Кое-что о девочках

      Ира и правда оказывается тихой. Ни стонов, ни лишних движений. Даже дыхание почти не сбивается, только глубже становится, когда Хазина не спеша проводит пальцами меж губ, не пытаясь протолкнуть, а просто собирая смазку. Подушечками наощупь поглаживает клитор, растирая вязкое и бесцветное.       Одеяло чертовски мешает. Полина почти уверена, что и Ире тоже, но сейчас не решается его отбросить. Жарко. Под одеялом, от близости теплого тела, от желания хотя бы на одну фалангу вставить в наверняка тесную и слегка пульсирующую дырку…       Ира и ноги-то неохотно раздвигает. По чуть-чуть, понемногу отводит одно в сторону, будто не уверена, что вообще стоит. Боится разочаровать.       Гром знает, что будет дальше. Полина будет стараться, но ничего не выйдет. Громко стонать Ира не будет, это факт, подаваться на толчки тоже. На самом деле она даже не уверена, что в нее хотя бы два пальца поместится, не говоря уже о чем-то большем. Про оргазм вообще лучше не заикаться.       Гром с таким трудом подавляет в себе желание схватиться за руку, остановить, рвануться вперед и опрокинуть Хазину на спину, чтобы самой впиться в губы чужие, — уже родные, — сжать бедра в руках, развести и выебать до скулежа собой. Языком, пальцами, да хоть всем вместе. Чтобы дрожала, вскидывая бедра, почти взвизгивала, когда костяшки будут плотно и почти больно соприкасаться с лонными костями, упираясь в растянутые края дырки.       Знает – нельзя. Не сейчас. Не тогда, когда они, спустя долгие недели, пришли к такому прогрессу. Гром с трудом согласилась ходить к специалисту, а Хазина взяла на себя обязательство завязать с наркотой и не торопить.       Это их первый раз. Вернее, первый раз Иры, когда она подпустила к себе ближе, когда позволила себе упасть в немного тревожное состояние неведения.       Для нее самой реакции ее же тела неизвестны, непонятны, слегка пугающие. Над башкой дамокловым мечом нависают все страхи разом: не оправдает надежд, Полине наскучит и она решит, что это не стоит ее времени, обидится, отвернется, бросит попытки. Ире иррационально хорошо от осознания, что впервые за долгое время о ней хотят позаботиться, но охуеть как страшно от мысли, что все это может резко оборваться, потому что Гром… Ну, да, она долго настраивается, долго раскрывается, иногда это может даже ни к чему не привести.       И если когда-то Хазина ей рассказывала о своем принципе «да выебут и выебут, потерпеть можно, если это нравится партнеру», то для Иры сейчас медленно крошится ее «давай лучше выебу я, как тебе нравится, и нормально».       — Ммм? Что не так? – Полина шепчет куда-то между ухом и шеей, обдает горячим дыханием кожу, вызывая легкие мурашки, заметив, как дрогнули брови зажмурившейся Иры, будто бы в попытке нахмуриться.       — Мало… — ей все еще некомфортно говорить словами и через рот о том, что происходит с ней, о том, как она чувствует.       — Чего? – без издевки интересуется, прикусывая мочку уха, чуть сильнее надавливая на нежное и чувствительное местечко.       — Смазки… Мало, — Ире все еще неловко, она буквально чувствует, как растворяется внизу живота только-только начавшее появляться возбуждение под терзающей виной. Это она виновата. С ней что-то не так. Она приносит проблемы.       — Так бы и сказала, — Хазина прижимается губами к виску, вынимает руку из чужих пижамных штанов и облизывает пальцы, оперативно возвращая обратно.       Слюна – не смазка. Надолго ее не хватает. Каждое движение, даже самое легкое, отдается резким, почти режущим удовольствием.       — Нет, не могу, — Гром выдыхает тихо, разочарованно, не готовая к тому, чтобы даже глаза открыть и посмотреть на Полину.       Хазина на секунду застывает, и Ире кажется, что это – все. Что сейчас ей скажут что-то вроде «ну, как знаешь» и отстанут, чтобы больше даже не пытаться. Каждый такой раз – как первый.       — Хорошо, — вместо этого Хазина убирает руку из-под штанов, но не убирает насовсем: укладывает на низ живота, теплую и влажную слегка, поглаживает немного и тычется носом в шею, — Спать?

