Afterlife madness

Dotan — Numb (slowed)

Ещё не бежит, но идёт быстрой поступью, совершенно позабыв о том, что теперь может перемещаться за секунду на сотни метров. Он никуда не спешит. Над чёрной макушкой разливается лунный белёсый с проблесками жёлтого свет, и ни одной звезды в досягаемости не видно. Сегодня полнолуние. Ночь, когда волки выходят на охоту, чтобы найти либо свою пару и привести её в стаю, либо жертву, чтобы растерзать на клочья плоть и оставить лишь кости разлагаться и пеплом костным просачиваться в сырую ледяную землю как удобрение. Но Юнги это совершенно не остановило. Он в здравом уме вновь отправился туда, откуда еле живой вернулся с четырьмя кошмарными шрамами на левой грудине, не беспокоясь о том, что вновь могут напасть и в этот раз в живых, но с увечьями, не оставить. Он своё же данное обещание нарушил – явился в лес, потому что тянет в эти глубины, ночами укутанные мраком и запахом невидимой свободы безобразно. Три дня, скрепя сердце, терпел, не позволял себе даже думать о подобном, потому что внутри всё ещё теплился страх быть вновь пойманным, а после в угнетающей лихорадке сутками лежать и сна спокойного не видеть; отвлекался на изнуряющие тренировки с Чимином, что заметные плоды давали – Юнги уже мог за себя постоять и дать отпор вампиру гораздо старше его самого; вечерами развлекал себя, развивая навыки внушения, контроль жажды и эмоций. Одним словом, был прилежным учеником (послушным мальчиком, если угодно), лишь для того, чтобы его добровольно отпустили на небольшую прогулку под предлогом развеяться немного и угомонить беспокойные мысли. Мысли о том, что чем ближе приближался день полнолуния, тем сильнее ныли шрамы на груди, отзываясь порой острой болью, будто вновь нежную кожу острыми когтями разрывают, и сильнее тянуло именно к обрыву. Ужасно страшно – Мин на каждый шорох оборачивается, сжимается раз в двадцать, – но идти вперёд продолжает. Тропы ему уже известны (пока в предобморочном состоянии возвращался в «Кровавую луну», запомнил), поэтому он торопливо переступает редкие камни и сучья, встречающиеся на пути, и, будто ведомый невидимой нитью, следует к пропасти, в которую сам себе грозился сигануть, охваченный горем. Чимин отпустил его с нескрываемым недоверием, скептическим взглядом оставив в нём дыру размером с кратер на этой самой луне. Пак ещё не готов так просто играть с Юнги в лучших друзей, так же, как и доверять ему тоже – мало ли, что Мин учудит, – но за спиной в тот момент стоял и Намджун, который морально, но будто на Чимина давил и вынуждал пойти на встречу. Старший Ким так же отнесся к желанию новорождённого прогуляться посреди ночи в полнолуние в окрестностях сеульского леса (он умолчал, что окрестности – это и есть лес), но отпустил, взяв с него обещание вернуться целым и невредимым. Юнги, продвигаясь по знакомым тропинкам всё глубже, уже не уверен, что обещание сможет сдержать. Деревья своими костлявыми обнажёнными ветками отбрасывают нелицеприятные тени, упираясь в иссиня-чёрный небосвод – будто разрезают его, – стоит тишина, и кажется, словно никакой волчьей охотой и не пахнет, что всё это не более, чем выдумки. Юнги слышит лишь своё дыхание и шелест почерневших от влаги листьев под ногами. Что находится по сторонам от него – не видно. Кругом мрак. Непроглядный. Толстые стволы деревьев не позволяют даже редкого блика лунного света увидать. И даже чуткое вампирское зрение и слух здесь не помогают. Лес будто вымер. Юнги чуть ускоряет шаг, потому что, по его незамысловатым расчётам пути в голове, обрыв находится совсем рядом, а шрамы на груди вновь болезненно ноют. Не так ужасно, как