Afterlife madness

Borrtex – Realization

На свежем воздухе думается легче. Морозные порывы ветра охлаждают и без того ледяную кожу, колышут тёмные пряди, заставляя редкие локоны падать на глаза; а в руке бокал с ромом, что обжигает глотку, но, к сожалению, не пьянит. В голове извечные мысли о том, чтобы надраться в стельку, забыться хоть на ночь, отпустить все терзания, что сам для себя надумал, а теперь избавиться не может, как бы ни хотел, но бессмертие такой воли не даёт. Оно будто сковывает все низменные желания, все возможности, хоть дарит ещё больше. Парадокс, мешающий жить. Чувства и сильные эмоции, угнетающие хуже, чем жажда крови. Во всех сказаниях, что люди веками писали или передавали из уст в уста, сказано, что главный порок нечистых – голод, непреодолимое желание иссушить человеческую особь, насытиться кровью, чтобы явить своё превосходство над жалкими смертными. Да только всё это не более, чем сказки. Главный порок вампира – его человечность и неумение справляться с обострёнными душевными прениями. Человечность губительна и для людей. Не зря ведь существует фраза: «Человечность – ваш дефект. Вы всегда ставите эмоции выше здравого смысла». Для бессмертных человечность не дефект. Она – фатальная ошибка. Острая чувствительность, присущая вампирам, не дар. Это чёртово проклятье. И если бы хоть кто-то Чимину сказал, что вампиризм имеет подобную «привилегию», он бы ещё три сотни лет назад пожелал никогда не возрождаться, потому что то, что он испытывает на протяжении всей недели, сводит с ума. Пак сидит вновь у старого кедра во дворе «Кровавой луны» и внимательно наблюдает за тем, как блёклый оранжевый луч лунного света скользит по жухлой траве, являя на ней слабый иней. Погода последнее время переменчива: то проливные дожди, то жуткие морозы; а на календаре даже месяц не сменился. Всё тот же октябрь. Всё те же разъедающие мысли. Чимин в два глотка допивает ром, даже не морщась, и запрокидывает голову к небу. Звёзд удивительно мало, зато луна, будто кровью налитая, кажется, занимает пол небесной глади. Ещё не полнолуние, но ночи через две точно будет. И в это время бессмертным лучше не показываться в пригородном лесу – оборотни выходят на охоту. Чимина мысли о волках не покидают. Он всю неделю даже радовался тому, что совсем недалеко от отеля, среди деревьев и высоких кустарников, возле побережья реки Хан волчья стая обитает. Пак откровенно злорадствовал. Никогда прежде себе подобного не позволял, всегда считал, что никто подобной участи не заслуживает, но что-то в самых тёмных уголках нежной и трепетной души, полной любви и сострадания, шептало, что… заслужил. Юнги заслужил тех мучений, через которые прошёл, только вчерашним вечером наконец-таки придя в норму. И как бы Чимин сам себе не твердил, что нельзя так: нельзя думать о чужих страданиях как о чём-то приятном и наслаждаться чужими стонами от боли и лихорадочным видом, когда тело в поту, лицо покрасневшее, а с губ срываются невнятные бормотания вместо осознанных предложений, не мог сдерживать себя от усмешек и тихого смеха где-то в глубине души. Просто Чимину по-настоящему паршиво. Как не было уже давно. Единственный раз, когда Пак позволял себе так открыто кого-то ненавидеть, желать мучений и чьей-то смерти, пусть и неосознанно, в бреду о подобном мечтая, был около трёхсот лет назад. История повторяется. И всё из-за недоверия. Чимин людям не доверяет. И в искренность чужих намерений тоже больше не верит. В двадцать два года своё сердце подарил тому, кто это самое сердце через год навсегда остановил, разбив его вдребезги, так с тех пор в жизни и не появившись. Пак давно простил. Давно боль эту гнусную отпустил, позволил себе раз и навсегда забыть (стараться не вспоминать, если говорить честно), потому что судьбу свою доверил уже не ему. Доверился тому, кто заменил воздух и показал, как правильно себя по частичкам собрать, как вновь лёгкими дышать, чтобы морозный воздух их обжигал и позволял себя по-настоящему живым чувствовать спустя сотни лет. А теперь и его забирают. Он знает, что это чертовски глупо, что мысли о подобном ужасно абсурдны, даже отвратительны, но наивная глупая мышца в груди покоя не даёт – болит, вынуждая попросту игнорировать происходящее вокруг и делать вид, что так и нужно. Просто оградиться ото всех, в себя уйти, чтобы переварить, чтобы через себя пропустить, и, в конце концов, вернуться к прежнему своему состоянию. Только что-то вовсе не помогает. Наоборот, каждый раз, когда Намджун мимо проходит и скрывается за дверью в комнату Мина, желание разорвать новорождённого в щепки усиливается. Он гасит его, вырывает из себя на корню, не позволяет в безумство кануть, но не получается. Кажется, что с ума сходит от своих же идиотских навязчивых мыслей о том, что он вновь стал никем. Что про него забыли, как когда-то это сделал тот, кому тогда совсем юный, ранимый, хрупкий и доверчивый парень по имени Пак Чимин поверил, отдав самое ценное, что осталось на тот момент в его никчёмной жизни. Душу. Сейчас сидит один, пьёт горький ром и смотрит куда-то через небесную гладь, потому что снова закрылся в себе. И Тэхёну уже дня три не звонит. Ушёл в себя настолько, что и видеть никого не желает. Чимин ставит пустой бокал из-под рома возле себя, затылком упирается в ствол кедра за своей спиной и прикрывает глаза, медленно-медленно вдыхая носом. Он ровно неделю ни с Намджуном, ни с Джином, ни, тем более, с Юнги не разговаривал. Делиться душевной болью – для него всегда табу. Пак позволит себе сердце из груди голыми руками вырвать, чем хоть слово скажет о том, что от щемящей боли дышать трудно и каждую конечность сводит. Промолчит, но слабости своей никогда не покажет. Потому что Намджун так научил. Его Намджун. Самый близкий и родной человек. Пак раскрывает веки, встречаясь взором с огромной луной, до которой, кажется, не больше пяти метров – руку протяни, и коснёшься самого большого кратера, – и ведёт плавно глазами по тёмному небосводу к макушке отеля. Машинально взглядом спускается по флюгеру в форме полумесяца к окнам своей комнаты, и задерживается на силуэте, что, прислонившись боком к парапету, стоит и молча наблюдает. Уже неделю так делает, но ни разу больше получаса не задерживался. Чимину и своей привилегии в зрении не нужно, чтобы понять, что это именно старший из братьев Ким. Каждый вечер вот так вот стоит и наблюдает со стороны, пока он сидит каждый вечер у кедра, пьёт то ром, то виски, и смотрит на звёзды, размышляя над тем, что ведёт себя чертовски глупо, а остановиться и взять себя в руки не может. Будто ребёнок. Сколько бы ему и ни было лет, в душе навсегда ребёнком останется. Вампир сцепляет руки на коленях, прижатых к груди, в замок, ответным взглядом прожигает, ожидая, что Намджун снова сейчас посмотрит, а потом молча развернётся и уйдёт обратно, наверняка, проверять Юнги, но, видимо, не в этот раз. Чимин замечает, что Ким отходит от парапета, но только для того, чтобы оттолкнуться ногами и спрыгнуть с балкона, плавно приземлившись на землю. Пак не может удержаться от того, чтобы закатить глаза и вздохнуть тяжело, поэтому просто отворачивается от приближающегося к нему небыстрым шагом Намджуна и смотрит в сторону леса. Где-то неподалеку слышится вой волков. Намджун останавливается возле него – Чимин по прекратившемуся шуршанию жухлой травы слышит, – и около минуты просто тенью стоит за его спиной, тоже взор устремив в сторону леса. ― Если пришёл постоять над душой, можешь идти обратно, ― как можно безразличнее бросает вампир, склонив голову к коленям так, что на голову падает капюшон толстовки. ― Тебе не надоело бегать? ― игнорирует его вопрос Ким. ― А тебе? ― задаёт встречный. Намджун пропускает глухую усмешку. ― Я от тебя не бегаю, Чимин. ― Ты бегаешь не от меня, да, ― слышится истеричный смешок. ― Ты бегаешь к нему как собачонка. Пальчиком помани – и ты у его дверей хвостиком виляешь, ― с явной обидой проговаривает Пак, а сам старается звучать как можно равнодушнее. ― Тебе самому не смешно? ― серьёзно спрашивает Намджун и присаживается рядом. Чимин даже не