champions league

Это конец, думает Чонгук, чувствуя, как начинают замерзать руки. Тупая боль в его сердце заставляет всю левую половину тела опасно неметь – и жидкий огонь разливается в груди, когда он пытается сделать вдох. Это невозможно. Это не может произойти сейчас, когда он так близок к тому, чтобы вернуться в игру. Не сейчас, когда у них впереди такой важный матч. Это похоже на удар мяча в солнечное сплетение, потому что воздух не поступает в его легкие, а его тело болит, когда он пытается что-то сказать. Но слова не складываются в предложение, сгорая на кончике его языка, потому что ни одно слово в этом мире не может описать то, что он сейчас чувствует. Ему страшно. Юнги – загадка. Юнги – тот человек, которому он не может доверять, потому что он ни черта о нем не знает. Юнги – тот человек, в чьих руках лежит самая большая, самая страшная его тайна. - Я никому не сказал, - слабое понимание отражается в чужих глазах. – И никому не скажу. Ты мне не нравишься, Чонгук, но мне тебя жаль – и жалость меня полностью устраивает. Какого черта?.. - Раньше я думал, ты просто заносчивый придурок, - продолжает Юнги, решив за один вечер сказать ему больше слов, чем за всю жизнь, но у Чонгука кровь стучит в ушах, заглушая чужой голос. – Типа, у тебя слабостей нет – и все такое. А вот она, твоя слабость. - Зачем ты говоришь мне это сейчас?.. – спрашивает он осипшим от волнения голосом и сразу же закрывает рот ладонью: не стоило этого делать. Если он хотел спасти свой секрет, ему стоило сделать вид, что он ни черта не понимает, но точно не выдавать своего страха. Юнги похож на паука, и Чонгук только что дернул за одну из нитей. - Ты должен знать, - Юнги пожимает плечами, и есть в его движении что-то хищное. –Я не собираюсь никому говорить. В это как раз Чонгук без проблем верит: Юнги вообще неразговорчивый, - сложно представить ситуацию, в которой ему выпадает возможность об этом рассказать. Но сам факт, что Юнги знает, - вот, что заставляет Чонгука дрожать. Он был так наивен, думая, что эта выходка может сойти ему с рук и он сможет остаться незамеченным. - Зачем ты говоришь мне это сейчас? – с нажимом повторяет Чонгук, хватая защитника за локоть и подтаскивая ближе. Он вдруг с удивлением понимает, что не боится. Страх уходит в тот самый момент, когда он понимает, что действительно облажался. Не в том плане, что теперь Чонгук не боится вообще, но он не боится в этом самом моменте, только бурлящая ярость сжигает остатки страха. Кто-то думает, что может загнать его в угол? В Чонгуке достаточно звериных инстинктов, он может бояться хоть всю жизнь, но если вдруг окажется в углу и отступать будет некуда – в нем больше не будет места для страха. Его пугает то, что Юнги знает, но сам Юнги его испугать не может. - Потому что я и так достаточно провозился с твоим грязным секретом, - плюет Юнги, - меня достало притворяться, что я этого не знаю. А раньше сказать – так мы и не пересекались, чтобы я тебе раньше об этом говорил. Меня это дерьмо изнутри ест, чувак, нужно было перед матчем душу облегчить. Грязный секрет. Что же, заслуженно. - Собираешься меня шантажировать? - Мне больше нечего делать, как шантажировать маленького пидора, - Юнги смеется, но смех выходит натянутым. –Да расслабься ты, ну. Я не гомофоб. Мне откровенно плевать. Они смотрят друг на друга молча: Юнги с раздражением, Чонгук – предупреждающе, - и повисшая в ночном воздухе тишина прерывается сонным голосом кого-то из младших ребят. Кто-то посылает их далеко и надолго и сообщает, что их болтовня скоро перебудит весь район, и Чонгук сжимает зубы еще крепче: мало ли кто что услышал. - Лучше бы тебе действительно было плевать, - ему приходится снизить голос до шепота, но он предельно серьезен, и, наверное, есть в его словах что-то, что заставляет Юнги отказаться от пререканий и споров. На самом деле, ему пока не о чем волноваться: даже если Юнги захочет кому-то рассказать, будет его слово против слова Чонгука. Он обещает себе быть аккуратнее, но не может не спрашивать себя: сколько еще раз ему нужно ошибиться перед тем, как об это узнают все?