буквально ещё вчера ночью или сегодня с утра, но Мин непроизвольно кладёт поверх футболки, в месте, где таятся волчьи следы, руку. Жжёт. С чем это связано, сам не знает. Почему вдруг так тянет туда, откуда сломя голову бежать нужно, чтобы в живых остаться – тоже вопрос, грозящийся остаться без ответа. Вряд ли хоть кто-то удосужится объяснить ему неизвестную (сумасшедшую) тягу в место, где чуть не лишили единственного, что даровала природа повторно. Но Юнги идёт. Вернее, почти уже бежит, думая о том, что он либо идиот, идущий на поводу своих надуманных желаний; либо суицидник. Третьего в данном случае не дано. Но от сопротивления лишь больше голова кругом идёт, и кислорода в лёгких сразу вдвое меньше. В то время как от каждого шага вперёд усиливается лишь боль в грудине, а внутри становится тепло, как никогда прежде. Очередные парадоксы, пока что абсолютно неподвластные миновому мозгу. Он обходит два хилых с виду деревца, и тропинка, наконец, выводит к обрыву, откуда открывается неземной красоты вид на противоположную сторону, усеянную ещё большим разнообразием уже давно облетевших лиственных и по-богатому пышных хвойных. Когда Юнги был здесь в прошлый раз, на красоту он внимания не обращал, не до того было, но сейчас будто окунулся в живописную картину, вышагивая совсем рядом у рваного края и вглядываясь в чистое небо, почти целиком заполненное лишь одной луной. Тихо и спокойно. Юнги действительно здесь легче. И то ли потому что это место – место его перерождения (не фактического, но морального уж точно), то ли от того, что здесь он истинно познал весь смысл своего существования и принял то, что жизнь по-настоящему дорога. Сам себя разобрать не может. В голове предельная пустота. До того, как оказался здесь, вереница мыслей жужжала: почему вдруг так сорваться вглубь леса захотелось, не обернётся ли ему его «путешествие» очередной попыткой выжить, узнает ли об этом Чимин или Намджун? Сейчас – умиротворение. Ни одной мысли. Абсолютное спокойствие. Юнги останавливается на самом краю, носом втягивая свежий морозный ночной воздух, улавливая уже знакомые нотки хвои и кедра, и не думает, что стоит немного навострить слух. Сам аромат будто от леса исходит – местность вообще богата на хвойные и кедровые, – поэтому Мин не спеша присаживается на землю, свесив ноги вниз, и пустым взглядом смотрит вперёд, на тёмные силуэты леса по ту сторону. Лишь когда за спиной раздаются тихие шаги, будто кто-то аккуратно ступает, стараясь лишнего шума не наводить, Юнги оборачивается. И в эту же секунду жалеет обо всём на свете, в том числе и о своей, как любят выражаться братья Ким и Пак, беспечности. Чёртов гелиодор на бледной алебастровой коже ужасные ожоги оставляет. Юнги не в силах пошевелиться. Знакомый чёрный волк скалится, обнажая острые белоснежные клыки, порыкивает угрожающе, будто предостерегает, или вовсе вот-вот напасть готовится – Юнги разобрать не может, да и не особо-то и хочет, ему до одури страшно, – и, медленно перебирая огромными когтистыми лапами, идёт прямо на него. У Мина и сомнений нет, что это тот самый оборотень, что напал на него чуть больше недели назад. Он его из тысячи узнает. По глазам. Юнги порывается встать и в мгновение с места рвануть, лишь бы поскорее от хищника удрать, что не думает останавливаться и идёт уверенно, тяжёлой походкой, по-настоящему угрожает одним своим видом, нацеленным мурашки вызывать и заставлять в клубочек сворачиваться от леденящего душу взора, но как только он руками берёт упор в край обрыва, чтобы на ноги подняться, волк громко рычит, разрывая повисшую тишину. В небо в ту же секунду взмывает с десяток чёрных