оборачивается, но в нос забивается аромат знакомого до боли парфюма. ― Я не смеюсь, ― констатирует очевидный факт Пак. Он не смеётся. Кулаки сжимает, чтобы случайно не наброситься и не избить. А руки чешутся. Просто злость и обиду выплеснуть куда-то хочется, а боксёрская груша, что была куплена лет семь назад избита уже настолько, что на ней и места живого нет. Да и для вампирской мощи, с которой Чимин обычно удары свои наносит, она слабовата. Намджун выдыхает через рот, после губы поджимая, и невесомо касается чиминового плеча ладонью. Он видит, как Пак безучастным казаться хочет, как делает вид, что ему абсолютно плевать и роли для него вся эта ситуация не играет, старается сильным быть, но знает, насколько ранима тонкая, и без того покалеченная душа. Ким знает, что есть кто-то, кого Чимин всё ещё ненавидит за своё прошлое, из-за которого он и попал к братьям, но имени узнать так и не вышло. Пак эту часть своей жизни на замок амбарный закрыл, цепями на всякий случай подстраховал, а все ключи выбросил туда, откуда их уже никаким способом не вернуть. И насколько бы они близки не были, он об этом периоде никогда Намджуну не рассказывал. Намджун и сам не лезет. Но сейчас промолчать не может. ― Чимин, ― со всей нежностью, что имеется только, тихо зовёт его вампир, большим пальцем поглаживая по предплечью, ― перестань, пожалуйста. Это ведь глупо. ― То, что ты на шаг от Юнги не отходишь, как курица-наседка? ― вновь колкость отпускает, ядом плюясь почти в лицо. Чимин совершенно не специально, но желчь во рту скапливается. Он её проглатывает, по организму пропуская, а от этого лишь хуже становится. Сам себя закапывает, с потрохами всю боль в груди сдавая. Намджун уже вовсе не злится. Первые пару дней – да. Негодовал, потому что считал, что делает всё правильно, и обиду Пака воспринимал как пережиток юношества, что всё с вампиром рука об руку идёт рядышком, тепло и свет его ранимой доверчивой души оскверняя, а сейчас уже нет. Понял после неоднократных разговоров с Джином, что время здесь не поможет, что Чимин так просто не успокоится и себя терзать будет, поэтому Ким в мягкой улыбке растягивает губы и двигается ближе, своей грудью касаясь его спины. ― Прошло триста лет, но ты как был тем самым наивным ребёнком, так им и остался, ― ласково говорит, всей ладонью сжимая чиминово плечо. ― Ты ведь обижен, я чувствую это. ― Ещё что-то скажешь, капитан очевидность? ― дёргает плечом Пак. Обиды не скрывает, но радуется тому, что внимание теперь уделяют ему. Наконец-то. ― Только обида кроется не в злости на безрассудство Юнги, а в том, что он всё моё внимание на себя переключил. Чимин на этих слова сглатывает, поджимая губы, и вздыхает глубоко, медленно оборачиваясь. В своих эмоциях и чувствах очевидный. Может, не для всех, скрывать он их научился за века достаточно хорошо, но только не для Намджуна. Ким его знает, слишком долго с ним рядом был изо дня в день, слишком в Чимине его черт много, поэтому то, что вампир истинность его обиды вычислил – наверняка, гораздо раньше, просто молчал долго, – ни капли не удивительно. Они – одно целое. Самые близкие люди друг для друга. ― Минни, ― обращается к нему самым что ни на есть трепетным голосом, в котором вся искренность и нежность собрана, ― послушай, пожалуйста. ― Чимин поднимает взгляд со своих рук и смотрит Намджуну в глаза, облизывая губы, потому что внезапно становится чуть теплее в груди от прозвища, данному ему около трёхсот лет назад. Так его Джун называл, когда все истерики прерывал, потому что только такая форма его имени была сильнейшим успокоительным. ― Юнги – новорождённый, и ты сам это знаешь. Ему нужен присмотр, как маленькому ребёнку. Вспомни себя в ту ночь в Марселе, когда мы с Джином забрали тебя к себе. Ты ведь точно таким же был: непослушным, буйным и чересчур чувствительным. Ты точно так же сбегал, вынуждая нас с братом бегать за тобой по пятам, чтобы ты бед не натворил, потому что себя ещё не принял и контролировать не мог. Ты искал поддержки и любви, потому что совсем один остался, а кто, кроме нас, мог подарить тебе всё это? Правильно, никто. Только мы, ― Намджун перемещает свою ладонь с плеча ниже по предплечью и берёт Пака за запястье, сжимая. Пульса давно уже нет, но Ким готов поклясться, что будь его сердце сейчас живым, то билось бы быстро. Чимин поджимает губы сильнее, чувствуя подступающие слёзы от нахлынувших воспоминаний, и руки не вырывает, горько усмехаясь. Намджуна не перебивает. Наоборот, молчит, внимательно слушая. ― Юнги сейчас точно такой же, Чимин. Он юный, глупый и потерянный. Он не может спокойно гулять по городу, потому что для всех остальных мёртв. Я услышал его разговор с Джином, когда мимо проходил: он и мать потерял. Причины смерти не знаю, но, вероятнее всего, её сердце не выдержало разлуки с сыном. И тебе ли не знать, как горе от потери может стать последней степенью отчаяния лишь по щелчку механизма в наших головах? Он бежал от себя и своих проблем, наткнулся на оборотня, который ему грудину разодрал, оставив четыре отвратительных шрама на века. Ты почти вырвал его сердце, вогнав в ужаснейший шок. Просто представь, через что он прошёл за один вечер, пока мы несколько часов сидели в клубе, выискивая древнего? Чимин молчит всё это время, через себя слова пропуская, будто иглы, вербеной смазанные, и лишь сейчас, когда ему, как маленькому ребёнку, по крупицам доносят всё, чего он не знал и о чём даже не подозревал, понимает, что был не прав. Успокоился под приятный родной тембр голоса, и теперь себя виноватым чувствует. Он сам сжимает ладонь Намджуна, всем телом, наконец-то, разворачиваясь к нему, и говорит, мотая головой: ― Я… Я не знал. ― Никто не знал, Минни. Никто, ― нежно большим пальцем гладит чужие костяшки вампир. ― И ты должен был понять меня, когда я переключил своё внимание на него, как когда-то переключил его с Джина на тебя, потому что ты остался один, потому что тебе нужна была опека, как сейчас она нужна Юнги. Он не заслужил всего того, что с ним произошло, даже если жил аморальной жизнью. Он не вредил никому, и не заслуживает вреда по отношению к себе. Понимаешь? ― вопрос скорее риторический – Намджун и по слезящимся глазам Чимина видит, что понимает, – но Пак всё равно согласно кивает, не отрывая взора от Кима. ― Он остался совершенно один, и ему нужны мы. Все мы, Чимин. Я, Джин, ты… Даже Тэхён. Любое окружение сейчас будет как нельзя кстати, потому что он с ума сойти может и чудовищем стать. Мы не должны этого допустить, потому что именно мы – его новая семья. Он нуждается в заботе, чтобы свою человечность не потерять. ― Да, ― снова кивает, потому что осознание всей проблемы пришло. ― Ты прав, ― и опускает глаза, не желая больше в пронзительные карие напротив смотреть. Его будто отчитывают, а Чимин этого терпеть не может. ― Прости меня, Намджун. Вампир улыбается тепло до ямочек на щеках и тянет Чимина за руку, нагло заключая того в крепкие братские объятия. Он и не сопротивляется, сам ближе двигается, насколько место между ними позволяет, и обнимает в ответ, обе ладони размещая на крепкой широкой спине. Намджун пальцами зарывается в тёмные слегка влажные от лёгкого тумана волосы и гладит по голове, второй рукой хлопая по плечу. ― Не у меня прощения просить должен, ― серьёзно говорит Ким. ― Юнги всё это время о тебе спрашивал, пока ты его, да и всех нас, старательно игнорировал. ― Спрашивал, когда я приду его убивать? ― смеётся тихо Пак, рукой зачёсывая упавшую на глаза чёлку. ― Почему ты так настроен по отношению к нему, ― с лёгкой грустью отвечает Намджун. ― Он знает, что виноват, но действительно сожалеет. ― Хорошо, ― сдаётся Пак. ― Я зайду к нему завтра. Намджун удовлетворенно кивает, снова Чимина в объятиях своих сжимая, и вдыхает привычный аромат его парфюма. Скучал. За всю эту неделю действительно соскучился по несносному характеру мальчишки, что живёт глубоко внутри взрослого вампира. Чимин – часть Намджуна, и неделя молчания меж ними казалась вечностью. Потому что они семья. Вместе до самого конца. По-другому им нельзя. С ума сойдут, оставшись друг без друга.

