Кое-что о девочках

      Она упирается лбом в автобусное окно. На улице тепло и пасмурно. И Полина Хазина легко бы оценила красоту дня в проносящихся мимо улицах, лицах и машинах, но чужая рука под юбкой не дает сосредоточиться. Сзади прижимается жилистое твердое тело. Жесткие из-за постоянных мозолей пальцы, выпачканные только в ее, блять, смазке трут нежный клитор. Агрессивно, почти больно.       Полина губы закусывает. Сейчас бы развернуться, ногу отвести в сторону, упереться в балку под сидением и позволить Ире драть ее всеми тремя. Чтобы хлюпало, по ногам стекало, чтобы судорогой все сводило...       Впрочем, судорогой и так все сводило. Потому что вокруг было тесно от народа, забившегося в автобус, как селедки в банку. Жарко. Воздух спертый, душный. Нужно быть тихой, но это так трудно. Так трудно держать себя в руках, когда пальцы Иры скользят ниже. Она всей ладонью гладит, прижимается плотно. Так и хочется потереться, поскулить, получить шлепок по чувствительному месту, — в качестве поощрения, разрешения и обещания, — и раздвинуть ноги.       Стекло от дыхания запотевает. Полина сглатывает, — как бы никто не заметил, — и озирается по сторонам. Им повезло, все стоят спинами. Да и в самом углу ничего интересного обычно и не бывает, даже они с Гром выглядят так, будто две еще сонные подружки едут на работу, дурашливо прижавшись друг к другу.       — Нам еще минут двадцать ехать, — Ира говорит тихо, прямо на ухо, отодвинув длинные пряди волос с плеча Полины, которая буквально в шаге от того, чтобы застонать вслух, судя по тяжелому дыханию, — Будь тише.       И вместо того, чтобы ослабить давление, наоборот, раздвигает губы, трет пальцем нежную и мокрую дырку по краю и вставляет сразу два. Резко и по костяшки. Хазина крупно вздрагивает, вытягиваясь в струну, в поручень вцепляется и все же издает какой-то мычащий и хныкающий звук.       — Я же сказала тише. Ты что, сука, делаешь, — Гром шипит, двигаясь внутри резко, зло, но так, блять, хорошо, что еще немного и потечет по бедрам.       Хазина взгляд влажный вскидывает, изламывает изящные брови свои, губу закусывает до боли.       Ира знает, как ей нравится. Иногда Полина любит и грубость, и такое обращение, и слова грязные. Гром вообще-то к этому относится спокойно, ей не принципиально, ведь это все для Полины. Главное, что ей нравится.       Сейчас бы, конечно, за соски потянуть, но и большого пальца, вжимающегося в клитор, хватает, чтобы Хазина задохнулась на вдохе, глаза закрыла, переживая свою маленькую смерть, конвульсивно сжималась на пальцах и едва-едва стояла на подкашивающихся ногах.       — Чтобы я... Да еще раз... На твоих ебучих автобусах, — Гром прислоняется к двери кабинки женского туалета, за которой переодевалась Хазина, потому что так удобнее ждать, пока она выговорится.       — Хорошо же проехались, — Ира довольно и сыто зевает, прикрывшись вымытой ладонью.       — Или на машине, или иди нахуй, — Полина впихивает ей какую-то тряпку под пояс штанов и уходит, с румянцем на щеках и походкой львицы, тигрицы, по натуре победительницы.       Ира вынимает тряпку и даже не удивляется тому, что это обычные белые трусики.

