Просто я работаю волшебником

С водочки начальника, как всегда, потянуло на воспоминания. Точнее, сперва – на создание соответствующей атмосферы. Вытащил из дальнего угла буржуйку с гравировкой готическим шрифтом «Горячо любимому шефу от сотрудников с пламенными пожеланиями», замшевой тряпочкой отер пыль. – Эй, юнга, сгоняй в подсобку за топливом. Леон просительно посмотрел на Кара. Тот сделал вид, что его интересует исключительно пульт – все ж таки на дежурстве он или где? Пришлось мальцу делать пять рейсов, пока шеф не смилостивился: – Кажись, достаточно. Вообще-то, церберы, с маниакальной методичностью набивая подсобку коллег макулатурой – рукописной и машинописной, напечатанной на принтере и в издательстве, явно хотели показать: гляньте, сколько мы за вами подчищаем, некачественно вдохновляете и приглядываете без должного рвения. Но для ВИПов способность всерьез обижаться была равноценна профнепригодности, ранимые в отделе не задерживались. Так и додумались они, а точнее, Кар, до весьма практичного подарка. А там уж и до традиции – полшага. Живой огонь не только умиротворял, но и наполнял душу благостностью. Как любил повторять шеф, мечты полутора процентов читателей и ста процентов сотрудников отдела ВИП тоже должны сбываться. Особенно по праздникам. Иными словами: ффф топку! С нежностью подкармливая металлического друга, начальник принялся рассказывать, как по молодости одержим был амбициозной мечтой воспитать не много не мало лауреата Нобелевской премии. Приглядывался к самым напористым, самым перспективным. Но напористые, как правило, хотели легких денег и за малый гонорар готовы были десятками штамповать супергероев, суперзлодеев, благородных бандитов, развратных блондинок и няшных котиков (шеф выразительно покосился на Леона, воровато потянувшегося за последним кусочком селедки, тот сделал вид, что отгоняет от нее муху… эх, мальчик-мальчик, врать толково – и то не умеешь, всему-то тебя учить надо!). А перспективные быстро впадали в разочарование и начинали грезить о несбыточном. Шефа – тогдашнего юнгу – окончательно доконало эссе одного и напористого, и перспективного: дескать, был бы я барином с полутысячей крепостных душ, я бы вам такую классику выдал – школяры с полтысячелетия опамятоваться не могли бы… – Ше-еф, ну зачем ворошить, а? – Кар шмыгнул клювом. – Кто старое помянет, тому это… водки не наливать. – Я т-те дам – не наливать! – на удивление легко повелся шеф. – А ну обнови… графоман! Кар, бормоча что-то насчет грехов юности, обновил. Шеф, бормоча, что от таких, как Кар всего ожидать можно, употребил – и устремил взгляд в пространство. Леон перекатывал в банке последний корнишон, гадая на рассоле на судьбу. Прогнозы, судя по озабоченной котовьей мордахе, выходили не ахти какие оптимистичные. Хелло Китти, окруженная всеми четырьмя белками, задвигала им что-то феминистское. «Интересно, а они самцы или самки?» – настигла Кара внезапная, как халява, мысль. Но проверять он не рискнул. Песец разлегся на столе в позе римского патриция на пиру, и дегустировал блюда поочередно. Хвост пристроил на пульт, электронику закоротило. Стереосистема подмигивала – и успокоительно ворковала по-французски. Кажется, о вечном. В буржуйке догорали рукописи. Кар подумал, что скажут церберы о том пьяном бреде, который неизбежно свалится на них после новогодних каникул. Подумал – и, опустившись на четвереньки, принялся шарить по полу в поисках бутылки, подаренной Лилией Витольдовной. А почему бы и не рискнуть? Из чердачка часов высунулся снегирь, прокашлялся, подражая шефу, и поинтересовался, какого такого этакого рожденные ползать не кормят летающих. Кар, вспомнив, что он все ж таки дежурный, воздвигся, примостил вновь обретенную бутылку на край стола и отправился за кормовой смесью для снегиря и муз – те солидарно разверещались в своих клетках. Хелло Китти откупорила бутылку и смело отхлебнула – а чего ей, ведьме, от ведьмовского же зелья будет? В худшем случае – порифмует денек-другой… в конце концов, ее законный ибекс заслужил, чтобы ему посвятили сборник типично женской лирики о любви и измене. За окном устало хлопали петарды и кто-то надрывно орал нараспев:   Я мастерил не плот – оплот из романтических берез, задумал плыть по морю грез в родной поэтам Камелот. Но подстерег меня курьез: какой-то дьявол плот занес не в море грез, а в море слез.   Была ли карта неточна, была ль головушка пьяна, была ли муза влюблена в бродягу встречного – дельфина, но горе я испил до дна, хотя привык – вискарь и вина. А муза пялилась картинно, в глазах туман и в лохмах тина. Эх, смастерил бы Буратино, Бродил бы с ним, слагал – и вот меня признал бы Камелот любимцем общим. И Артур мне предложил гастрольный тур…   А что сейчас? Я на плоту несчастья, как похмелья, жду. Вояж к мечте уже не мил. Вокруг, на много сотен миль, лишь морды айсбергов циничных. Я трезв. О, реализм, ты бич мой!