***

Всё ещё чувствует себя паршиво. Уже не лихорадит, но состояние оставляет желать лучшего. Обрыв снится из ночи в ночь. И оборотень, что безжалостно грудную клетку острыми когтями разодрал, чудом подарив шанс на спасение. Не может думать об этом перестать. Как будто в кровь пустили, и если не яд, то образ жёлтых, точно гелиодор, глаз. Всё ещё взгляд, полный злости, гнева и раздражения до самых костей пробирает. Юнги каждый раз вздрагивает, когда веки закрывает и вместо привычной темноты видит отблеск животного взгляда. Кто скрывается за ипостасью волка, думать страшно. Вампиру вдоволь хватило того, что пришлось увидеть. Того, что пришлось пережить. Кажется, будто кошмар снится до сих пор. Что он вот-вот проснётся, протрёт глаза и окажется в своей старой, заваленной хламом комнате. Что всё это лишь выдумки, или, на крайний случай, галлюцинации от наркотиков, что он принимать любил. Реальность. Только всё происходящее – жуткая реальность. Его новая жизнь, которой жить предстоит не один десяток лет. Не одну сотню… Юнги уже час как проснулся, но вставать не спешит. Лежит молча на кровати, руки в разные стороны раскинув, и смотрит на красную вуаль под потолком своей комнаты, представляя её кровавым океаном, в котором он желает утонуть и никогда оттуда не выбраться, потому что больше не хочет существовать. Четыре дня в жуткой агонии мучился, лихорадка не отпускала, раны на груди кровоточили и заживать ни в какую не хотели. Уже был готов к смерти, словам Намджуна об отсутствии яда в своей крови не верил, думал, что от бремени бессмертия избавится, но на пятый день стало лучше: проснулся не в холодном поту, без жара в теле и без сухости во рту. Просто открыл глаза и аккуратно руку к груди приложил, чувствуя неимоверную боль, но без симптомов нахлынувшего безумия. Через неделю всё прошло окончательно. Только всё ещё ощущение чужих когтей в грудной клетке не отпускало. Оно его преследовало и преследует до сих пор. Юнги проводит ладонью по лицу, выдыхая ртом, и поднимается с кровати, подходя к зеркалу в полный рост, что в углу номера стоит. Раны на груди больше не кровоточат, затянулись, оставив после себя ужасные, ещё розоватые, свежие шрамы. Мин прикасается к одному из них кончиками пальцев, ведёт не спеша вниз, шершавость кожи ощущая, и жмурится машинально. Фантомная боль по-прежнему чувствуется. Она будто раскалённые иглы, выстроенные в ряд на полосах, оставшихся в напоминание. Жжёт невыносимо, но Юнги терпит. Терпит, потому что жаловаться не имеет права. Понимает, что никто в его оплошности не виновен. Лишь он сам. Сам подверг себя опасности, чуть дважды за прошедшую неделю не лишившись жизни. Первый раз умер – чудом переродился, оставшись лишь фактически живым. Второй раз на грани смерти находился. Больше рисковать не хочет. Нить жизни. Она фантомна. Сегодня ты за неё всеми руками цепляешься до мозолей и порезов, а завтра она сквозь тебя проходит, рассеиваясь и отпуская туда, откуда уже не выбраться. Юнги за эту нить смог ухватиться дважды. Больше ни за что не отпустит. Зубами вцепится, насквозь прокусит, если потребуется – клыки теперь есть, – но не отпустит ни за что. За себя до конца стоять будет. Не позволит больше опрометчивости взять верх над здравым рассудком. Юнги отрывает взгляд от следов на своём теле и переводит его на своё лицо. Оно не выглядит болезненным, и больше не столь бледное, как ещё пару дней назад. Кажется, за эту неделю он выспался на годы вперед, если теперь учитывать то, что благодаря бессмертию сон стал последним в списке биологических потребностей. Он трёт руками лицо, прикрывая глаза, и когда вновь их открывает, дергается от испуга, возле двери замечая Чимина, облокотившегося плечом о стену возле и растянувшего губы в привычной ухмылке. ― Пришёл поиздеваться? ― от явной обиды фыркает Мин и подходит к креслу возле кровати, натягивая на себя чистую, подаренную Сокджином футболку. ― Или вновь попытаться мне сердце вырвать? ― Сильно болит? ― игнорируя колкости в свой адрес, спрашивает Чимин. Юнги оборачивается через плечо, сводя брови к переносице. Не доверяет неожиданно проявившейся заботе после произошедшего. Да и забота ли это вовсе? Не более, чем вопрос из вежливости. Юнги демонстративно отворачивается, вызывая у Чимина усмешку. Со стороны они даже чем-то схожи. Оба по натуре своей обидчивы и сентиментальны, но оба всё в себе держат, предпочитая эмоциональности сдержанность. Но лишь до той поры, пока вулкан внутри не взорвётся. Мин поверх футболки накидывает рубашку, пряча худощавые жилистые руки, и уже собирается пройти мимо Пака, но Чимин хватает его за локоть, останавливая. ― Сильно болит? ― повторяет свой вопрос, обеспокоенно бегая взглядом по бледноватому лицу Юнги. ― С чего вдруг такой интерес? ― Мин дёргает рукой, освобождая локоть от хватки, и скрещивает обе руки на груди. ― Хочешь узнать, что больнее: шрамы от когтей волка или пробитая грудная клетка? ― Если я спрашиваю, значит мне нужно услышать ответ на поставленный вопрос. Юнги с секунду просто смотрит перед собой, пытаясь понять причину такого неожиданно доброго отношения к себе после того дерьма, которым обливал его Чимин, но с выдохом отвечает, кусая губы: ― Слегка. Раны зажили, но… я до сих пор чувствую, будто мне в кожу вонзаются когти и разрывают её вновь и вновь. ― Ты… ― Да, я сам виноват, знаю, можешь не повторять одно и то же в попытке унизить, ― перебивает Юнги. Он и без кого-либо другого знает, по чьей вине теперь в кошмарах видит жёлтые глаза, пропитанные ненавистью. По собственной вине. ― Сильно испугался? ― вопреки ожидаемой насмешке слышит Мин. Он переводит взор на Чимина, на чьём лице и грамма сарказма нет, и в неверии выгибает бровь, слегка нахмурившись. ― В чём подвох? Ты головой ударился при рождении, или что? ― Это было триста лет назад, я не помню, ― хмыкает Чимин. ― Нет, правда… Ты какого хрена вдруг добрый такой? ― Ты меня боишься? ― смеётся Пак. ― У тебя биполярка? ― игнорирует вопрос и задаёт свой Юнги. ― Мы – вампиры, нам свойственно не контролировать свои эмоции, ― пожимает плечами Чимин. ― Но не такие же! ― А говоришь, что способен к самостоятельной жизни, и сможешь обойтись без нас, ― Пак хмыкает и отходит от стены, рукой хватаясь за дверную ручку. ― Ты многого не знаешь, Юнги. И не умеешь себя контролировать. Твой всплеск чувств привёл тебя к тому, что теперь ты всю свою жизнь будешь ходить с ужасными шрамами на пол тела. ― Ты меня чуть не убил из-за своего. ― Я и не собирался, ― качает головой вампир. ― Это была попытка тебя напугать, чтобы ты впредь так не поступал. Юнги от такого заявления открывает рот и сказать ничего не может, глупо моргая, пока Чимин вновь натягивает усмешку и подходит ближе, хлопая Мина по плечу. ― Серьёзно?! ― фыркает спустя полминуты молчания Юнги. ― Припугнуть?! Да