***

Наблюдать за игрой со стороны – странно. Он уже успел от этого отвыкнуть и надеется, что ему не придется привыкать снова, но прямо сейчас Чонгук не испытывает особого раздражения по поводу того, что его помещают на скамейку. По крайней мере, теперь он впервые сможет увидеть все это со стороны, оценить картину каждого гениального хода их тренера, а не мотаться из стороны в сторону на поле. Так что он только машет рукой выходящему к центру поля Хосоку, улыбается явно нервничающему Чимину, мысленно умоляя того собраться, и ненадолго останавливается у замершего у самой бровки немца, заглядывая тому в глаза. Сегодня их тренер одет в лучший свой костюм, подаренный ему Сокджином, и дорогая ткань рубашки обтягивает его сильные плечи, подчеркивая грудные мышцы. Он чертовски хорош, и Чонгук усмехается ему, когда Мануэль высокомерно поднимает вверх подбородок, глядя на тренера Ульсан Хендэ с ощутимым превосходством. Они вряд ли выиграют, но, черт возьми, когда ты не рассчитываешь на победу, ты можешь показать гораздо больше, потому что тебе нечего терять. Никто не ждет от них победы. Так что и разочаровывать им некого. Тренер Ульсан Хёндэ склоняется к своему ассистенту и что-то говорит ему, удерживая на лице вежливую улыбку, и Чонгук тихо смеется, когда слышит слова. - Он сказал, что ты высокомерный немецкий ублюдок, не знающий свое место, - переводит он Мануэлю, и тот улыбается краешком губ, склоняя голову перед другим тренером в уважительном поклоне. - Он не так уж и неправ, - немец выглядит довольным, - надеюсь, когда я выпущу тебя на поле, у этого урода появится седина. - У этого урода есть Тэхен, - напоминает ему Чонгук. – Так что вполне возможно, что именно ты пойдешь после матча в магазин покупать краску для волос. - Как будто я разбираюсь в корейском и смогу купить себе нужную, - Мануэль вытягивает шею, вглядываясь в становящих на свои позиции игроков Бантан. Те рассыпаются по полю в заранее определенном порядке: Юнги сегодня прижимается к воротам, чуть смещаясь в центр, чтобы покрывать большую зону перед собой, Тэен остается стоять прямо возле Намджуна, как самый высокий и самый медленный защитник. Еще двое остаются стоять чуть впереди, чтобы выбивать мяч на самом подходе к штрафной, и картинка «четыре-пять-один» выглядит слишком непривычно для тех, кто привык видеть Бантан в атаке. Пятеро полузащитников, остающихся у центрального круга, будут переходить только в контратаку – для позиционной нужен атакующий состав, а сейчас Бантан важнее не пропустить, чем забить мяч в первом тайме. На острие атаки выдвигается Хосок, как самый быстроногий и точный, а Чимин, как атакующий полузащитник, сдвигается вправо, чтобы иметь возможность сделать длинную передачу в чужую штрафную. Трибуны беснуются. Это домашний матч для Ульсан Хёндэ, поэтому стадион забит до отказа ярыми болельщиками команды, но видеть фиолетовые просветы в общем оранжевом море приятно – их не так много, но это больше, чем когда-либо. Чонгук даже может видеть отсюда тех, кто сидит на первых рядах, и тепло растекается в его груди, когда он замечает маленького мальчика в знакомой черно-фиолетовой форме. Мама мальчика, стоящая за ним, вдруг радостно трясет сына за плечи, разворачивая его лицом к стоящему у поля Чонгуку, и тот что-то кричит через все поле, размахивая своими маленькими руками. - Пацан в твоей майке, - подмечает Мануэль. – Я успел рассмотреть девятый номер. - Почему, кстати, ты отдал мне девятку? – интересуется Чонгук, помахав мальчику на трибунах в ответ. - Я привык играть в Баварии, - пожимает плечами немец. – Сначала у нас был Манджукич, потом – Левандовски. Для меня девятый номер – это символ качества. Я и семнадцатый номер Юнги отдал, потому что привык видеть это число на джерси Жерома. Может быть, это суеверие, но я говорил об этом с Намджуном. Мне всегда было спокойнее играть, когда я видел перед собой семнадцатый номер, закрывающий меня от любых атак. Может быть, я хотел, чтобы Намджун тоже чувствовал это. Да и с тобой то же самое. - Спасибо за доверие, - он говорит это безо всякой издевки, прекрасно понимая, что для немца это значит. Футболисты чертовски суеверные ребята, а вратари – тем более, так что доверить девятый номер Чонгуку для Мануэля явно было чем-то большим, чем простым рандомным выбором. – Я бы хотел стать для тебя Робертом Левандовски. - Во втором тайме выйдешь – и покажешь мне, что ты можешь им быть. А теперь давай, вали на скамейку, у меня и без тебя дел по горло, - Нойер указывает пальцем в сторону уже занявших свои места запасных игроков, оставивших место посередине для Чонгука. – Пойдешь на разминку через десять минут. Пусть их тренер понервничает, думая, что я тебя выпускаю на поле. - Понял, - кивает Чонгук, занимая свое место рядом с остальными. Тэхен занимает свое место в центре, оглядываясь по сторонам, но не находя нужного человека, а потом с ошарашенным выражением удивления на красивом лице поворачивается к скамейке запасных. Чонгук салютует ему воображаемым бокалом, ухмыляясь, и чувствует только удовлетворение от чужого шока. Тренер Ульсан Хёндэ наверняка разбирал игру соперников точно так же, как и Мануэль, основываясь на необходимости закрывать лучшего форварда, не давать ему прикоснуться к мячу. Но вот так сюрприз – лучший форвард Бантан не собирается выходить на поле, и все гениальные планы тренерского штаба ульсанских тигров рушатся у всех на глазах. Когда вся тактика построена на том, чтобы сконцентрироваться на одном-единственном игроке, с ней так легко прогадать. Это не значит, что у Ульсан Хёндэ становится меньше возможностей забить гол. Это значит, что возможность пропустить мяч становится выше. Рефери выходит в центр, дожидаясь, пока Хосок поставит ногу на мяч, и свистит, объявляя начало игры. - Началось, - шепчет кто-то рядом с Чонгуком. Первые пять минут проходят без опасных моментов: Бантан держит мяч на своей половине поля, не пытаясь перейти в атаку. Им нельзя рисковать, и Чонгук со всей силы вцепляется пальцами в колени, когда