***

      Первый выходной за месяц и тот, сука, не совпадает. Ира просыпается рано и не чувствует никаких угрызений совести завтракая вместе с Полиной тем, что приготовила Хазина. Хотя должна бы, по идее, ведь это не ей на работу сейчас. Но Гром по утрам слегка приторможенная, чтобы что-то соображать на таком тонком уровне, потому честно сама относит всю посуду в раковину, прижимается со спины к пьющей, — отвратительный по экспертному мнению майора ГУНКа, — растворимый кофе Хазиной.       Та смотрит в окно, но Ира не может не заметить легкое движение бедер в попытке прижаться ближе.       Ну, в собственном выходном есть один плюс – всегда можно доспать позже. А сейчас лучше потратить время на что-то более приятное. Например – на то, чтобы нагнуть Хазину.       Усадить ее сейчас на подоконник, раздвинуть бедра, опуститься на колени и хорошенько вылизать – это, конечно, хорошо, но времени сейчас не то, чтобы очень много. Поэтому Ира прикусывает свою девочку за шею, с силой сжимая пальцы на бедрах, тянет резко их на себя, вынуждая прогнуться.       — Блять, тут же детская площадка, — Полина отставляет резко кофе, даже не пролив, и смотрит за плечо на поглаживающую её крепкие ягодицы Гром.       — И что? Мы на высоком этаже, — Ира почти мурлычет, отвешивая сильный шлепок по ягодице, боль от которого переходит в медленно разливающееся тепло от места удара.       Сдернуть штаны – дело пяти секунд. Полина упирается лбом в прохладное оконное стекло, закусывает губу и пока еще негромко стонет, когда большой палец Иры массирует и поглаживает тонкие края входа. Сама пытается насадиться, пока не замирает под зубами на загривке.       Кто сказал вам, что укусы – это только про удовольствие, просто идиот. Сначала всегда больно. До рези в глазах, до желания отдернуть от себя, вырваться, сделать так же больно.       Но Ира не кусает – только предупреждает. И Хазина принимает правила игры. Кто из них течет сильнее от проявления власти – еще вопрос.       Гром вгоняет сразу два пальца по костяшки, оглаживает влажные и теплые стенки внутри, чувствуя, как сжимается Полина, плотно обволакивает собой, будто не хочет выпускать. Первые движения плавные, аккуратные, чтобы дать прочувствовать. И Хазина чувствует. Всю длину и жесткость, весь рельеф.       — Такая мокрая, — довольно тянет над ухом Ира, раздвигая пальцы в стороны, раскрывая через силу, через рефлекторное сопротивление мышц, и отклоняется, — Хочу посмотреть.       Вовремя отклоняется, потому что Полину ведет от этого хозяйского обращения с собой, но и с натурой своей ничего поделать не может – взбрыкивает, резко голову назад отклоняя. Была бы там Ира – получила бы затылком в нос.       — Насмотрелась? – сорвано дышит, раздраженная больше от своей реакции и стыда за то, что такая мокрая, открытая на двух пальцах, вынужденная стоять, нагнувшись, перед окном, которое даже без штор, между прочим.       Ира, все еще играясь с тем, что соединяет и разъединяет пальцы внутри нее, просовывает руку меж разведенных ног и отвешивает шлепок по промежности. Полина вспыхивает моментально, — Ира точно знает, что попала и по клитору в том числе, — рефлекторно пытается свести бедра, скулит от того, как плохо и как хорошо одновременно, снова пытается податься назад, чтобы получить больше…       Физического контакта. Удовольствия. Иры.       И Ира дает – хватает свободной рукой за волосы, сжимает у корней и тянет на себя, добавляет третий палец, чувствуя, что смазки уже достаточно, долбит в жестком, быстром, почти жестоком темпе. Пока хлюпать не начинает, пока Хазина будет не в состоянии даже материться сквозь зубы – только стонать, почти жалобно всхлипывая.       Ира рисует сердечко на запотевшем от дыхания Полины окне, вспоминая, как буквально пару минут назад она почти захлебывалась в рыданиях, когда Гром продолжала трахать ее через оргазм, через конвульсивно вжимающиеся мышцы, через все попытки сжать ноги, потому что слишком остро, слишком хорошо, так хорошо, что аж плохо и выть хочется от гиперчувствительности.       Она провожает взглядом фигуру Хазиной, усаживающуюся в такси, и лениво проводит пальцами по низу собственного живота. Кажется, теперь она тоже мокрая. Гром допивает в два глотка уже остывший кофе и идет в душ. Ради интереса тянется рукой к промежности, раздвигает губы, прикрывая глаза, и пытается протиснуть в себя палец.       На удивление – входит весь. Не сказать, чтобы это было очень приятно, но Гром улыбается.       Она еще не знает, что вечером Полина позволит трахнуть себя и после будет вылизывать ее до ноющей челюсти, до момента, пока Ира сама не начнет вжимать ее в свою промежность, пока у Хазиной легкие гореть не начнут от недостатка воздуха, а вся нижняя часть лица не станет мокрой.       Тогда она протолкнет палец, мягко спросит «хорошо?» и, дождавшись нетерпеливого кивка, накроет упругим языком клитор, погладит изнутри и под шипение от Иры сверху вставить еще один палец. Даже двигать ими не будет, просто оставит внутри, пока Иру не начнет трясти от оргазма. Первого настоящего за долгое-долгое время.       А пока… Пока есть время сходить в душ.