если бы не Намджун… ― Успокойся уже, ― закатывает глаза Пак. ― Признаю, палку немного перегнул. Оправдывается. Юнги в его слова не верит, потому что отчётливо видит перед собой тот кровавый взгляд, испепеляющий, что кости насквозь разъедает, в пепел их превращая. Он чувствовал в ту секунду ярость, и ту решительность, с которой его прижимали к стене, лишь за одно сердце удерживая на весу, что говорили о том, что это точно не была попытка припугнуть. Это было истинное желание убить, чтобы и следа от Мина не осталось. А Чимин и правдивого мотива своих действий не раскроет. Он Юнги по-прежнему не доверяет, не хочет с ним возиться, как с ребёнком маленьким, нянькой ему не нанимался. Только голос Намджуна, внушающий, что и его поступок опрометчивостью миновому не уступает, успокаивает. Они ведь семья. Вместе до самого конца. И как бы Чимину не хотелось просто делать вид, что никакого новорождённого средь них нет и не было, он не может. Должен привыкнуть. ― Надеюсь, ― тихо начинает Мин, завидев, что Пак о чём-то задумался, ― ты пришёл не для того, чтобы меня на смертную казнь отвести. Чимин поднимает на него взгляд, до этого прожигающий потёртые половицы, и многозначительно хмыкает. Юнги напрягается, но когда Пак начинает тихо смеяться и прикусывает губу, чтобы не разразиться громким хохотом от одного только напуганного вида новорождённого, лишь хмурится. ― Расслабь брови, а то морщины залягут, и будешь на сотом году жизни смахивать на старикашку, ― сквозь смех проговаривает вампир, поглядывая на то, как Юнги его совету не следует и хмурится ещё больше. ― Ты на четвёртом веке выглядишь не лучше, ты в курсе? ― подхватывает его шутку Мин. Хоть как-то расслабляет. ― Эй, а вот за это ты сейчас огребёшь. Чимин сразу перестаёт смеяться, принимая серьёзное выражение лица, и делает один большой шаг вперёд. Юнги почти отскакивает назад, всё ещё Пака опасаясь – он привык к братьям Ким и их заботе, но только не к Чимину, что за всё время их знакомства источал лишь негатив по отношению к нему, – и почти валится на пол, спотыкаясь о ножку торшера, стоящего возле входа в номер. Но упасть ему не позволяют – хватают за руку и тянут на себя. Юнги вжимается грудью в грудь Чимина, задевая шрамы под футболкой, и болезненно шипит, отступая назад. ― И какой из тебя вампир, если ты только что чуть не упал из-за какого-то доисторического торшера, когда мог спокойно переместиться в любую точку номера за одну секунду? ― не без издёвки звучит голос, и Юнги бросает на него недовольный взор, приложив ладонь к ране. Юнги эту издёвку пропускает мимо ушей, не желая говорить о том, что находиться с Чимином наедине ему некомфортно, он для него все ещё непредсказуем и то, что сейчас он мог вновь нарваться на его вспышку агрессии в свою сторону, немного пугало. Он только корчится, дразнясь, как ребёнок, и одёргивает полы рубашки. ― Так зачем пришёл-то? ― переводит тему Мин. ― Если это у тебя своеобразный метод извиниться, то извинения приняты. Можешь идти. ― Ну во-первых, ― вздыхает Пак и пятернёй зачёсывает густую копну волос, ― я не извинялся и не собираюсь. Ты меня вывел, поэтому заслужил наказание, ― Юнги вопросительно выгибает бровь, собираясь возмутиться, но Чимин его перебивает, продолжая: ― А во-вторых, раз уж ты более-менее пришёл в себя, то с сегодняшнего дня, прости Господи мою душу и убереги от нервных срывов, мы с тобой будем тренироваться. ― Трени… В смысле? ― удивлённо таращится на него Юнги, застывая на месте. ― В смысле не отставай. Идём на крышу, ― с усмешкой бросает Чимин и выходит из номера.

Hidden Citizen — My turn now (feat VE)

Солнце бьёт в глаза, заставляя первое время жмуриться, но уже не греет. Близится ноябрь, и температура каждый день варьируется от десяти до двенадцати градусов, и то, что на небе расплываются солнечные лучи, вовсе не говорит о том, что будет тепло. Юнги и Чимин проходят в центр большой по периметру крыши «Кровавой луны», где однажды они уже устраивали импровизированный бой, в котором с треском проиграл именно Мин. Своего поражения признавать не хотел, но Пак действительно сильнее, с какой стороны не посмотри. ― Я так понимаю, ты меня сюда для очередного спарринга привёл? ― догадывается новорождённый, поглядывая на хитрый прищур Чимина рядом. ― Ну хоть где-то твой мозг работает, ― хмыкает вампир, останавливаясь посреди крыши. Юнги очередную колкость в свою сторону в штыки не воспринимает, но от того, чтобы закатить глаза, удержаться не может. ― Угадал. Пора бы уже начать твои способности развивать. ― И начнем с физических, да? ― ответ на него Мин и так знает, но всё равно уточняет. ― Да ты в ударе сегодня! ― наигранно удивляется Пак. ― Раз ты хочешь везде таскаться с нами, а рано или поздно взаперти тебя, как Рапунцель, держать не получится, то я должен быть уверен хотя бы в том, что ты сможешь самостоятельно разобраться с теми, кто может на тебя напасть. Быть твоим телохранителем я не собираюсь. Мои услуги дорого стоят, ты со мной до скончания веков не рассчитаешься, ― растягивает в усмешке губы вампир и осматривается, прикидывая приблизительную площадку для их «драки». ― А я смотрю, ты сегодня в хорошем настроении, ― зеркалит усмешку Юнги, наконец-то, расслабляясь в присутствии Пака. Когда он шутит и улыбается, то не так уж и страшен. ― В юмористы записался? ― Я со всеми, кто мне приятен в общении, шучу, ― серьёзно заявляет Чимин. ― У тебя точно с головой всё хорошо? Ещё вчера ты меня разорвать на куски готов был, а сейчас говоришь, что я тебе приятен? ― недоверчиво выгибает бровь, скрещивая руки на груди. ― А я не говорил, что ты мне приятен. С тобой я не шучу. Я стебусь, ― Чимин дёргает уголком губ, подмигивая. ― Ты когда не ведёшь себя как киборг-убийца, ведёшь себя просто как кусок говна, ― в отместку фыркает Мин, всем своим видом показывая, что издёвки Чимина его никак не задевают. Он успокоился, расслабился, его больше не так боится – по крайней мере, пока Пак шутит и вполне в игривом настроении, – поэтому может себе позволить отпускать колкости в ответ. Чимин на его слова не реагирует совсем, только отходит на пару шагов назад и что-то бубнит себе под нос. ― Ты там проклятья в мою сторону кидаешь? ― кривит губы в очередной усмешке Мин. ― Или ты ведьмак под прикрытием? ― Господи, да завались ты уже, ― резко обрывает словесный поток Чимин, бросая на Юнги злостный взгляд. Немного, видимо, переборщил. Юнги замолкает, поднимая руки вверх в сдающемся жесте, и молча теперь наблюдает за вампиром, что ходит из стороны в сторону, одной рукой потирая подбородок, будто в голове высчитывает сложное тригонометрическое выражение. ― Что ты делаешь? ― взволнованно интересуется Мин спустя пару минут молчания. ― Уже…― тянет задумчиво Чимин, подходя к новорождённому ближе, ― ничего. Значит, смотри, ― продолжает он