Чимин, принимающий пас от защитников, оступается, позволяя мячу уйти в аут слишком близко к их собственным воротам. Все происходит слишком быстро – нападающий Ульсан оказывается у мяча в считанные секунды, даже не тратя времени на то, чтобы оценить обстановку, и выбрасывает его со всей силы куда-то в центр штрафной, где никого нет. Точнее, где никого не было в момент броска. Тэхен похож на молнию. Он проскальзывает между отвлекшимися на мгновение полузащитниками, в два шага пересекая то небольшое расстояние, что отделяет его от белой линии, и выпрыгивает. Все его тело сжимается на мгновение, когда он приседает, даже не глядя на мяч, и он выжимает из своих мышц максимум, буквально взлетая над головами пусанских защитников. Он не смотрит на мяч, будто прекрасно знает, где тот должен оказаться, и это лишь одна из многих комбинаций, каждую из которых они разбирали на предматчевом собрании. Трибуны замолкают. Намджун прыгает, тянясь рукой к дальнему углу своих ворот, и мяч врезается ему в перчатку, отлетая назад, а сам вратарь падает, неаккуратно приземляясь на колени. И снова прыгает Тэхен. На этот раз не так красиво и не так сильно, он уже успел развернуться к воротам спиной, когда мяч отлетел, поэтому возможности нормально пробить у него нет. Но то, что он делает, заставляет Чонгука испытать что-то вроде благоговения перед чужим талантом, потому что седьмой номер прыгает, выставляя ногу вперед, и уже в падении касается мяча. Тэхен бьет почти лежа, но бьет точно, самым носком бутсы задевая летящий мяч и отправляя его в ворота, прежде чем сильно удариться спиной о траву, не успев сгруппироваться. Это мертвый мяч. Неожиданный для всех, кто находится рядом, и даже подбежавшие игроки Ульсан Хёндэ провожают его растерянным взглядом, а Намджун все еще стоит на коленях, поднимаясь слишком медленно. Но он успевает, каким-то чудом выпрямляя тело вопреки всем законам физики, и удар приходится прямо в подставленные перчатки. Два голевых момента меньше, чем за минуту. Чонгук видел много матчей ульсанских тигров. Перед игрой они просмотрели большую часть матчей за два сезона, чтобы понять логику их действий и поведение на поле, так что он более-менее понимает, как играют их соперники. Но то, чего он ни разу не видел за все игры, что они успели посмотреть, - это то, что Тэхен умеет вот так. Удар в падении, удар спиной в падении – это не то, что могут сделать обычные футболисты и даже самые талантливые из них, потому что это слишком рискованно и слишком страшно. Чонгук знает, он сам так забивал. Это доли секунды, приходящиеся на решение, и ощущение падения, сдавливающее сердце, понимание того, что ты можешь сломать себе шею, если упадешь неудачно. Удар вслепую. Так бьют только те, кто горят игрой. Тэхен никогда так не бил раньше. Это шоу, понимает он, глядя, как седьмой номер на майке, пробегая мимо, улыбается ему. И это шоу только для одного зрителя. Тэхен выкладывается на максимум, выжимая из тела невозможное, полностью отключая разум, твердящий об опасности, и делает он это только для того, чтобы Чонгук увидел. Каждая атака Ульсан Хёндэ заканчивается Тэхеном. Он словно притягивает к себе мяч, оказываясь в нужном месте в нужное время, и следующие двадцать минут Бантан практически не участвуют в игре, включаясь лишь в самое последнее мгновение, чтобы успеть выбить мяч за пределы поля. Атака за атакой ульсанские тигры прорываются в глубину штрафной, лишь чудом промахиваясь по воротам, и это похоже на одностороннее движение, особенно когда на огромном табло высвечивается статистика матча. Десять попыток и семь ударов в створ у Ульсан против двух и одного у Бантан. Чем больше бьешь – тем выше вероятность рано или поздно забить. Намджун устанавливает мяч на белой линии, отделяющей штрафную от остального поля, и разбегается, нанося удар со всей силы. Это не подача и не пас, просто удар, выводящий мяч как можно дальше от ворот, и он не предназначен ни для кого из игроков. Но Хосок, вырывающийся вперед и отталкивающий чужого защитника ладонью, Хосок, которого отчаянно тянут за майку, пытаясь сдержать, оказывается именно там, где нужно. Все происходит так быстро, что Чонгук не успевает поверить. Хосок забивает. А потом чужой вратарь вводит мяч в игру почти сразу же после пропущенного гола, не давая возможности пусанским игрокам обрадоваться, и Тэхен сравнивает счет. Тут нет вины ни Юнги, не успевшего вернуться, ни Тэена, у которого просто не хватило скорости, ни Намджуна, не успевшего среагировать. Просто Тэхен слишком хорош и слишком быстр, чтобы его вообще можно было остановить сейчас. Он на кураже – и, наверное, это первый раз, когда Чонгук его таким видит. Даже самые качественные записи матчей с потрясающей операторской работой не отдают ему должное, потому что Тэхен на картинке и Тэхен на поле – два совершенно разных человека. Чонгук знает загадочного печального мальчика, насмешливого вспыльчивого парня и спокойного уверенного мужчину, но такого Тэхена он видит впервые. Это не тот человек, что сидел, свесив над обрывом ноги, на каменном утесе ульсанского парка, и не тот человек, что звонил ему вечером, успокаивая своими рассказами ни о чем. Это и не тот парень с обложки, подошедший к нему на официальной встрече, и уж точно не тот парень, что грубил ему у неработающего вендингового автомата. Боже, ты бы видел, как ты горел, сказал ему Тэхен, обнимая прижатые к груди колени. Теперь Чонгук знает, что он имел в виду, потому что Тэхен пылает. Мануэль подлетает к скамейке, буквально выдергивая напряженно всматривающегося в происходящее Хеншика, шестнадцатилетнего парня, перешедшего к ним из Соннам. Долговязый и нескладный, сейчас он мало напоминает кого-то, кто станет хорошим защитником, но тут уж говорит скорее не недостаток желания играть, а недостаток опыта. - Слушай меня внимательно! - кричит немец, и вены на его шее вздуваются, пульсируя в такт сердцебиению. - Займешь место на левом фланге. Мне нужно, чтобы ни один гребанный мяч не прошел мимо тебя. Левый