воронов (и откуда они только взялись в конце октября?), и новорождённый глазами цепляется за их удирающий куда подальше косяк. Самому бы удрать. В эту самую секунду Юнги искренне жалеет, что все истории о Графе Дракуле, способном обращаться в летучую мышь, выдумка. Ему бы этот навык сейчас ужасно пригодился. Может, Чимин чего-то ему недорассказал? Может, всё-таки, он тоже так умеет? Мин ловит себя на мысли, что обязательно спросит об этом чуть позже, если вдруг выживет сегодня, а пока он лишь возвращает свой взгляд на яркие глаза напротив и задерживает дыхание – пока Юнги размышлял о глупостях, упустил из виду слишком близко подкравшегося волка. Оборотень вновь нападать не спешит. Он обходит стороной притихшего вампира, боящегося и пальцем лишний раз дёрнуть; ходит вокруг, мокрым носом тычась в его шею, на которой от напряжения, кажется, вена пульсировать начала. Организм кровь пусть и не качает, но вот именно в эту секунду Юнги кажется, что совершенно наоборот. У волка нос холодный, как и сама кожа у новорождённого, но Юнги всё равно дёргается от неожиданности действий. В нос бьёт стойкий аромат хвои и кедра, и, пока оборотень обнюхивает Мина, как кобели сучек во время течки (почему-то у него в голове лишь такое сравнение вырисовывается), Юнги умудряется задохнуться. Аромат этот по слизистой точно в лёгкие попадает, оседает там бриллиантовой крошкой, потому что скребётся изнутри, острыми краями разрывая, и, попробуй ты отхаркаться, всё равно там останется. От него и боль в грудине не такой жуткой кажется. Шрамы болеть перестали. Юнги не заметно для себя таким обнюхиванием начинает наслаждаться. И то ли он попросту перестал чувствовать угрозу от представителя враждебного вида, то ли действительно самоубийца, каких поискать стоит. Он прикрывает глаза, довольствуясь мокрым волчьим носом, что по шее круги наворачивает, шмыгает порой, втягивая запах мертвечины, его запах, и Юнги думает о том, чтобы протянуть руку, погладить хищное животное, под которым человеческий облик таится, но не успевает и поднять ладони – его кубарем валят на землю, лапой отбрасывая на пару десятков метров. Удар поистине сильный. Менее болезненный, чем в первую их встречу, но такой же мощный. Мин отлетает к огромному стволу векового дуба, стоящего в противоположной от его прошлого места нахождения стороне, и больно бьётся затылком о сухую чёрствую кору. Кажется, что он успел кожу разодрать, но удостовериться в этом не дают – волк в два прыжка оказывается рядом с потерянным в пространстве новорождённым, и как в прошлый раз, вновь лапами к сырой земле за плечи пригвождает. В этот раз без когтей в плоти, что всё ещё ощущает фантомное их присутствие. Юнги поднимает испуганный взгляд, встречаясь с гелиодором, по-прежнему оставляющим ожоги на холодной белой коже, и чувствует, как внутри от взгляда этого леденеет. Он больше не наполнен ненавистью, злобой, раздражением. В нём что-то иное, нечитаемое; и Юнги даже думать не хочет, что оно, это самое иное, под собой подразумевает. Волк над Мином размеренно дышит, но глубоко – все ещё нюхает, – из ноздрей валит пар, потому что на улице достаточно морозно; воздух пропитан сладостью кедра, свежестью хвои и совсем немного нотками собачьей шерсти. Витал б где-нибудь поблизости запах здоровой задницы Юнги, было бы прекрасно вдвойне. Юнги жмурится сильно, когда волчий нос зарывается точно под ворот чёрной футболки, пробегается по ключицам, оставляя и там мокрый след, и ведёт вновь вдоль шеи за маленькую впадинку за ухом. Это волчья ласка? Или интерес? Может, Юнги вообще в качестве самки сейчас в стаю утащат, он же вроде как, добыча, а