сразу, хватая Юнги за оба предплечья, чтобы тот сосредоточил свой взгляд именно на нём. ― Первое и самое главное правило, которое ты теперь в своей жизни должен уяснить раз и навсегда: не бойся боли. Ни причинять её, ни своей собственной. Будешь бояться – долго не протянешь. ― Это предисловие? ― хмурится Юнги. Он боли не боится. Он её не любит. И тот факт, что он почти неделю провёл в агонии, мучаясь от ужасного жжения и зуда на разодранной груди, терпел ломоту во всём теле и нескончаемый жар, будто его теперь извечно низкая температура тела скакнула градусов так до пятидесяти, совсем не располагает к тому, о чём ему сейчас уверенно говорит Чимин. ― Ещё раз меня перебьёшь, и мы перейдём сразу к прелюдии. И отнюдь не сексуальной, ― фыркает Пак, сжимая оба миновых предплечья руками почти до хруста, и тут же отпускает, стоит только Юнги кивнуть и замолчать. ― Так вот, суть моей речи довольно проста: не бойся боли. В любом её проявлении. Тебе нужно будет сосредоточиться на своём противнике, а им может оказаться, кто угодно. Будь то новорождённый, как ты, вампиры, гораздо старше тебя, предположим, я, или древние, которым уже за полтысячи перевалило. С ведьмами и оборотнями сложнее, но пока остановимся на этом, идёт? ― Чимин внимательно смотрит на лицо Юнги, улавливая в его глазах явное понимание того, что до него только что старались донести, и Мин в подтверждение кивает. ― Отлично, ― вздыхает он и отходит на пару шагов назад. ― С остальным разберёмся по ходу. Юнги ещё раз уверенно кивает, быстро в голове переваривая всю услышанную информацию и откладывая на подкорке главное правило, гласящее, что боли бояться не нужно, и наблюдает за тем, как Чимин театрально взмахивает тёмными прядями волос, что, как обычно, на солнце принимают иссиня-чёрный оттенок, и, хищно прищурив глаза, становится в позу, дающую понять, что Юнги может приступать и первым нападать на него. Мин шумно сглатывает, здравым рассудком понимая, что Чимин гораздо сильнее и опытнее, и ему в этой схватке точно не победить, собственно, как и в прошлый раз. Пак точно не поддастся, это не в его интересах уж точно, Юнги уверен в этом более, чем на сто процентов, поэтому всё, что ему остается, это шумно выдохнуть весь кислород из лёгких, сжать кулаки до побеления костяшек, и сделать первый шаг. Он подключает все свои навыки, которые теперь присутствуют «по умолчанию», как однажды пошутил Джин, успокаивая бьющегося в истерике Мина при новом приступе агонии, и за мгновение преодолевает расстояние меж ними в попытке схватить Чимина за грудки. Но он попросту пролетает мимо него, потому что Пак реагирует мгновенно и так же, как и Юнги, в мгновение ока перемещается за его спину, хватая за шею. Вампир прижимает его к своей груди, предплечьем надавливая на кадык. Юнги ничуть не больно, но неприятно. Он хватается рукой за руку Чимина, пытается отдёрнуть её от себя, но сила, с которой Чимин сжимает горло гораздо больше, чем та, с которой Юнги пытается руку от себя убрать. ― Слишком предсказуемо, ― шипит ему на ухо Пак и тут же отпускает, перемещаясь почти в другой конец импровизированной площадки. ― Попробуй придумать что-то пооригинальнее, ― кричит он вдобавок не особо громко, зная, что его и так прекрасно слышат. ― Вот сукин сын! ― ругается себе под нос Юнги, потирая ладонью шею и носом втягивая свежий воздух, которого он в одно мгновение лишился. ― Я всё слышу вообще-то, ― отзывается издалека Чимин, качая головой. ― Давай, нападай. Хорош трепаться. Мин смотрит на Чимина с нескрываемым раздражением, пока Пак только и делает, что всем своим расслабленным и незаинтересованным видом говорит, что ничуть его не боится и даже не воспринимает как серьёзного соперника, и такое отношение лишь больше разжигает в груди желание надрать ему зад. Юнги уже вовсе забыл о своей фантомной боли от шрамов, что ещё около двадцати минут назад терзала, забывает о том, что вообще чего-то опасался, чувствуя, как в крови разливается азарт, вынуждая сосредоточиться лишь на одной единственной цели: уложить Чимина на лопатки и вытрясти из него всю душу, поэтому Мин и бровью не ведёт, когда, набрав в лёгкие как можно больше воздуха, вновь срывается с места прямиком в сторону вампира. Только в этот раз Мин нападет не с лица, как сделал это в первый раз. Он нарочно добегает до расстояния, когда между ними не более трёх метров, и обходит Чимина со спины. У него почти получается схватить его за ворот черной футболки, но Чимин вовремя уворачивается и отпрыгивает. Пак не даёт новорождённому опомниться, и пока Юнги ровно на секунду зависает, высматривая, куда же всё-таки скрылся от него противник, Чимин ловко пролетает мимо, подобно совсем незаметной крошечной мошке, и сбивает его с ног, умело подставив подножку. Юнги чуть было не валится на пол, как это было в номере отеля, когда он споткнулся о старый торшер, но вовремя успевает сориентироваться и отбегает на пару метров назад, останавливаясь у кованного витиеватого ограждения с острыми металлическими пиками. Юнги мельком бросает взгляд за него, второй раз в жизни отмечая, что здесь достаточно высоко, и если он упадёт, в лучшем случае не на сучья деревьев или другого рода предметы сделанные из дерева, то максимум что ему грозит – перелом, от которого в один щелчок кости в обратную сторону можно избавиться. ― Ого, ― присвистывает Пак и зачёсывает растрепавшиеся от ветра волосы назад. ― Даже не упал. Быстро учишься. ― Это насмешка? ― растягивает в ухмылке губы Юнги, отходя от ограждения, и смотрит на Чимина с явным вызовом. Показывает, что даже не испугался. ― Или я могу это засчитать как комплимент? ― Не обольщайся, ― вампир слегка самодовольно фыркает и медленным шагом идёт вдоль прилежащего ограждения. В карих глазах плещется огонёк, Юнги его даже с расстояния видит, потому что в схватке вмиг все чувства обострились, и он видит чуть ли ни каждую пылинку, витающую в воздухе, и слышит каждый шорох с самых разных уголков их своеобразной площадки для спарринга. ― Чтобы я сделал тебе хоть один комплимент, тебе нужно обойти меня, а это, ой, как маловероятно, Мин. Юнги эту фразу принимает в штыки, сдаваться не собирается. В нём сейчас буквально ураган бушует, готовый снести всё на своем пути и щепки не оставить. Мин вошёл в раж, проникся этим чувством свободы и лёгкости, когда можешь спокойно перемещаться из одного угла огромного пространства в другой за долю секунды, ощущать, как морозный ветер колышет волосы, раздувая их в разные стороны, через себя пропускать невероятные силы, о которых он прежде и мечтать не мог, и при этом не уставать и не мёрзнуть от каждого дуновения и невысокой температуры. Юнги впервые рад тому, что стал вампиром. Он, задумавшись о приятных преимуществах, совершенно забывает о том, что Паку в таком случае доверять нельзя, потому что он