фланг?.. Чонгук поднимает голову, выискивая Юнги на поле, и убеждается в том, что никаких травм у защитника нет. Зачем менять кого-то, кто так хорошо играет, на новичка в настолько серьезном матче? Он никогда не сомневается в решениях Мануэля, потому что это первый шаг к провалу - не чувствовать доверия к собственному тренеру, но понять такую замену не может. Выпускать шестнадцатилетнего Хеншика на замену Юнги, прекрасно знающему, как бороться с кем-то вроде Ульсан Хёндэ? - Стой… - неуверенно говорит он. – Ты не можешь менять Юнги сейчас. - Хеншик, ты меня понял? – Мануэль даже не слушает его, все еще глядя только на молодого защитника. – Ни один гребанный мяч. Иначе у нас нет шансов. Ты понимаешь? - Д-да, - кивает тот. – Да, ни одного мяча. Хеншик торопливо стягивает с себя толстовку, подпрыгивая от нетерпения, пока кто-то из стаффов отзывает в сторону парня с выносным табло, чтобы указать на нем номера. Тот поспешно кивает, торопясь успеть до момента, пока мяч будет снова введен в игру, и семнадцатый номер загорается красным, объявляя о замене. Юнги не верит. Он даже не смотрит сначала на табло, явно не ожидая такого решения, пока такой же удивленный Намджун не касается его плеча, привлекая внимание и указывая на кромку поля. Чонгук не выдерживает. - Почему Юнги? - он подбегает к вернувшемуся на свою позицию наблюдателя Мануэлю. - Какого черта, Ману? Нойер явно не выглядит так, словно готов сейчас вести беседу и что-то объяснять, но Чонгук все равно хватает его за руку, с силой оттягивая назад и заставляя его развернуться. Ему нужно знать. Ему нужно знать, потому что слишком многое поставлено сейчас на кон, чтобы мудрить с заменами и вот так рисковать. Им нельзя менять самого быстрого защитника, как нельзя менять и центральных, так почему Нойер хочет заменить не проваливающегося то и дело назад правого? Он вдруг вспоминает все те моменты в старых матчах Баварии, когда Мануэль, рискуя, выбегал из ворот - и соперники закидывали мячи ему за шиворот. Риск не всегда оправдывается, потому что немец - не гребанный бог, как бы ему того ни хотелось, и иногда его желание рисковать приводит к чудовищным ошибкам. Чонгук злится. Одно дело проиграть, потому что противники слишком сильны, но совсем другое - проиграть, потому что их тренер хочет устроить клоунаду. Им нельзя совершать такие ошибки, и разочарование кажется настолько сильным, что ему неприятно даже смотреть на этого человека. Мануэль закапывает их шансы продержаться до конца матча, оставляя сразу двух ключевых игроков на скамейке, и это даже не ошибка новичка - это гораздо хуже. - У меня нет времени, - огрызается Мануэль, глядя, как Юнги отталкивает подбегающего к нему стаффа, протягивающего ему воду и полотенце. - Ты и правда высокомерный ублюдок, - зло выплевывает Чонгук, чувствуя себя разбитым. - Ты собираешься убить все наши шансы только для... Для чего, кстати? Это смешно: то, как быстро он забывает о том, что Мануэль ставит на карту свое собственное будущее. Он напрочь забывает о бессонных ночах, о полопавшихся от напряжения сосудов в чужих глазах, о бесконечных изматывающих тренировках с Намджуном. Сейчас Чонгук помнит только то, что произошло минуту назад, и этого достаточно, чтобы свалить на другого человека всю вину за их возможное поражение. Он не видит в Мануэле человека, успокаивающего его после срыва, не видит того, кому может довериться, он видит только мужчину, забирающего у него его мечту. Его шанс на победу. Чужая ладонь сжимается на его плече так сильно, что после этого наверняка останутся синяки, и Мануэль склоняется над ним, медленно проговаривая каждое слово: - У Юнги желтая карточка с предыдущего матча. Ульсан атакуют слишком часто, и скоро он начнет ошибаться, потому что это то, что Юнги делает, когда стресс слишком высок. Он будет играть грубо - и получит вторую желтую. Его удалят с матча, и мы останемся в меньшинстве. А в меньшинстве Бантан точно не сможет выиграть. - он не звучит зло. Он звучит …безразлично. - Я достаточно ясно объяснил, Чонгук? У них с Мануэлем отношения на поле хреновые почти всегда: Чонгук не умеет полагаться на другого человека. Это было видно и в матче против Сеула, когда он заработал красную карточку, и во многих других, когда он все равно продолжал действовать по-своему. Но никогда раньше Мануэль не смотрел на него вот так. Он никогда раньше не отдергивал руку, словно ему неприятно даже касаться Чонгука. Он возвращается на скамейку, опустив голову и чувствуя, как раскаленный обруч вины обвивается вокруг его сердца. Я такой же, думает он, разглядывая собственные руки. Такой же, как все те, что оскорбляли его после каждого пропущенного мяча, когда в этом не было его вины. Такой же, как все те, что желали ему смерти, разочаровавшись в нем, когда он вернулся после ужасной травмы. Ему от себя тошно. - Ты знаешь, почему тебя заменили? - зачем-то спрашивает Чонгук у пылающего яростью Юнги, сминающего в руках пластмассовую бутылку изотоника.Не то чтобы ему хотелось общаться с защитником после вчерашнего, но это кажется важным – просто спросить. Тот поджимает губы: - Ага, у меня желтая. Эти уебки пытались заставить меня сфолить. Блять, этот конченный говнюк под седьмым номером буквально пытался нырнуть у меня за спиной, чтобы получить пенальти!.. Клянусь, матч закончится – и я, блять, убью его. Это не делает ситуацию лучше. Вообще-то, это превращает ее в сущий ад, потому что даже вспыльчивый озлобленный на весь мир Юнги понимает причину такой замены. Может быть, Чонгук все еще слепой глупый мальчик, которому не место не только в Атлетико, но и здесь, в Корее. Почему даже Юнги, закрывающийся ото всех, доверяет своему тренеру, а Чонгук не просто тренеру - другу - довериться не может? Он так отчаянно хочет выиграть, что это желание победить застилает ему глаза. Первый тайм заканчивается все с тем же счетом. Один-один, где должно было быть минимум шесть очков разрыва - и то не в пользу Бантан, и они уходят с поля, оглядываясь на табло, словно не веря своей удаче. Никто