у оборотней охота? Одна мысль катастрофичнее другой. Но то, что его ещё не разорвали на куски за нарушение собственного обещания больше не попадаться на глаза вожаку стаи, бесспорно радует. Юнги раскрывает глаза, встречая блики, мерцающие будто звёзды на абсолютно нагом небе, собирается оборотня от себя оттолкнуть – отчего-то поджилки трясутся, как ни как волки – не вампиры, – но стоит Мину самую малость дёрнуться в сторону и попытаться встать (встать – громко сказано, тут скорее просто конечностями пошевелить), то волчьи лапы вновь пригвождают к месту. Возле уха раздаётся недовольный рык оборотня, которого старательно отвлекают от его незамысловатого занятия, и новорождённому остаётся лишь молча поднять руки в сдающемся жесте. Волк будто удовлетворённо кивает, хотя, кажется, просто головой в сторону дёргает, а потом неожиданно подцепляет когтём лапы ворот футболки и разрывает её почти надвое до самого пупка. Юнги инстинктивно сильно виляет бёдрами, чтобы попытаться с себя хищника скинуть, потому что такое самовольство какой-то большой собаки (Юнги успел у себя в голове похлеще выговориться) откровенно пугает. Волк снова недовольно рычит, раскрывая пасть у миновой шеи, еле надавливая клыком по кадыку проводит, заставляя Юнги гулко сглотнуть скопившуюся от стресса вязкую слюну, а потом совсем обычно, будто каждый чёртов раз так делает, мокрым тёплым шершавым языком проходится точно по четырём ужасным шрамам на вампирской груди. Юнги забывает, что такое кислород. Он вообще забывает, что, блять, значит функционировать как среднестатистический живой организм. Мокрый язык проходится точно по каждой из четырёх полос по отдельности, будто зализывает раны, оставленные волком, а затем оборотень поднимает на него свой жёлтый, что среди ночного мрака кажется ослепляющим, яркий до невозможности взгляд, и смотрит так осознанно, что у Юнги сжимается каждая внутренность. Волк одним своим взором извиняется. Сначала уничтожает, сжигает заживо, а затем вот так просто приносит свои извинения. Безумие. Очередное чёртово безумие. Юнги глазами бегает по чёрной мохнатой морде, что облизывается, вновь не упуская возможности продемонстрировать острые клыки, переводит их на аккуратные чёрные ушки, кажущиеся по-кукольному ненастоящими, а потом задерживает взгляд точно на полной луне, что уходить даже и не думает, в отличие от волка. Тот лишь спрыгивает с Юнги, оставляя его неподвижно на сырой земле лежать и переваривать произошедшее, и скрывается среди сотни тёмных силуэтов деревьев. Юнги медленно переводит дыхание, носом втягивая морозный воздух, а через рот выпуская белёсый полупрозрачный пар, кладёт руку на шрамы, что в волчьей слюне, и проводит пальцами по шрамам. За всё время Юнги не сказал ни слова.

***

Чимин не любит неожиданных подарков судьбы. От слова «совсем». Уже множество раз из-за таких подарков был на грани, когда они сваливались на него, как снег на голову, но такого подарка Пак не ожидал ещё ближайших веков пять. Как минимум. Он вообще, кажется, на судьбу обижен ужасно. Она с ним злые шутки играет, порой с ума сводит, вздохнуть полной грудью иногда не позволяет, когда сидишь и как Хатико ждёшь чего-то неизведанного, порой пугающего, болезненно-ностальгического… Но именно сейчас, когда на часах одиннадцать часов вечера, а вокруг по ушам ужасно долбит музыка, пока кругом отрывается около полусотни бессмертных в компании своих «смертников», Пак сидит в VIP-зале «Красных огней» и задумчиво попивая виски, смешанный со свежей человеческой кровью, обводит взглядом полупустой балкон.

One Republic — All the right moves

Валенсия, Испания.

1719 год.