найдёт сотни поводов подловить и выиграть для себя время, когда речь идёт об импровизированной драке, и такое замешательство Юнги сейчас действительно сыграло на руку. Новорождённый еле успевает среагировать, краем глаза замечая, как длинная толстая железная арматурина пролетает почти возле его плеча. Мин вовремя отшатывается в сторону, позволяя «препятствию» пролететь в десяти сантиметрах от руки, и дёргается, когда арматура с оглушительным звоном приземляется на бетонную поверхность, разливая по воздуху эхо. Юнги от неожиданности и лёгкого испуга приоткрывает рот, уже собирается вылить на Чимина тонну отборного мата, но тот не позволяет и слова сказать – пока Мин снова в замешательстве, он в очередной раз сбивает его с ног и рукой надавливает на шею, пригвождая к полу. Юнги бьётся затылком о бетонную поверхность достаточно сильно, приходится даже глаза прикрыть от звона в ушах, и около пары секунд не шевелится, чувствуя только то, что Чимин коленом давит на его живот, лишая возможности рыпнуться. ― Нельзя и на секунду отвлекаться, Юнги, когда ты с кем-то дерёшься, ― без превосходства и надменности произносит Чимин, изучая пристальным взглядом его бледное лицо. ― Любое промедление – и ты труп. ― Я всё ещё жив, ― размыкая веки и встречаясь с бьющим в глаза солнечным лучом, с вызовом отвечает Юнги, а затем нагло ухмыляется. ― Хочешь снова почувствовать мою руку на твоём сердце? ― скалится вампир, сильнее коленом надавливая на живот, от чего новорождённый всё-таки слегка дёргается. ― Охренеть, ты кабан, ― всё, что удаётся выдавить из себя Юнги. Он на провокации не поддается. Услышать о руке на сердце чертовски волнительно, но та злость, что возросла в нём из-за своего же промедления, перекрыла вновь неприятные фантомные ощущения в районе по-прежнему жизненно важной мышцы. Мин быстро в голове прикидывал возможные варианты спасения из цепкой хватки, потому что колено почти продавило его насквозь, а рука на шее мешала вновь свободно дышать, но, кажется, у Юнги при таких обстоятельствах ускорился мыслительный процесс. Он не раз за свою человеческую жизнь попадал в драки, порой даже выходил из них победителем, несмотря на малый вес и плохую физическую форму, потому что зачастую брал хитростью и отвлечением, поэтому и сейчас решает поступить так же. Он начинает дергать ногами, изображая удушье. Конечно, Чимин на это не поведётся, потому что «ну поваляешься пару часиков в отключке, отдохнёшь, а потом как новенький будешь наседать мне на мозги», но для Юнги это отличный шанс подцепить арматуру, что, насколько он помнит, упала как раз где-то неподалёку. Мин специально начинает кряхтеть, чтобы заглушить звуки царапающего бетон металла. Знает, что Чимин определённо будет наслаждаться тем, насколько сейчас уязвимым в его руках была «жертва», и радоваться тому, что Юнги от недостатка кислорода хрипит, и ничуть в этом не ошибается, когда нащупав мыском кроссовка трубу, тянет её на себя и смотрит Паку прямо в глаза. В них вовсю горит знакомое пламя, прожигающее насквозь, а радужка будто застлана пеленой мрака, в которую Чимин его затащить пытается, чтобы Юнги сдался, подчинился, признал свой проигрыш. Не дождётся. Юнги за пару секунд подкатывает к себе арматуру, насколько это возможно, тянется рукой, пока второй всё ещё пытается избавиться от паковской на своей шее, и хватается за конец, резко занося заострённый конец над Чимином и пронзая его грудину, слегка задевая и себя. Вампир от такой выходки Мина тут же отпускает и поднимается на ноги, освобождая его из плена. Но в этот раз, нацеленный на победу Юнги, сам набрасывается на Пака и, схватив того за горло, как это сделал он сам, заносит над краем крыши, держа на весу над пропастью. ― Я тебя уделал, ― самодовольно заявляет новорождённый, наблюдая за тем, как Чимин жадно облизывает свои губы и смотрит на Юнги с нескрываемым удивлением. Не ожидал от него такого шага. Достойно. ― Я всё ещё жив, ― возвращает ему его же фразу Пак, натягивая слабую усмешку. ― Сомневаюсь, что меня за твою смерть по головке погладят, так что… ― Может, отпустишь уже? ― перебивает его Чимин. Пак, безусловно, признаёт, что в этот раз действительно проиграл, но висеть над пропастью с арматурой в груди довольно проблематично. Да и Юнги он по-прежнему не доверяет и не уверен, сможет ли он его так долго держать на вытянутой руке. ― Предлагаешь, сбросить тебя с крыши? ― хмыкает Мин. Он почти разжимает руку, выпуская горло Чимина из хватки, но тут же сжимает обратно, не позволяя упасть. Юнги, не дожидаясь ответа, когда и так видит в глазах вампира признание собственного проигрыша, возвращает Пака обратно на бетон. Чимин сразу валится на колени и двумя руками вынимает из груди арматуру. Он отбрасывает окровавленное орудие в сторону и прижимает руку к ране. Та буквально за минуту затягивается, не оставляя и следа от ранения, но Пак всё равно берёт маленькую передышку и валится спиной на пол, устремляя взгляд в ясное небо. ― Что скажешь? ― Юнги присаживается возле него рядом и смотрит на расслабленного вампира, поправляя взлохмаченные чёрные волосы двумя руками. ― Признаюсь, не ожидал, ― честно отвечает Пак, переводя взгляд на него. ― Это было весьма круто. ― Неплохо для новорождённого, да? ― продолжает напрашиваться на комплименты Мин. ― Очень даже, ― вновь кивает Пак. ― Как ты там сказал… ― задумывается на секунду Юнги, прикладывая палец к губам. ― «Чтобы я сделал тебе хоть один комплимент, тебе нужно обойти меня, а это, ой, как маловероятно»? Так вот… Где мои заслуженные овации? ― Ты и так уже получил, не наглей, ― прыскает на него Чимин, присаживаясь и потирая лицо руками. ― Это не так уж прям и шедеврально, но за то, что ты додумался продырявить меня, ставлю твёрдую четвёрку. ― Ух ты… ― восторженно шепчет Юнги. ― Четыре из пяти… ― Чего? ― тут же прерывает его смехом Чимин, вопросительно выгнув бровь. ― Какие «из пяти»? Из десяти, придурок. ― Эй, какого хрена? ― Юнги толкает его в плечо, недовольно морщась. ― Я тебя почти с крыши скинул. Это близко к убийству! ― негодует новорождённый. ― Шесть баллов скинул за испорченную футболку, ― Чимин поднимается на ноги, глубоко вдыхая свежий морозный воздух, и просовывает руку под футболку, показывая ладонь через дыру в ткани. ― Это моя любимая была. ― Да ты совсем охренел, что ли? ― поднимается за ним следом Юнги. ― У тебя таких пол шкафа, чёрт тебя дери! Признай мою победу, Пак! Или что, гордыня не позволяет? Чимин на его возмущения лишь смеётся, наконец-то отпуская всё раздражение, накопленное за целую неделю, и спокойным шагом направляется обратно в отель. Мин следует за ним по пятам, продолжая что-то выкрикивать ему в спину, по большей части ругательства, но Пак уже на них внимания не обращает, пребывая впервые за всё время знакомства с ним в хорошем настроении.