уже не верит в победу – и это видно по их опущенным плечам – потому что никакой победы при такой игре и быть не может. Хосок, чудом подаривший команде хоть какое-то подобие надежды, выглядит совсем уставшим, когда проходит в раздевалку, сразу же сваливаясь без сил на скамейку. Клубный медик, подоспевший с аптечкой, подзывает к нему физиотерапевта – и вдвоем они склоняются над подрагивающей ногой полузащитника, сведенной сильной судорогой, пока сам Хосок пытается соорудить на губах слабую пародию на улыбку. Сорок пять минут матча – и ни у кого из основного состава нет сил. Мануэль врывается в раздевалку сразу после них, опускаясь на колени перед Хосоком и мягко отталкивая медика в сторону, чтобы самому посмотреть на повреждения. Его пальцы обхватывают чужую лодыжку, и контраст бледной и золотой кожи кажется настолько резким, что Чонгук не может отвести взгляда от этих легких поглаживающих движений, массирующих мышцы. Другая рука немца обхватывает шею Хосока сзади, сильно сдавливая, и тот машинально распахивает глаза, не понимая, что происходит. - Как ты? - Порядок, тренер, - облизывает пересохшие губы Хосок, все еще пытаясь удержать на лице улыбку. Та выходит кривой и болезненной, буквально застывая на губах и больше походя на гримасу боли, чем на что-то веселое. – Еще тайм продержусь. А потом можно будет открывать шампанское, потому что… Мануэль его веселье по достоинству не оценивает: - Давай без клоунады, Хосок, от одного до десяти – насколько ты готов играть дальше? - На шесть, - тихо признается тот, позволяя улыбке наконец-то сползти с лица. – Но я смогу. - Не сможешь, - отрезает немец. – Чонгук, готовься. Выйдешь в самом начале тайма. Он кивает, расстегивая олимпийку и сосредотачиваясь на каждом своем движении, чтобы успокоить мечущиеся в голове мысли. Взяться за треугольник застежки, покатать в пальцах, потянуть ниже с тихим визжащим звуком. Глубокий вдох, позволяющий кислороду наполнить клетки, такой же тяжелый выдох, выпускающий из тела все напряжение. Техника правильного дыхания обычно позволяет ему собраться, но сейчас Чонгук не может перестать дрожать – не от страха, но от предвкушения. Он не хотел играть против Тэхена, которого видел раньше, потому что люди, издевающиеся над другими людьми, не заслуживают достойного соперничества. Но тот Тэхен, который сегодня играет на другой стороне, - кажется ему достойным. И все же у него есть одно незаконченное дело. - Я… - Был неправ, - заканчивает за него Мануэль, когда все покидают раздевалку. – Да. Но я не обижен. - Почему ты всех всегда прощаешь? - Ты думаешь, ты один такой игрок, который говорит неприятные вещи в момент игры? Серьезно? – Нойер достает из кармана жвачку, отправляя себе в рот чуть ли не половину оставшихся мятных пластинок.Желваки перекатываются под покрасневшей кожей, делая чужое лицо все меньше похожим на детское. – Поздравляю, в этом ты не уникален. Я не собираюсь обижаться на тебя. Я тоже наговорил дерьма за все время своей карьеры, ты уж поверь. Высокомерный ублюдок – это такая ничтожная малость, что я даже не собираюсь думать об этом слишком долго. - Что если я буду срываться вот так каждую игру? – Чонгук не слепой и может заметить тенденцию. У него есть проблемы с агрессией, он не пытается закрывать на это глаза, учит упражнения для дыхания, которые помогли бы вернуть его в нормальное состояние. Только на поле об упражнениях и прочем дерьме, которым пичкают его умные люди, чертовски сложно вспомнить. Он вспыхивает, как спичка, каждый гребанный раз, когда кто-то делает что-то не так. Мануэль надувает пузырь, лопая его языком, и тонкая паутинка натянутых нитей облепляет его губы, змейками двигаясь при каждом сказанном слове: - Пока ты забиваешь – мне плевать. Пока ты не ведешь себя как придурок в обычной жизни – мне плевать тем более. Облегчение, свалившееся на него, ощущается почти физически, и Чонгук расправляет плечи, поднимая вверх подбородок. До начала игры остаются считанные мгновения, и они выходят на поле плечом к плечу, вглядываясь в темнеющие трибуны. Перерыв – неплохое время для шоу от болельщиков, и сейчас все секторы Ульсан Хёндэ покрыты оранжевым полотном, колышащимся на ветру. Оно спускается с самых верхних рядов, поддерживаемое тысячами рук людей ниже, и огромный тигр на нем скалит свои зубы, глядя вперед алыми глазами. Кто-то держит плакаты с лицом Тэхена, и под каждой его фотографией подписано на английском красноречивое «TigerofUlsan». - Знаешь, что сказал тренер Бундестим, выпуская на поле Марио Гетце в решающем матче Чемпионата Мира? – немец смотрит на это представление завороженно, чуть склонив голову. Чонгук кивает: это знает каждый, кто увлекается футболом. На одной из пресс-конференций через несколько лет после того самого матча немецкий тренер признался, что перед выходом золотого мальчика сказал ему: «Иди и докажи, что ты лучше, чем Месси». В тот день Марио вышел на поле и забил решающий гол, вырывая победу у аргентинских игроков – и Месси в частности, но сразу после этого молодой талант погас. Тренер тогда сказал журналистам: «Я думаю, это мои слова разрушили ему карьеру», - и Чонгук думал об этом слишком часто, чтобы забыть. - Знаю, - вслух повторяет он, понимая, что Мануэль все еще смотрит на огромного тигра. - Иди и докажи, что ты лучше, чем Тэхен, - просто говорит ему Мануэль. – Потому что ты действительно лучше. И Чонгук идет. Встреча на поле с Тэхеном не похожа ни на одно чувство, что он испытывал до этого, потому что больше всего это напоминает шторм. Они кивают друг другу перед стартом, и в искрящихся глазах Тэхена нет ни капли насмешки или загадки, он необычно серьезен, и Чонгуку нравится то, как эта серьезность меняет черты чужого лица. Опускается подбородок, оттягивая вниз уголки губ, изгибаются темные широкие брови – он сосредоточен, и это самый великий дар, который Чонгук мог бы от него получить, потому что Тэхен собирается играть с ним на равных, отложив в сторону веселье. Я лучше, напоминает он себе, глядя в чужие глаза.