Музыка льётся со всех сторон. Звучит чуть ли не из каждого утюга. Буквально. Потому что испанцы в эту ночь находят всё, что может издавать более-менее музыкальные звуки, а уж складывать их в ритмичную мелодию не столь важно. На дворе второе ноября, но на главной площади Аюнтомьенте до ужаса жарко. Тысячи горожан, нарядившись в костюмы призраков, ведьм, леших и прочих существ, о которых веками слагают легенды, сегодня пьют эль, что рекой льётся с каждой бочки и празднуют День всех Святых. Повсюду слышен детский заливистый смех, их крики, когда они, разрисованные под Санта Муэрте (Святую Смерть в простонародье), толкают друг друга, отбирая сладости, и маленькими извилистыми змейками просачиваются меж множества хмельных тел, обгоняя друг друга то и дело. В самом центре площади уличные музыканты играют что-то атмосферное, даря вечеру небывалую атмосферу. Вокруг них собрались местные жители: кто-то танцует; кто-то болтает между собой, потягивая горячий эль; кто-то, не стыдясь ни черта, целуется, разделяя всё веселье на двоих. На немногочисленных деревьях болтаются разноцветные ленты, будто гирлянды, они же валяются под ногами, смешиваясь с мелкими разноцветными клочками бумаги и обёртками от конфет и прочих угощений, что оставляет после себя неугомонная детвора. Просто невероятная ночь! Молодой парнишка с чёрными, как вороново крыло, волосами в лёгкой белой блузе и кремового оттенка широких фланелевых штанах пробирается через всю толпу горожан к импровизированному бару – на деле, около десятка деревянных столиков, возле которых по два деревянных табурета стоят, и около пяти огромных бочек с вином и элем, который местный кабак продаёт по четыре песеты за пинту. Он размашистым шагом, потому что голова уже слегка хмельная, идёт вдоль одного из столиков прямиком к коренастому испанцу лет под пятьдесят, что с улыбкой на тонких потрескавшихся губах, спрятанных под густыми чёрными усами, наливает ему полный бокал свежего эля, и парнишка, расплатившись, садится за один из свободных столиков. Делает пару больших глотков, рукавом блузы утирая уголки пухлых розовых губ, и прикрывает глаза, полной грудью вдыхая аромат… свободы. Он никуда не спешит – в его распоряжении вся ночь, а после и вся жизнь – поэтому пальцами зачёсывает густую чёлку назад, открывая широкий лоб, встряхивает головой, вновь тёмные волнистые пряди рассыпая по вискам, и просто отдыхает от всей суеты. Так спокойно ему ещё не было никогда. Казалось, что жизнь после переезда в солнечную Валенсию определенно пойдёт не по плану, а план был весьма хорош, но уже прошёл целый год, а солнце над его вороновой макушкой по-прежнему ослепительно яркое. Сулит гармонию. Счастлив жить такой жизнью. ― И ангел с небесов спустился, чтоб ярким светом озарить; твой веер чёрных вдруг ресниц размахов крыльев распустился… Где-то совсем поблизости раздаётся приятный хрипатый мужской голос, и парень удержать себя не может, чтобы не обернуться. Перед ним появляется весьма статный мужчина, хотя на вид ему не более двадцати пяти, в белой накрахмаленной рубахе, заправленной в чёрные прямые брюки, а поверх пиджак нараспашку накинут. Чёрные как смоль волнистые волосы собраны в невысокий хвостик на затылке, и только две тонкие прядки по вискам струятся, обрамляя точёное лицо. Незнакомец улыбается широко, немного плутовато даже, заигрывая явно, и неспешной походкой приближается к столику, останавливаясь рядом с слегка взволнованным парнишкой. ― Франсуа де Бельфоре? ― сводит густые брови к переносице юноша, бысстыдно взглядом изучая острую линию подбородка неожиданного гостя. ― Или, быть может, Клеман Моро? ― Почему Вы взяли упор на французских поэтов? ― усмехается мужчина. ― Может… это что-то из древнеримских классиков? ― а в глазах лукавость плещется. ― Я ужасно сомневаюсь, ― мотает головой парнишка. ― Слог совершенно отличный. Не удивлюсь, если Вы это только что сочинили, ― он слегка прищуривается, будто точно знает, что подловил незнакомца, но тот на его слова никак не отвечает. Мужчина ведёт плечом в сторону, облизывая тонкие губы, поправляет на запястье браслет, глазами бегает по деревянному столу, а затем возвращает его обратно на юношу, что таким пристальным взором и вниманием к