***

Klergy – No rest for the wicked

Тэхён неспешно перебирает бумаги, почти на каждой оставляя свою подпись как главный детектив отдела, но сосредоточиться на том, что на этих бумагах написано, не получается. Он бегает глазами по буквам, только они в слова складываться совершенно не хотят. Как и многие кусочки пазла, которые ему удалось собрать по отдельности, но не в единую картину происходящего. Он тяжело вздыхает, отбрасывая ручку в сторону, и откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза. В участке стоит тишина, перебиваемая лишь редкими отзвуками голосов коллег, и Ким на секунду задумывается о том, что он порядком скучает по той жизни, что была у него буквально пару недель назад. Он просыпался без чувства тревожности, ежедневно ходил на работу, переписываясь по пути с Чимином и выслушивая от него идиотские шутки или рассказы о своей молодости, датируемые восемнадцатым веком. Единственной его проблемой была серия преступлений, о причинах которой приходилось умалчивать перед начальством, а теперь он и глаз сомкнуть спокойно не может, ежесекундно погружаясь в омут из собственных догадок. Мыслей о Чонгуке. Около недели Тэхён старался о нём не вспоминать, потому что за всё это время ни разу даже имени его не услышал, но каждый чёртов раз, когда он молча пялится в одну точку, перед глазами всплывает образ высокой стройной фигуры со смоляными волосами. Он ужасно притягивает. И пугающе отталкивает. Ответ на главный вопрос так и не получил, а встречи новой с ним вампир, кажется, не ищет. Была ли его фраза о том, что его найдут там, где он будет считать себя в безопасности, угрозой или просто попыткой напугать, Тэхён даже думать не хочет. Он всё ещё не боится, давно привык к самым жутким вещам, что приходилось видеть за годы своей службы, но ежедневное чувство тревоги, закравшееся глубоко внутри, разъедает. Устал и уже целенаправленно желает новой встречи с Чонгуком. Чтобы наконец-то истину узнать и не жить в ожиданиях неизвестного. Ближе к обеденному перерыву Тэхён набирает Чимина по привычке, но, поняв, что после третьей попытки ему никто не ответит, он вздыхает и, натянув капюшон тёплой куртки на голову, идёт в кафе через дорогу, в котором обычно обедает. Последнее время он и попросту перекусить забывает, из-за чего даже скинул немного в весе. Лицо осунулось, а под глазами залегли яркие синяки от постоянного недосыпа. Ему просто нужен был отдых. Тэхён переходит дорогу, ступая на тротуар, но подойти к кафе не успевает: его нагло хватают за локоть и прижимают к себе. Ким от удивления даже звука издать не может, но когда слышит за спиной протяжное «детектив Ким», расслабляется, зная, кому принадлежит голос. ― И тебе привет, Селестия, ― слабо улыбается он и останавливается. Ведьма крепко обнимает его со спины, и, скинув капюшон с головы, треплет по волосам. Тэхён морщится, но позволяет девушке такую шалость. ― Скучал? ― смеётся она, обходя его стороной и становясь напротив. ― Есть такое, ― признаётся Ким, почёсывая затылок. Он действительно соскучился по ней, и скрывать этого не собирается. Тэхёну сейчас важен каждый человек в его окружении, кто знает о его проблемах, потому что они – единственное, что не даёт сойти с ума от переизбытка противоречивых эмоций. ― Я тоже, детектив, ― девушка нагло целует Кима в щёку и за руку тянет внутрь кафе, потому что на улице довольно прохладно. ― У тебя же есть минутка на меня? ― У меня весь перерыв свободен, так что… ― Прекрасно! ― восклицает Селестия, не позволяя договорить. ― Мне как раз кое-что обсудить с тобой нужно. Это касается твоего кулона. ― Ты что-то узнала? ― Тэхён напрягается, переводя взгляд на девушку. Они проходят к самому дальнему столику, специально, чтобы никто не мешал, и заказывают по одному блюду. ― В общем, ― решая не размениваться на лишние слова, начинает Селестия, когда официант приносит блюда и удаляется, оставляя их наедине. ― Я после того нашего разговора заинтересовалась тёмной магией и её происхождением. ― Зачем тебе это? ― удивлённо выгибает бровь Тэхён, накалывая на вилку листья салата. ― Потому что… ― девушка мнётся, рукой приглаживая густые волнистые волосы, и, поджав губы, вытягивает ладонь вперёд, расставляя пальцы. ― Кольцо, переданное мне по наследству от матери, теперь похоже на твой кулон. Тэхён перестаёт жевать и опускает взгляд на массивное серебряное кольцо размером с половину фаланги. На нём не менее массивный камень, точь-в-точь напоминающий его кулон. Иссиня-чёрный с перламутровыми переливами и будто мириадой звёзд внутри. ― Это… Что… ― Камень был светло-голубым, Тэхён. Всегда. Сколько я себя помню, ― покручивая украшение на пальце, немного растерянно отвечает ведьма. ― Но… после того, как я каждой клеточкой своего тела ощутила всю ту подавляющую силу, что в твоём кулоне, то оно тем же вечером почернело. Стало точно таким же. Я позвонила матери, хотела лично встретиться с ней, чтобы она мне объяснила, что это может означать, но всё, что она мне ответила, так это то, что весь наш род происходит из древнейшего клана ведьм, владеющих тёмной магией. ― То есть, ― поднимает на Селестию взгляд, сглатывая, ― ты хочешь сказать, что эта сила…принадлежит твоему роду? Девушка переводит взгляд на витрину, за которой не спеша проходят люди, совершенно не обращая на посетителей кафе никакого внимания, и медленно кивает. ― Я так думаю, ― тихо говорит она, облизывая губы. ― Теперь я запутался ещё больше, ― с губ срывает нервный смешок, и Ким глушит его глотком кофе. ― И как мы… получается, связаны между собой? ― Я не знаю, ― Селестия мотает головой, возвращая взор на Тэхёна. ― Я несколько дней сидела изучала родословную и пришла к тому, что первую ведьму, впервые приручившую столь губительную силу и сумевшую её контролировать и держать в себе, звали Аделина. «― Не может не радовать. Ты можешь быть свободна, Аделина. Когда понадобишься младенцу, за тобой слуги спустятся.». Аделина… Имя это в памяти отпечаталось, как и король, что своё новорождённое дитя, прозванное его же устами «порождением тьмы», в руках держал. По телу за одно мгновение пробегает тысяча мурашек, осознание молотом бьёт, и он мотает головой, округляя глаза из-за недоумения. ― Ты сейчас серьёзно? ― неверяще переспрашивает Ким, упираясь локтями в стол. ― Я множество раз всё сравнивала, источники разные, но в каждом из них говорится об Аделине. По легенде, девушке, когда она познала всю истинность другой стороны магии, было всего двадцать лет. Она была чиста и невинна, но из-за обстоятельств ей пришлость пойти на крайние меры и пройти что-то вроде ритуала, ступая на тёмную сторону. Это всё очень странно, сейчас так кланы ведьм не поступают, силы передаются по наследству, единственное, что мы делаем, это лишь раскрываем свой потенциал, ежедневно отрабатывая заклинания, но… почти во всех книгах, что я прочла, говорилось о ритуале. ― Каком ещё ритуале? ― хмурится Тэхён, в мыслях смутно вспоминая то, что однажды увидел во сне. От этой картины ещё в тот день бросало то в жар, то в холод, а теперь, когда, кажется, что это не просто жуткий сон, а настоящее видение из прошлого, бросает в дрожь. Почему он видел рождение того ребёнка, которое, по словам той самой Аделины, способно принести уйму боли и разрушений? Почему такое милое на вид дитя с ангельскими голубыми глазами прозвано «порождением тьмы»? Как он, чёрт возьми, связан со всем этим дерьмом, что спать спокойно не позволяет и высасывает все жизненные силы? ― Я не уверена, об этом мало что было сказано, но, вроде как, Аделине пришлось пройти этот ритуал, чтобы стать оберегом для ребёнка… ― Полукровки, ― задумчиво продолжает за Селестию Тэхён. Девушка сводит брови к переносице, поднимая на Кима удивлённый взор, и чуть склоняет голову к плечу, выражая тем самым своё непонимание и заинтересованность тем, откуда такое известно детективу. ― Откуда…? ― Я видел её во сне, ― со вздохом признаётся он, встречаясь глазами с Тией. ― Аделину, младенца… ― Но… Подожди… Что значит «видел во сне»? ― девушка заметно нервничает, облизывая алые губы. ― Я сам не знаю, это вообще чертовски напугало меня тогда, но… просто ни с того ни с сего я увидел во сне именно то, как Аделина принесла в королевские покои новорождённого ребёнка вампира и человека, именно поэтому он и является полукровкой… ― Забрал две сущности от родителей, ― согласно кивает ведьма, не сводя с не менее встревоженного Тэхёна глаз. ― Да, ― кивает он. ― И ребёнка этого тьмой считают… считали, ― исправляется он, хмурясь сильно. ― Я не знаю, что мне по этому поводу думать… ― Твою мать… ― шепчет девушка, обнимая себя за плечи и на минуту отводя взор на прозрачную витрину, за которой небо медленно, но верно вновь затягивается густыми тучами. ― Чёрт... То есть…нас вообще судьба связала! ― слегка оживляется она, дергая уголком губ в слабой ухмылке. ― Мне смеяться или плакать? ― нервно хмыкает Тэхён. ― Я просто не понимаю. Это хоть что-то значит, или я могу попросту даже не ввязываться в это и оставить всё так, как есть? Я ужасно запутался. ― Нет, ― мотает головой ведьма, поджимая губы. ― Оставлять это так, как есть, нельзя. У всего этого могут быть жуткие последствия, потому что то, что каким-то образом связывает нас, уж точно не просто стечение обстоятельств, как бы я сейчас не заикалась о «судьбе», ― кивая головой на кольцо на своей руке, тревожно произносит Селестия. ― И то, что оба украшения проявили себя так, может стать началом конца. ― Началом конца? ― испуганно смотрит в ответ Тэхён, напрягаясь всем телом. ― То, что заключено там, губительно, Тэ. И как это скажется на нас, я понятия не имею, ― зарываясь пальцами в волосы, Селестия молчаливо ведёт взглядом по лицу Тэхёна и устремляет его в кофейную гущу в своей кружке. Тэхён тоже не спешит повисшее молчание прерывать, обдумывая всё, что только что пришлось узнать, и кусает нижнюю губу, думая лишь об одном. Если его кулон так среагировал только при встрече с Чонгуком, значит ли это, что он и есть тот самый ребёнок-полукровка, названный порождением тьмы?