***

      Они только пару месяцев как встречаются, — не афишируя, естественно, — а Полина уже недовольна. Ну, как недовольна. Просто замечает кое-какую странность и не знает, что делать. Потому что ей так не хочется облажаться. Хазиной очень нравится Ира, вот прям очень. Пусть и не часто она ей это показывает. Полина не хочет испортить что-то... Настоящее. Единственное настоящее, почти нормальное, что было в ее жизни за долгий период времени.       Есть вещи, которые понимаешь на каком-то интуитивном уровне. Вот и Полина чисто интуитивно понимала, что в некоторых ситуациях следует быть осторожней. Гром и без того долго открывалась. Неделями уходила сразу после, даже сигареты не выкурив. Срывалась куда-то без объяснений. Упорно не замечала предложений сходить и поужинать в нормальном заведении. Не рассказывала о себе больше того, что можно было вычитать в личном деле.       — Ну, И-и-р, — разочарованно тянет Полина, когда пальцы Гром сжимаются на резинке шорт, которые Хазина хотела оттянуть вниз, пока вылизывала твердые мышцы пресса, выводя кончиком языка дорожки между выпуклыми кубиками, — Давай, — целует мягко, лижет кожу прямо над тканью, пока вторая рука жестко не цепляется за волосы длинные, наверх тянет, заставляя морщиться от неприятного ощущения.       — Или на лицо, — жестко отрезает Гром, обрывая уже открывающую рот Хазину, — Или на рынок со мной, — освободившаяся ладонь сжимает небольшую крепкую грудь, мнет, щелкает пальцами по соску, выбивая сладкий стон.       Ходить неудовлетворенной по какому-то рынку, — потому что только там свежее, Поль, — не хочется, а Ира явно не шутит. Так что Хазина целует голодно свою суку ментовскую и перебирается, поддерживаемая сильными руками, на чужое лицо. На языке всяко приятнее, чем под палящим солнцем у ларька какого-нибудь Ашота.       И вот так всегда. Как только Полина хочет сделать приятно, хочет вернуть все то удовольствие, что дарят ей пальцы, губы, язык и игрушки Иры, как она тут же пресекает, меняет тему, отстраняется или выставляет другие условия.

***

      Гром даже не трахает — дерет как суку. Даже несмотря на то, что это всего лишь игрушка, имитирующая член, Полина с уверенностью может сказать: ее никто никогда так хорошо не имел. С Ирой все так... Потрясающе правильно. Она не ищет сто лет клитор на пятке, не стремится побыстрее запихнуть что-то, Гром никогда не прерывается в середине процесса, всегда доводит дело до конца.       Хазина вскрикивает, тут же спускаясь к каким-то задушенным рыданиям. Дерет новеньким маникюром плечи и спину Иры. Дрожит, сжимаясь сильнее, от укусов, которые оставляет Гром. Щеки горят от пощечин, а внизу будто лава растекается, потому что испепеляюще горячо и льется просто пиздец. Им не нужна дополнительная смазка — Полина мокрая и без того. Настолько, что смазка слегка пузырится, стекая с краев растянутого натруженного отверстия.       Волосы длинные Ира на кулак наматывает, для фиксации. Проникает так глубоко, а целует... Целует до нехватки кислорода. Сладко, тягуче и кусаче в противовес движениям внутри Полины. Их груди соприкасаются, упруго, тепло и полно. У Иры чуть больше, но она и сама на голову выше. Вся такая крепкая, вытянутая, твердая, с четкими линиями мышц под кожей. Только от мысли о том, как охуенно обладать такой женщиной, Хазина кончает.       Ира осторожно вытаскивает игрушку, укладывается сверху. Ждет, успокаивая свое дыхание.       Полина руку свою опускает, тянет к промежности Гром, только коснуться успевает — пальцы жестко в запястье впиваются, выворачивают до боли.       Что не так? Хазина не уродина, объективно, она очень хороша. Разве она делала когда-нибудь Ире неприятно в этом плане? Разве могут быть ее прикосновения противны? Ее ведь только что целовали так крепко и самозабвенно, шептали, какая она хорошая девочка, как хорошо принимает, что с ней еще сделают и помимо прочего — как ее обожают. Врала, выходит?       Или не доверяет? На расстоянии держит?       Полина не понимает. Ей нравится, что все желания в койке выполняются. И внимание от партнерши тоже. Но хочется ведь вернуть удовольствие, хочется сделать приятное Ире, хочется показать, что Полина не эгоистичная мразота, что она тоже хочет и умеет доставлять удовольствие и заботиться.       — Не надо, Поль, — Ира гривой встряхивает, поднимается и уходит в ванную.       И до того обидно становится, что слезы наворачиваются.