его персоне ничуть не смущён. ― Вам когда-нибудь говорили, что Ваша красота ангельская? ― абсолютно серьёзно спрашивает он, тёмно-карими глазами изучая широкие густые брови, азиатский приятный взгляду разрез глаз, нос с маленькой горбинкой, губы удивительно пухлые для представителя мужского пола, и точно сам себе твердит, что красота его действительно необычна. И будь он не под алкоголем, точно бы смутился и в сторону отвернулся, чтобы румянец на щеках спрятать, но вместо этого смотрит призывно в глаза напротив. ― Боюсь спросить, ― не боится, на самом-то деле, ― это комплимент чисто из наблюдений и настоящего восторга моей непосредственностью, или я могу это расценивать, как попытку к соблазнению? Парнишка щурится, отчего глаза его вмиг становятся похожи на две маленькие щёлки, и расслабляется, губами примыкая к кромке уже почти закончившегося в бокале эля. Придётся идти за добавкой. ― Я похож на того, кто совращает молодых мальчиков на непотребства? ― незнакомец выгибает густую бровь в явном удивлении, хотя этот легкий флёр флирта всё-таки улавливается в воздухе, и заводит руки за спину, внимательно наблюдая за юношей сверху вниз. ― Во-первых, мне двадцать один, и я уже давно не мальчик, ― подмигивает юноша, пальцами стуча по поверхности деревянного стола, ― а во-вторых, да, весьма похожи. ― Тогда… позволите, может, присесть и распить с Вами бокал эля или вина? ― головой кивая на свободный стул, приподнимает в усмешке уголок губ мужчина. ― Заодно и познакомимся. Могу поклясться собственной жизнью, что и не подумаю Вас к непристойностям склонять. Парнишка что-то шепчет себе под нос, изучая взглядом красивое молодое лицо незнакомца, отмечая, что на щеке у него удивительный шрамик (такой же у него самого на пояснице после падения с коня), под нижней губой маленькая аккуратная родинка, которую видно лишь тогда, когда мужчина зубами подцепляет нижнюю губу и затягивает её в рот (привычка, видимо), и улыбается достаточно снисходительно, маленькой ладошкой указывая на свободный стул. Позволяет присесть. ― Чон Чонгук, ― протягивает незнакомец руку, обворожительно улыбаясь в ответ, а в глазах что-то да плещется, только уловить что – сложно. ― Пак Чимин, ― улыбается юноша и протягивает в ответ свою. Они сцепляют руки, и Чимин незатейливо ёжится. Руки у незнакомца ужасно холодные, будто у мертвеца, хотя на улице тепло так, что у Пака по вискам периодически капельки пота стекают. ― С твоего позволения, я буду звать тебя ангелом… ― И ангел с небесов спустился, чтоб ярким светом озарить; твой веер чёрных вдруг ресниц размахов крыльев распустился… Чимин, заслышав знакомый до боли в груди голос, поднимает глаза, до этого около двадцати минут устремлённые в пол, и фыркает, залпом допивая остатки виски с кровью из своего бокала. Возле их столика, останавливается Чонгук, сбрасывая с плеч кожанку на кресло, и присаживается рядом. ― Спустя триста лет это звучит особенно противно, ― морщится Чимин. Он на Чона даже не смотрит. Желания нет. И так пару дней назад насмотрелся, что голова до сих пор порой болит. У вампира-то. Голова болит. Да, да. ― Что я могу сделать, если спустя триста лет ты всё ещё выглядишь, как ангел? ― без доли сарказма спрашивает Чонгук, поворачиваясь корпусом к Чимину. Пак смотрит перед собой, локтями уперевшись в колени, и тянет уголок губ в едкой ухмылке. Болезненной. ― Твоя заслуга… ― шипит он, а слова наполнены ядом горечи. Не хочет вспоминать. ― Нахрен ты меня сюда позвал? ― не дожидаясь какого-либо ответа на свои предыдущие слова, спрашивает Пак. На Чонгука так и не смотрит. ― Ты против встречи с лучшим другом спустя столько лет разлуки? ― наигранно расстраивается Чонгук. Актёр из него хороший. Чимин признаёт. ― Мой лучший друг сейчас мирно сопит в своей кровати, потому что завтра ему вставать на работу. Мы – не более, чем знакомые, ― холодно отвечает он, даже не желая эту тему лучших друзей затрагивать. Они ими были три века назад, до того, как однажды Чимин не познал всю боль этой самой дружбы на себе. ― Что ж, ладно, ― Чонгук вздыхает. Он рукой подзывает официанта, что бродит меж столиков на балконе, просит принести им бутылку свежего бурбона и пакет донорской крови, на что Пак недовольно морщится, но