***

Nominal Everyday Anyone Datura Remix

Ночи в Сеуле под конец октября становятся с каждым днём всё холодней и холодней, но он на сильные порывы морозного ветра внимания не обращает. Они, кажется, действуют, как успокоительное, прогоняющее весь спектр эмоций и чувств, что за одно мгновение охватывают его, когда он просто сидит рядом и в полной тишине рассматривает тёмную макушку. Волнистые волосы в беспорядке из-за крепкого сна рассыпались по светло-серой подушке, спина равномерно вздымается благодаря спокойному дыханию, и чужое сердцебиение пульсациями отдаётся в висках. Оно сбивает с толку. Не может ведь такого быть. Он к нему лежит спиной, укрывшись одеялом почти до макушки, но и лица видеть не нужно, чтобы знать, насколько оно красиво. Он каждую черту знает наизусть, знает, как красиво сейчас касается щёк пушистый веер густых ресниц, как порой морщится нос с аккуратной родинкой на кончике, как изредка губы удивительной формы причмокивают, когда что-то снится, будь то приятное, или нет. Он знает его наизусть от и до, когда на самом деле для него незнакомец. С ума сводит. Мёртвое сердце вновь учащённо биться заставляет. В воспоминания болезненно-приятные погружает. Все ещё уверен, что быть такого не может. На часах почти четвёртый час утра, только солнце даже и не собирается появляться на горизонте. Он переводит взгляд на балконную дверь, через которую и проник в чужую квартиру, желая хоть на секунду отвлечься от созерцания облика своего собственного Дьявола, но задерживает взор на силуэте, что ходит из стороны в сторону, будто ждёт чего-то. Он поднимается с кресла, зачёсывая отросшие волнистые пряди волос пальцами, и ступает бесшумно по ковру к балконной двери. Собирается осмотреться, чтобы выяснить, кто решил нарушить его покой, но и всмотреться через открытое окно застеклённого балкона не успевает: его рывком сдёргивают вниз и припечатывают спиной к холодному асфальту, нависая сверху. В этот момент он готов поклясться, что дважды за вечер с ума сойти может, потому что лицо, что оказывается близко к его собственному, знакомое до жжения в грудной клетке и едкой улыбки на губах. ― Не верю своим глазам, ― игнорируя тот факт, что его за горло настойчиво держат, он улыбается широко. Его тут же отпускают, поднимаются на ноги, но шага сделать дальше не пытаются – просто смотрят и взгляда отвести не могут. ― Чонгук? ― дрожащим голосом озвучивает он, мотая головой. ― И тебе привет, Чимин, ― вздыхает Чон, вставая на ноги и отряхивая брюки. ― Давно не виделись, да, ангел? Чонгук растягивает губы в ухмылке, замечая, как за одну секунду на лице Пака сменяются сотни эмоций, каждая из которых болезненнее предыдущей, и продолжает молча смотреть, рассматривая знакомые черты лица, из-за которых когда-то Чон и прозвал Чимина таким нежным словом «ангел». Чонгук делает короткий шаг ему навстречу, протягивает руку, решая, что объятия для них слишком большой шаг, но в Чимине будто что-то вновь переключается, и от растерянности не остаётся и следа. На смену ей приходит злость и ненависть, что копилась годами, поэтому Пак хватает Чонгука за протянутую руку и со всей силы, что только в нём есть, отталкивает к стене. Чон не успевает опомниться, хотя радушного приёма и не ожидал, поэтому грудью влетает в кирпичную преграду. От силы удара на ней остаётся небольшая трещина, что расползается от основания к крыше, тянется вверх, грозя обрушить стену давно заброшенной малоэтажки на вампира, но Чонгук вовремя от неё отходит и сразу старается сориентироваться в пространстве: он осматривается, не замечая рядом Пака, и успевает уже подумать, что он сбежал, только сзади раздаётся звук, напоминающий шелест листьев, а затем его почти сбивают с ног. Чонгук успевает вовремя отскочить в сторону, обходя Чимина со спины, и вылавливает секунду, когда Пак находится в лёгком замешательстве: он в мгновение оказывается за его спиной, совсем близко, и перекидывает через плечо. Чимин с грохотом приземляется на холодный асфальт, ударяясь затылком, от чего перед глазами на пару секунд повисает мутная пелена. Чонгук гораздо сильнее Юнги. Он сильнее его самого. ― Я знал, что ты не будешь рад встрече спустя столько лет, ― ероша волосы, усмехается Чон. Он подходит к Чимину, нависая над ним тенью, и протягивает руку, чтобы помочь встать. ― Но я не думал, что настолько. ― Ты думал, что я тебе ручки целовать буду? ― язвительно фыркает Пак. Он отталкивает от себя руку Чонгука, нарочно отказываясь от помощи, и, пока Чон закатывает глаза, тихо хмыкая, резко бьёт его ступнёй по колену. Он рефлекторно сгибается, прижимая руку к месту удара, и это даёт Чимину небольшую фору: Пак поднимается на ноги, бьёт локтём Чонгука по позвоночнику, нанося удар для динамики с другой стороны, а потом хватает его за горло, прижимая к своей груди, и, разрывая ткань чёрной рубашки, пробивает грудную клетку, в ладони сжимая чужое сердце. Чонгук, как Юнги, от боли не визжит, только шипит сквозь зубы, прикрывая глаза, и старается не шевелиться, потому что одно неверное движение может стать его последним. ― Убьёшь меня? ― хрипло смеётся Чонгук, устремляя взгляд к небу, на котором с каждым часом звёзд становится всё меньше и меньше. ― Какого чёрта ты делаешь здесь? ― игнорирует его вопрос Чимин, сильнее сдавливая в руке чужое сердце и вырывая из глотки Чона тяжёлый гортанный рык. ― Тот же вопрос могу задать и тебе, ― звучит не без ухмылки. ― Что ты забыл в квартире Тэхёна, Чон? ― А ты его любовник, раз так заступаешься за него? ― скалится Чонгук. Не может от насмешки удержаться, но тут же за это платит – Чимин рывком дёргает рукой, что сердце сжимает, но не сильно, чтобы не вырвать. Чонгук почти диким зверем рычит, наступая своей ногой на ногу Пака, но Чимин на это внимания не обращает. Он держит Чона за самое главное – сердце. ― Хоть кто-то из нас своих друзей беречь должен, Чонгук, ― цедит сквозь зубы Пак. ― Так что я спрошу ещё раз, какого чёрта ты забыл в его квартире? Хватка на сердце становится невыносимой даже для Чонгука, поэтому он сжимает зубы до скрипа, рукой хватается за бедро Чимина, пытаясь ответную боль причинить, и, втягивая носом воздух, отвечает еле слышно: ― Он его точная копия. ― Что? ― недоумевает Пак, слегка ослабляя хватку. ― Давиан. И Тэхён его точная копия.