***

Ничья. Гол, забитый на последних секундах, становится красивым завершением матча, но уходят с поля они все равно проигравшими. Ничья с Ульсан Хендэ - не худший вариант, но недостаточный для того, чтобы остаться на четвертом месте. Они играли красиво, выложившись на максимум, а забивший последний гол Чонгук так и вовсе должен чувствовать себя героем, но иногда красивой игры и геройства недостаточно. Поэтому они уходят, опустив плечи и головы под тяжестью нереализованных моментов, и каждый из них прокручивает у себя перед глазами картинки прошедшего матча. Каждый из них спрашивает себя, сделал ли он все, что мог, чтобы выиграть? Каждый из них отвечает себе: нет. Чонгук не чувствует сейчас ничего: ни злости, ни разочарования, ни печали. Ему кажется, что он выплеснул на поле столько эмоций, что в нем уже ничего не осталось. Он кажется себе бесполезной пустышкой, неспособной на чувства, механизмом с шестеренками вместо сердца. Он смотрит на слезы, прочертившие светлые дорожки на грязных щеках Чимина, и не чувствует сожаления. Это не значит, что ему все равно. Просто его мозг, его тело настолько перегружены, что не в силах воспринимать хоть что-либо. Трава под его ногами влажная. Он сваливается на колени перед возвышающимися над ним трибунами, цепляясь за маленькие зеленые травинки пальцами, и запрокидывает голову к небу, закрывая глаза. - Это Чонгук, мама! Наверное, это тот мальчик с девятым номером на майке. Чонгук думает, что должен улыбнуться, встать и быть сильным для этого маленького парня, но он просто не может. Мальчик вырастет и поймет, что все футболисты - всего лишь люди, валяющиеся в траве и плачущие от поражения, а вовсе не герои. Может быть, на следующую игру мальчик придет в белой майке с седьмым номером и фамилией Ким на спине. Может быть, мальчик вообще больше никогда не будет ходить на игры. - Чонгук! - это уже не маленький фанат. Звонкий счастливый голос Чимина, ничем не выдающий слез, разносится над полем. - А ну поднимайся, дубина! Чонгук разлепляет один глаз. Щурится. Чимин летит к нему с выражением абсолютного счастья на лице, и это как-то не вяжется со всем, что только что произошло. Так что, немного подумав, он разлепляет второй глаз тоже. - и смотрит на подбегающего товарища с сомнением. Та встреча затылком с ульсанским защитником все же не прошла бесследно и подарила Чимину сотрясение мозга и потерю памяти? Иначе он объяснить это не может. - Канвон сыграли вничью! - радостно кричит Пак, чуть ли не танцуя, и Чонгук смотрит на него с еще большим скепсисом: Канвон? Тот самый Канвон, проигрывавший на перерыве два очка? Тот самый Канвон, который последний год буквально полз в грязи, пока остальные летали? Его Канвон? - Чимин, я все понимаю, но... - начинает он, не зная, как помягче сказать человеку о том, что у него явные проблемы с головой, но Чимин прерывает его, подсовывая под нос телефон с открытой вкладкой текстовой трансляции. - Два-два, Чонгук! Мы остаемся четвертыми! - А ну стой, - он вырывает телефон из чужих пальцев, напряженно пролистывая короткие сообщения с обновлениями. "Канвон идет в контратаку, опасный момент... Гол! Дэсон забивает из-за пределов штрафной прямо за спину вратарю! Какой момент". ""Давно мы не видели такой Канвон. Дэсон прорывается сквозь защиту и бьет по воротам, но вратарь отбивает мяч". "Ибом падает в штрафной... И да, это пенальти! Опасно играет защитник Стилерс прямо у вратарской. Кто же будет бить одиннадцатиметровый? Неужели сам Ибом? Да! Он разбегается - и это гол". Чонгук недоверчиво усмехается: - Забил-таки свой пенальти. - Мы в Лиге Чемпионов, Гук! - кричит Чимин ему на ухо, возвращая телефон себе. - Прикинь? - Мы в Лиге Чемпионов, - тихо повторяет он, ни к кому конкретно не обращаясь, но все еще в это не верит. - Ладно, к тебе тут, кажется, выстраивается очередь из поклонников, так что не буду мешать, - сообщает ему Чимин перед тем, как испариться в воздухе. Очередь из поклонников, по мнению Чонгука, несколько громкое слово для одиноко застывшего в паре метров от него Тэхена, листающего что-то в телефоне. Для очереди маловато людей, для поклонника – маловато всего, что людей чьими-то