упрямо молчит, и снова поворачивает голову к Чимину, стоит официанту скрыться из виду. ― Я затягивать не буду, раз ты сегодня столь неразговорчивый, ― хмыкает Чон. ― Мне нужна твоя помощь. ― Моя помощь? ― срывается с губ истеричный смешок. ― У тебя превосходный слух, не придуривайся. Правда, что ли? ― С чего ты взял, что я её тебе окажу? «Когда в помощи нуждался я, тебя даже поблизости не было», ― остаётся так и не озвученным. К столику подходит официант, оставляя на подносе бутылку бурбона, два стакана и пакет донорской крови, и вновь уходит. Чонгук в молчании разливает алкоголь, смешивая его с кровью, и один из стаканов протягивает Чимину. Тот нехотя, но принимает, сжимая его в ладонях. ― Не скажу, что это прям-таки в твоих интересах, но уверен, что мимо ты пройти не сможешь, ― Чон делает глоток, немного морщась от горечи спиртного, и поворачивает голову к Паку, облизывая губы. Чимин смотрит в ответ, поджав губы, уголок которых всё равно тянется вверх в совсем еле заметной усмешке. Не дурак, понимает, что конкретно попросит Чонгук. ― Я так понимаю, это касается Тэхёна, ― не вопрос. ― Прошли годы, а ты всё такой же проницательный, ― с легкой полуулыбкой отвечает Чон. ― Да, я хочу о нём побольше узнать. Чимин не может сдержать нервного смешка, заглушая его кромкой стакана, прислоняя её к губам, и делает пару глотков бурбона, на долю секунды прикрывая глаза. Стоило ожидать. ― Я не подпущу тебя к нему и на миллиметр, ― скалится Пак, в руке сжимая стакан почти до хруста стекла. Чонгук задумчиво трёт пальцем подбородок, натягивая языком щёку, и с явной издёвкой хмыкает. Окольцованные пальцы пробегаются по смоляным волнам на макушке, зачёсывая их назад и открывая широкий лоб. ― Ты думаешь, что всю жизнь сможешь его оберегать? ― нарочито плавно растягивает губы Чонгук. ― Я бы не был так уверен. ― По своему опыту судишь? ― оборачивается на него Пак. ― Ты за пятьсот лет никого рядом с собой уберечь не смог. ― Неужели? Мой лучший друг… ― Бывший… ― Сидит прямо возле меня живой и здоровый, ― игнорирует его поправку Чонгук. ― Я смог тебя уберечь. ― Я мёртв, Чон. Вот уже три сотни лет как. Из-за тебя. Чимин смотрит в тёмно-карие глаза напротив, и будь его сердце живым, оно бы непременно забилось в такт быстрым битам ненавязчивой музыки, охватившей всё пространство «Красных огней». Да только никогда больше оно не сможет забиться так, как триста лет назад. К счастью. Чимин отворачивается, ничего в глазах напротив не чувствуя, вздыхает, залпом допивая остатки коктейля из бурбона и крови в своём стакане, и откидывается на спинку бархатного диванчика, шире расставляя ноги и размещая руки меж них. ― Я вижу, что ты хочешь мне сказать, ангел, ― Чонгук вдруг меняется в лице, всю свою напускную надменность сразу отпуская, и подсаживается ближе. Чимин не двигается. Только поднимает вновь на него взгляд и молча ждёт. Как и всегда. ― Ты можешь мне не верить, и я пойму тебя, ― всегда понимал, ― но то, что произошло в ту ночь… Я ни черта не помню. ― Я ведь всё равно не поверю, ― одними губами шепчет Чимин. Снова та марсельская ночь перед глазами. Снова эхо людских криков в ушах перепонки разрывает. Опять задыхается от запаха гари и чёрного густого дыма. Опять сердце останавливается раз и навсегда. ― Твоё право, ― пожимает плечами Чонгук. ― Ничего другого я тебе не скажу. ― Этого и стоило ожидать. На пухлых губах грустная усмешка. Чимин трёт руками лицо, будто пытается с себя все те ужасные болезненные воспоминания стереть. Выбросить их навсегда. Ни черта не помнит… Чимин хочет также. ― Кто такой Давиан? ― безучастно спрашивает Пак, решаясь вновь поднять взгляд на Чонгука. Чон кривит губы в непонятной улыбке, рукой ныряя в карман чёрных джинсов, и протягивает Чимину сложенную вчетверо фотографию. Бумага пожелтевшая, потертая – ей несколько сотен лет. Пак несколько секунд смотрит на него, не веря своим глазам, а потом поднимает на Чонгука поистине удивлённый взгляд, даже не скрывая своего недоумения. Чон не усмехается, не фыркает, никаких эмоций на лице вовсе не выражает, когда, не пытаясь перебить грохочущую музыку, потому что знает, что его и так услышат, выдыхает: ― Причина, по которой я научился смешивать ненависть и любовь воедино.