***

      — Что не так? — Хазина, наконец, усаживается на диван, отодвинув ноги Иры, которая читала книгу, улегшись головой на подлокотник, — Тебя... Насиловали? — Полина предпринимает попытку быть деликатной, но деликатность явно не ее конек.       Гром зло смотрит на нее с секунду, буравя тяжелым взглядом, и дергается всем телом, останавливаясь где-то в середине броска, потому что понимает — до отскочившей Хазиной не дотянется в один прыжок. Так что просто кидает книгой, попадая по локтю.       — Да пошла ты, блять, — наконец, Полина орет, потирая локоть и давая волю злости и истерике, — Прикольно, конечно, трахаться, только нахуя мне отношения, в которых я себя ущербной чувствую? Ты мне даже трогать себя не даешь почти, чуть ли руки не выворачиваешь, когда я хочу тебе приятно сделать, что я думать еще должна? Что я тебе противна? Что я не умею чего-то? Если ты вдруг не в курсе, то люди словами и через рот общаются, а не телепатически. Разберись в себе сначала, перед тем, как ко мне в жизнь влезать.       Ире сказать нечего, поэтому входная дверь хлопает так громко и резко.

***

      — Давай поговорим, — через пару дней Ира заходит в архив, выследив все же Хазину.       Полина отвлекается от документов. Она так хочет съязвить, кто бы знал, как сильно. Но молчит. Потому что Гром впервые в жизни не выглядит уверенной.

***

      — Знаешь, почему я предпочитаю брать, а не отдаваться?       Хазина сидит рядом с Ирой, соприкоснувшись коленями. Гром еще такие слова подбирает... Культурные. Ну, точно дитя СССР.       Полина качает головой. Нет, не знаю.       — Я могу подстроиться почти под любые желания. Любого партнера. Я умею доставлять удовольствие, мне это нравится. Но получать его... — Ира смотрит в одну точку, почти не моргает, — Я не чувствую себя комфортно. Мне... Страшно. Я не кажусь себе красивой, не могу расслабиться, в меня даже физически палец просунуть невозможно в таких условиях. Я не кричу от удовольствия, даже стонов нет, как... Ну, как бревно безэмоциональное.       Полина кидает робкий взгляд на свою девушку.       — Это требует времени. Много времени. Думаешь, я не пробовала? — она как-то невесело усмехается, устало откидываясь спиной на спинку стула, — Люди устают. Разочаровываются. И я не знаю, что мне делать. Так плохо становится, понимаешь? Из-за того, что я могу проконтролировать все, кроме своего тела и ощущений. Я не могу привыкнуть к взглядам в момент, ну, секса. К включенному свету.       Ира поворачивается, заправляет прядь волос за ухо и смотрит так серьезно, желваки под кожей ходят, прежде чем она собирается с силами, чтобы закончить.       — Ты мне нравишься. Очень сильно, Поль, — она накрывает руку Хазиной своей, и Полина тупо пялится на пальцы Иры, не веря в то, что сейчас произойдет, — Найди себе кого-то получше, ладно? — Гром сглатывает, моргает часто, чтобы прогнать резь в глазах, и уходит, тихо прикрыв дверь.

***

      Ира меняет смены так, чтобы не встречаться с Хазиной. Общих дел они больше не ведут. И Полина сначала думает, что и ладно, и хуй бы с ним, она что, не найдет себе другую? В конце концов, это было решение Иры все закончить. А потом... Некоторое время спустя, когда каждый вечер стал оканчиваться нытьем в подушку, сигаретой, дорогой белого и рассыпчатого или вином, — а иногда всем вместе, — она внезапно понимает.       Нихуя.       Можно и побороться.