Основные цвета Шибуи

— Гентаро, Дайсу?.. — всё ещё как и всегда высокий, но неожиданно мягкий голос Рамуды разрывает тишину. — Вы когда-нибудь были… где-нибудь далеко? Дайс давится куском пиццы, который он ел до этого, изумлённо подняв взгляд на Рамуду. Впрочем, удивился не только он, разве что, Гентаро всегда умел держать себя в руках лучше, чем Арисугава, потому о его недоумении свидетельствуют разве что чуть приподнятые тонкие брови. Рамуда и сам не знает, зачем бросает это вдруг внезапно в пустоту, и теперь, когда на него смотрят две пары глаз, отчасти даже жалеет о вопросе, хватая банку с розовой газировкой и отхлёбывая из неё. Он чувствует себя совсем немного каким-то глупым и неразумным каждый раз, когда думает о том, насколько ограниченным кажется ему мир, окружающий его. Документы говорят, что ему двадцать четыре года, но он чувствует себя на свои фактические три. Ведь это обычно дети так ограничены волей своих родителей? — Неважно. Забудьте, — он отмахивается, глядя на обтянутый искусственной кожей розовый диван, чуть шкрябая по нему ногтем. Когда его тело обхватывают крепкие сильные руки, по нему невольно пробегаются мурашки. Дайс совсем по-кошачьи тихо проскользнул к нему под бок, чтобы прижать к себе. Тепло от него, как от обогревателя. Или от кошки. У Рамуды сердце пропускает пару ударов, но он не вырывается, позволяя себя приголубить. Дайс лишь улыбается добро, поглаживая его по тощей спине и будто безмолвно соглашаясь не трогать территорию, на которую не следовало бы заступать. Он всегда такой, избегающий разговоров о своём прошлом и порой даже реагирующий на них слишком болезненно. Рамуда может его понять, пускай иногда и забывает про чувство такта, бывая слишком назойливым. — Не то, чтобы очень далеко, — произносит тихо Гентаро. Его голос льётся горным ручьём из ASMR-записей и даже без какого-то контакта заставляет ощутить, будто тебя обнимают двое, а не один. — Однако же… — … «Я родился в холодный день, в далёкой, заснеженной стране»? — Рамуда продолжает за него, усмехаясь и потираясь щёчкой о грудь поглаживающего его по спине Дайса. Улыбка, возникшая на губах Гентаро, заставляет что-то надломиться. Юмено практически никогда не говорит о своих переживаниях, он никогда не говорит о том, что у него на душе. Но, наверное, из них троих понять его чувства проще всего. Это удивительно, что больше всего на контакт, на открытые разговоры из раза в раз идёт тот, за кого чаще говорит репутация грязного лжеца. — Да, Рамуда, — он чуть наклоняет голову набок, а после подсаживается к ним, шелестя твёрдым шёлком хакама. Рамуда тянется и к нему за объятиями тоже, чувствуя, как под его пальцами хрустит чистая мягкая ткань. — И в этой далёкой, заснеженной стране, где зимой белым бело, среди всей этой слепящей белизны выделяется лишь розовый. — Розовый? — Рамуда чуть выгибает бровь, и на его удивление Гентаро улыбается, продолжая с вдохновлённым видом: — Мгм, розовый, — он оживлённо кивает, заправляя русую прядь. В показавшемся ухе слабо поблёскивает небольшая четырёхконечная звёздочка — маленький подарок от Рамуды. — Лепестки цветущей в зимнюю пору сливы. Пока всё вокруг находится в леденящем, промозглом упадке, она, припорошенная снегом, полнится жизнью и силой, даря окружающим красоту. При этом, говоря, он смотрит мягко на них с Дайсом и продолжает улыбаться. Рамуда любит, как Гентаро рассказывает истории. Его голос полон нежности и любви к тому, что он делает, растекается в переливых интонаций… Кажется, его можно слушать бесконечно. Но ещё важнее то, что этот голос рассказывает. Сами истории писателя Рамуда тоже любит. Когда он не ставит своей целью шутку, они всегда неизменно добрые и пропитанные трогательными нежностью и заботой, как и сам весь Юмено Гентаро. Это, наверное, главное, за что Рамуда его так сильно любит. — Я бы хотел увидеть однажды такую картину, — Рамуда выдыхает мягко и улыбается. — А я уже вижу её каждый день. Отчасти Рамуда боялся услышать это. Слишком очевидная мысль шла красной нитью по белой ткани его монолога, но когда писатель высказывает её вслух она громом проносится по пёстрой комнате, заставляя Амемуру вздрогнуть. Он не знает, что сказать. — Однажды и мы увидим её, Рамуда, — Дайс, видимо, решает разбавить возникшую неловкость, скалясь в широкой улыбке и притягивая к ним поближе и Гентаро в объятия. — И не только её. Огромное множество разных далёк по всему миру. Что скажешь? Дайс не говорит о прошлом, живёт настоящим и смотрит в будущее. То самое, правду о котором не придётся скрывать, закапывая как можно глубже, чтобы то, заархивировавшись, стало чем-то подобным легенде. Не с ними и не о них. И Рамуда любит в нём это не меньше, чем всё остальное. — Ты прав! Ахаха, Дайсу, ты иногда звучишь как главный герой сёнен-ма-а-анги! — Рамуда тянет это задорно, вскакивая с места. Он некоторое время роется в своих вещах, чтобы найти глобус. Теперь он больше хлам, но при покупке Рамуде понравилось, что в темноте каждый материк подсвечивается своим цветом. — Давайте покрутим и ткнём куда-нибудь, а? А? А? И потом точно-преточно туда попадём! Он обязательно выберется из ограничивающих его свободу оков. Он обязательно увидит мир во всём его великолепии. И сливу, цветущую в снегу, в первую очередь. Его жизнь висит на волоске — если быть реалистом, он может в любой момент умереть, но Рамуде плевать. Пока рядом с ним находятся его любимые люди, он верит в счастливый конец для них всех. Он верит в то, что они примут друг друга со всей правдой, которая только сокрыта в их болезненном прошлом. Гентаро и Дайс — самые особенные люди в его жизни. Его друзья. Его верные боевые товарищи. Его поссе. Его любимые. Рамуда готов умирать за них бесконечное множество раз, но, что ещё важнее, ради них Рамуда готов жить. Ради них. Ради того мира, что находится за пределами оков. Ради счастливого будущего, в котором больше не будет места болезненным тайнам. Рамуда Амемура будет цвести хоть в снег, хоть в ливни, и он знает, что его любимые люди обязательно будут рядом с ним. Рамуда Амемура будет жить.