поклонниками делает, потому что назвать Тэхена своим фанатом – все равно что расписаться в собственной умственной неполноценности. Он устало машет Тэхену рукой, не в силах даже подняться, и тот быстро прячет телефон в карман, подходя ближе: - У вас получилось. - Ага, - он настолько устал, что не в силах даже выговаривать слова. Ему хочется сказать, что получилось у Канвона, а их самих еще ждет долгий разбор полетов на следующей тренировке, потому что прошедший матч хорошим не назовешь. Но иногда полезно принять сложившиеся обстоятельства и лишний раз себя не винить, так что вслух он ничего не произносит. Тэхен уставшим не выглядит. В отличие от него самого, он, по крайней мере, в силах стоять и передвигаться без чужой помощи, хотя отыграл в сумасшедшем темпе на сорок пять минут больше. Его круглые, слишком трогательные для взрослого мужчины колени испачканы кровью и грязью, а на щеке начинает расцветать пурпурными цветами синяк от столкновения с чьим-то (чонгуковым) твердым затылком, но почему-то это ему идет. Он сейчас не похож на вылизанную до идеала модель с обложки, не похож на человека, любящего одеваться в дорогую одежду и пахнуть дорогими духами. Он похож на обычного парня. На этого Тэхена Чонгук смотрит с восхищением. Возвышенная красота притягивает к себе и заставляет мечтать, но вот эта, приземленная, кажется такой очаровывающей, потому что Тэхен сейчас не выглядит ангелом, сошедшим с картин Врубеля, или дьявольским созданием с картин тех времен, когда художники старались изображать дьявола похожим на человека. В нем больше нет ничего отстраненного, нет никакой загадки – и это заставляет Чонгука хотеть протянуть руку и просто коснуться. Потому что того Тэхена трогать не хотелось, он казался холодным божеством, которого нельзя трогать обычным смертным. А этого – вполне себе можно. Затылком же его бить можно, значит, и рукой касаться не запрещено. - Спасибо за игру, - улыбается ему Тэхен простой мальчишеской улыбкой, и его лицо становится таким детским, что Чонгуку хочется рассмеяться при мысли о том, сколько же у этого человека масок. Эта, наверное, самая красивая из всех. – Я давно такого не чувствовал. Это было круто – вспомнить, ради чего я когда-то начинал играть. - Не за что, - Чонгук кивает, не комментируя все то, что звучит после благодарности. Ему давить и расспрашивать неохота. - Если ты так играешь, почему, черт возьми, ты вылетел из Атлетико? – с искренним любопытством спрашивает у него Тэхен, и Чонгук прислушивается к собственным ощущениям. Ничто в чужом голосе не выдает ни насмешки, ни желания задеть. Искренне спрашивает. Будто действительно понять пытается. - Потому что там у меня не было цели. - Разве цель – это для тебя главное? Разве ты не должен наслаждаться игрой? - Я похож на человека, для которого цель – это не главное? – усмехается сам себе Чонгук, и Тэхен задумчиво качает головой: - Нет. Не похож. Но почему тогда ты играл так сегодня? - Я хотел быть лучшим, - не скрывает он, чувствуя вселенскую усталость. Он не был лучше Тэхена сегодня, потому что тому принадлежало все поле – и Бог словно держал его у себя за пазухой, позволяя делать невероятные вещи. Но он был близок, и этого ощущения ему хватает сполна. Жаль, что Тэхену не нравится играть так, как нравится играть ему самому. Жаль, что для Тэхена вот такие вспышки – редкость, а не обычное явление. - Я тоже хотел быть лучшим, - с удивлением, будто он сам только что это понял, говорит Тэхен, неловко переступая с ноги на ногу. – Никогда раньше не хотел этого так сильно. И хотя я почему-то рад, что вы с этой ничьей вырвали себе место в квалификации, мне кажется, будто это неправильный счет. Ты не чувствуешь этого? - Я не хочу быть равным. Я хочу быть лучшим, - повторяет Чонгук, зная, что Тэхен понимает. Не может не понимать.На этот раз на прощание Чонгук протягивает руку первым, осторожно сжимая чужую ладонь, и прикосновение к чужой коже больше не кажется ему отталкивающим. И это похоже на сделку, условий которой они не знают, но не заключить которую не могут тоже. Им не позволено выбирать. Не может быть двоих одинаково сильных игроков. Кто-то должен быть сильнее.

