороженный. Ему бы сейчас собраться с силами и оттолкнуть того куда подальше, а потом куда-нибудь в безопасное место перебраться, но он не может. Пальцы на его колене сжимаются цепкой хваткой, и Тэхен все не перестает улыбаться мягкой знающей улыбкой, не собираясь отодвигаться или уходить. Как и у всякого пьяного человека, у него теряется всякое ощущение чужого личного пространства – и пространство Чонгука Тэхен заполняет. Он поворачивается к бармену: - Еще один джин-тоник, пожалуйста. Для храбрости. Тэхен остается стоять рядом, плавно покачиваясь и кивая под музыку, и его ладонь съезжает чуть выше, накрывая спрятанный под тканью штанов шрам. Тепло чужого тела кажется обжигающим, и Чонгук тяжело сглатывает, думая о том, как сталкиваются прошлое и настоящее в одном этом движении. Подавленный страх всплывает на поверхность при этом прикосновении, но странно не это, странно то, что страх не кажется реальным. Скорее, привычкой, автоматической реакцией организма, никакого отношения к настоящему подавляющему ужасу, накрывавшему его в момент встречи с тем же Джунки, не имеющей. Словно он боится, потому что привык бояться и должен это делать. Это похоже на отголосок настоящего чувства, будто страх такой же фантомный, как и боль в ноге по утрам. Он опустошает стакан в несколько глотков, давясь алкоголем, и вытирает губы тыльной стороной ладони, все еще не решаясь посмотреть ожидающему Тэхену в глаза. Чего я боюсь? Это просто танец. Десятки людей танцуют за нашими спинами, так почему же я не могу? - Потанцуешь со мной? – медленно и по слогам третий раз за вечер спрашивает Тэхен. - Да, - выдыхает Чонгук, на ватных ногах вставая на пол. Он кажется себе пьяным от собственной храбрости, и Тэхен ведет его за руку на танцпол, сжимая его пальцы в своей сухой теплой ладони. Толпа расступается перед ними, пропуская в самое сердце, и пьяные счастливые люди не обращают на них никакого внимания. Сплошное людское море обступает их со всех сторон, и под тяжелый размеренный бит Тэхен кладет ладони ему на плечи, мягко сжимая. Чонгук думает о фотографиях в чужом телефоне и об откровенности. О том, что нет ничего в мире откровеннее, чем танец в тот момент, когда два человека становятся единым целым в плавном течении отражающихся от стен и потолка звуков. Музыка заполняет клуб, растекается электричеством по венам, током бьет в самое сердце, и он делает первое движение, скользя пальцами по чужим напряженным рукам. Его разум, притупленный алкоголем, бьется в истерике, умоляет прекратить и буквально кричит об опасности, но Чонгук отпускает себя, позволяет телу взять контроль над разумом – и движется. Может быть, ощущение опасности и делает его таким раскрепощенным, может быть, он каждым своим шагом доказывает каждому, кто когда-то над ним смеялся, что он больше не боится насмешек. Ладонь Тэхена обхватывает его шею сзади, и они танцуют вот так – лицом к лицу, сталкиваясь локтями, коленями, клубок острых конечностей и оголенных нервов, готовых вот-вот вспыхнуть. Никто не произносит ни слова, музыка говорит за них, и всякое ощущение реальности теряется в этом пропахшем дымом и духами сувонском клубе. Чонгук танцует так, как не танцевал уже очень давно, и в каждое движение свое он вкладывает всю сдерживаемую годами страсть, все свое желание и нужду. Он прогибается спиной, чувствуя твердую хватку на талии и зная, что Тэхену хватит сил удержать его вот так; он удерживает Тэхена, когда тот выгибается, плечами врезаясь в его грудную клетку. Иногда их лица оказываются слишком близко – и тогда Тэхен улыбается своей дразнящей улыбкой, которую так хочется с чужих губ стереть; иногда их лица оказываются слишком далеко друг от друга – и Чонгук стремительно подтягивает Тэхена к себе. Это американские горки, и что-то внутри его живота полыхает, заставляя его двигаться быстрее и откровеннее. Ни следа не остается от его привычной сдержанности. Музыка обрывается. Диджей извиняется за неполадки и обещает включить новый трек всего через пару минут, но этого достаточно, чтобы остановиться и отдышаться.Теперь, когда клуб заполняется звуками прерывистого дыхания десятков человек, бурно о чем-то переговаривающихся и смеющихся, Чонгук сосредотачивается на чужом лице. Крупные капли пота облепляют чужие виски, и он машинально стирает их большими пальцами, запутываясь ладонями в черных кудрях, и Тэхен – трезвый, совсем не пьяный Тэхен – склоняет голову набок, разглядывая его с теплой улыбкой на губах. - Спасибо за танец, - шепчет Тэхен, догадавшись, что второго танца не будет. - Спасибо за танец, - эхом отзывается Чонгук. Они выбираются из клуба на прохладный влажный воздух улицы и останавливаются у входа, опираясь спинами о стенку. Ребра их ладоней соприкасаются, и Чонгук не пытается убрать руку в карман, хотя и коснуться больше не пытается. Он трезвеет почти моментально – и теперь чувствует себя вымотанным, но счастливым, так что уходить не спешит. Тэхену, похоже, спешить тоже некуда, а возвращаться ему явно не очень хочется, так что они остаются стоять рядом со скучающими вышибалами, тихо что-то обсуждающими и даже не смотрящими в их сторону. -Знаешь, иногда я чувствую себя чужим, - вдруг говорит Тэхен, разглядывая проносящиеся мимо машины. – Словно я не принадлежу этому месту. Этому клубу. Этой стране. Но когда ты оказываешься рядом, я всегда вспоминаю, что за это место под солнцем я так долго боролся. Оно принадлежит мне по праву. Иногда мне кажется, словно во всем, что я делаю, нет никакого смысла. Но ты стоишь здесь – и я думаю, что, может быть, смысл именно в этом. В том, чтобы найти кого-то, кто лучше тебя. В том, чтобы бороться. Понимаешь? - Да, - коротко отвечает ему Чонгук, вспоминая тот огонь, полыхающий внутри, когда он видел Тэхена на поле. Когда он выходил против Тэхена. Может быть, это действительно так – и теперь Чонгук заново учится бороться, заново учится быть лучшим. Это добавляет его черно-белой жизни красок, заставляет его чувствовать ярче. Они стоят так еще немного, прежде чем Чонгук с сожалением качает головой: - Думаю, мне пора возвращаться в отель. - А мне обратно, - указывает пальцем на дверь клуба Тэхен, на прощание крепко сжимая его ладонь в своей. Его взгляд вдруг становится печальным, и он понижает голос, говоря почти шепотом: - Чонгук, если… Если я… - он оглядывается назад, тяжело вздыхая. – Ты можешь сказать Хосоку, что я очень по нему скучаю, ладно? Я не могу с ним поговорить, по крайней мере, не сейчас, но мне нужно, чтобы он знал это. Ты сделаешь это для меня? Скажешь? Чонгук кивает. Он сомневается в том, что Хосоку будет приятно это слышать, и он точно не уверен в том, что Хосоку будет не плевать, но сказать – сказать не сложно. Они прощаются без слов, и Тэхен исчезает за тяжелой стальной дверью, оставляя его одного стоять на улице, и Чонгук медленно бредет в сторону остановки, чтобы вызвать такси до отеля. Это странный, непохожий ни на что вечер, и это точно не то, чего он мог ожидать, соглашаясь поехать в Сувон. Но, может быть, это было именно тем, что ему было нужно.