***

Эмоции похожи на калейдоскоп, отстраненно думает Чонгук, сгружая в багажник ящик импортного немецкого пива. Их слишком много, они складываются в сложные фигуры, но при малейшем сдвиге принимают новые очертания. Составляющие остаются теми же, просто к ним добавляют примесь из других эмоций - и все меняется кардинально. Чем не калейдоскоп? Он иногда пытается разобраться в том, что чувствует, ищет причину и следствие, но даже если и находит - это все равно не помогает справляться. Потому что, как и в калейдоскопе, общая картина слишком сложна и многогранна, чтобы увидеть ее полностью. Он, конечно, не совсем идиот и различает базовые вещи: нужда, желание, ненависть, зависть, любовь. Те основы, на которых строятся остальные сложные конструкции. Но как тогда назвать то, что он чувствует, глядя на Тэхена, сидящего на утесе? Сочувствие? И во что тогда это сочувствие превращается, когда меняется один простой фактор окружения и Тэхен оказывается на поле? Может быть, он просто не слишком хорошо приспособлен к реальной жизни, раз не понимает, как все это устроено. Черт его знает. - Ты загрузил? - жующий жвачку Нойер высовывается из окна, поправляя солнцезащитные очки, съехавшие на кончик носа. На улице уже две недели нет солнца - и вся Корея затянута серыми грозовыми тучами, но солнцезащитные очки становятся неотъемлемой частью его внешнего вида. Чонгук критически оценивает кое-как влезший в и без того загруженный багажник ящик темного Paulaner: - Вроде того. - Подождешь, пока я покурю? - Ага, - он захлопывает багажник обеими руками, опираясь на него всем телом, и выжидающе смотрит на вылезшего из машины немца. Тот управляется с сигаретой и зажигалкой с ловкостью фокусника, и огонек вспыхивает на бумаге красивым оранжевым пятном. - Расскажи, каково это, поднять над своей головой кубок Лиги Чемпионов. - Лучше, чем секс, - затягивается Мануэль, и улыбка, танцующая на его полных губах, становится дразнящей. - Хотя и секс у меня был сразу после этого. Все кажется лучше, когда на твоей шее висит золотая медаль. - Спасибо за подробности, - уныло отвечает ему Чонгук, ожидавший больше подробностей про кубок и меньше про чужую сексуальную жизнь. Он, на самом деле, не против: ему все равно не с кем обсудить такие вещи. - Жаль, что у меня ни того, ни другого не будет. - Парень, тебе даже двадцати пяти нет, не надо так резко принимать решения по поводу целибата, - скалит зубы в усмешке Нойер, и Чонгук закатывает глаза в ответ на это, но все же уточняет, что имел в виду кубок и золотую медаль. Возможность всю жизнь провести без секса у него тоже есть, но пугает она куда меньше возможности никогда не держать в своих руках кубка. - Слушай, все в твоих силах. Все границы, - немец тянется рукой вперед, осторожно постукивая согнутыми пальцами по его виску, - у тебя вот здесь. - Ты это сам придумал? - с сомнением интересуется Чонгук, находя эту конкретную фразу слишком уж вычурной для человека, привыкшего жить в реальном мире, а не философских фантазиях. - Нет, прочел где-то, - пожимает плечами тот. - Не помогло? - Не помогло, - эхом отзывается Чон, пальцем водя по пыльному боку арендованной хонды. Странное чувство: чем ближе он к достижению цели, тем менее достижимой она кажется. Еще днем, когда они только узнали о том, что попадают в квалификацию, ему казалось – до кубка рукой подать. Сейчас он так не думает. Для того, чтобы достичь цели, им нужно пройти через девять кругов ада в виде квалификационных раундов против сильных команд из других стран, а потом, если повезет, каким-то чудом устоять перед гигантами азиатского футбола в групповом раунде. И только потом – плей-офф, продержаться в котором до самого финала не кажется возможным. В конце концов, они едва выстояли против Ульсан Хёндэ. Как они собираются бороться дальше? Он ковыряет носком кроссовка выбоину в асфальте, не в силах стоять ровно. Слишком много всего за один день: и Тэхен, не похожий на того Тэхена, которого он думал, что более-менее понимает, и попадание в квалификационный раунд после эмоциональных американских горок. Он не хочет думать о Тэхене. Он не может остановиться. - Он был похож на солнце сегодня, - тихо говорит Чонгук, не упоминая имени, хотя они оба прекрасно знают, о ком идет речь. – А я хотел быть Икаром, чтобы на его свету сгореть. - Это заводит, - соглашается с ним Мануэль. – Когда ты соревнуешься с кем-то, кто так же хорош. И еще больше заводит, когда ты соревнуешься с кем-то, кого вряд ли сможешь достичь. - Ты был бы солнцем? – он приподнимает бровь, разглядывая собственное отражение в широких стеклах солнцезащитных очков. - Неа, - Мануэль затягивается еще раз, набирая полную грудь дыма. – Я определенно был Икаром. И я определенно сгорел. Но это было так захватывающе, что мне было плевать на то, чем все это закончится.Однажды ты посмотришь на своего Тэхена и поймешь, что никогда в жизни больше не будешь испытывать таких ярких эмоций. Я уже, всплывает непрошенная мысль в голове. Чонгук отгоняет ее куда подальше, чтобы лишний раз правде в глаза не смотреть. Никто никогда не казался ему настолько противоречивым, как Тэхен, и никто не заставлял его чувствовать себя так странно в чужом присутствии. Ни с кем он не хотел так бороться, как с Тэхеном, и эта та борьба, которая сожжет все дотла в его груди, потому что каждое их движение навстречу друг другу ощущается слишком остро. - И что мне с этим делать? –он старается не звучать подавленным. Выходит не очень, но это вполне можно списать на тяжелый день, а не на то, что он по поводу всего этого чувствует. Нойер выбрасывает сигарету в лужу под своими ногами, тщательно тушит ее ботинком, заставляя бумагу надорваться и расползтись, и какое-то время смотрит на плавающий в дождевой воде табак. - Смириться, - наконец выдыхает он. –Он станет твоим успехом, Чонгук, а потом ты поймешь, что и поражение твое – тоже в его руках. - Почему все так любят говорить загадками? - Потому что не всем нравится все для других разжевывать. Ладно, в этом тоже есть резон. Другое дело, что слова и так понятны, Чонгук интуитивно знает, что они скрывают в себе, он это всем сердцем чувствует. - Я знал, что он красивый, но только сегодня увидел, - зачем-то поясняет он причину, почему вообще поднял эту тему. Мануэль не спрашивает, но он все равно объясняет – может быть, потому что ему хочется сказать это вслух хоть кому-нибудь. И хотя количество людей, знающих о его любви к мужчинам, за последние сутки опасно увеличилось, Чонгук более чем уверен, что идти и делиться такими мыслями с Юнги будет не лучшей идеей. Лучше не дергать тигра за усы. Он пытается найти слова, чтобы описать сегодняшнего Тэхена, но не может подобрать ни одного – ни на корейском, ни на английском языках, которое описало бы его. Вчерашнего – пожалуйста, Чонгук хоть целое эссе напишет, если потребуют, польет его философским соусом из загадок и в качестве вишенки на торте добавит что-нибудь про беззащитность. Только вот сегодняшний Тэхен не был ни философом, ни беззащитным мальчиком на утесе, и вся эта борьба, сталкивающая их лбами, казалась Чонгуку интимнее любого прикосновения.