***

Вернуться бесшумно туда, где слышен каждый твой вздох и шмыг носом, задача достаточно сложная, но Юнги чуть ли не на цыпочках обходит фасад «Кровавой луны» и через балкон попадает в свою комнату. У него всё ещё ужасно свербит внутри, голова отказывается воспринимать то, что произошло сегодняшней ночью в лесу, руки подрагивают, а на грудине ощущается тепло волчьего дыхания и мокрый язык. Он мог бы спокойно и через парадный вход зайти, ничто не мешает, но объяснять, почему порвана футболка (легенда о сучке, задевшим одежду, заранее провальная, потому что отчётливо видно неровные края и торчащие в разные стороны нитки) совершенно не хочется. Юнги стягивает с себя порванную футболку, отбрасывая её в угол комнаты, и навзничь валится на кровать, прикрывая глаза. В теле небывалая лёгкость. В мыслях чёртов бардак. Но Мин отчего-то по-идиотски улыбается, пока взглядом в полной темноте разглядывает себя через зеркало, что стоит в другом углу напротив. Может, он действительно самоубийца. Минимум, мазохист, потому что получать удовольствие от мысли о возможной боли стопроцентно не сулит ничего хорошего. Новорождённый вздыхает, переворачиваясь на живот, ворочается зачем-то, пытаясь найти удобное положение, а затем вовсе встаёт с кровати. Ужасно хочется пить. Желательно, чего-то гораздо покрепче кофе. Мин надевает новую чёрную футболку, что в сравнении с его бледной кожей кажется чернее Марианской впадины, и спускается в гостиную. Он проходит к барной стойке, наливает в чистый бокал немного рома, и залпом опрокидывает в себя алкоголь, чувствуя невероятно-приятное жжение в груди. Расслабляет. Юнги наполняет бокал ещё раз и вместе с бутылкой идёт к диванчику, удобнее усаживаясь на мягком сидении и вытягивая ноги. Страх давно отошёл куда-то в неизвестном направлении, оставив вампиру исключительно лёгкие нотки волнения, но они столь приятные, что эти электрические импульсы, разлетающиеся по телу, почти что доводят до оргазма. Специфическое чувство удовлетворения. До головокружения приятное. Он сидит в таком расслабленном состоянии около часа, не спеша попивая ром и будто находясь в лёгком опьянении. За это время он не видел ни братьев Ким, ни Чимина, но так для него даже было лучше, потому что он думал лишь о том, что обязан хотя бы ещё раз встретиться с неожиданно ласковым сегодня оборотнем и узнать, кто скрывается под ипостасью волка. Юнги обязан узнать того, к кому его так безбожно тянет.

***

Daniel Ryan Murphy — Vertigo

Спать хочется невыносимо, и не помогает уже пятая за два часа кружка кофе, любезно принесённая стажёром. Тэхён с восьми утра разгребает в участке бумажную волокиту, потому что накопилось её немало, а кроме него никто не разберётся. Или разберётся, но сделает это настолько отвратно, что всё равно придётся переделывать. За две недели в Сеуле не произошло ни одного преступления, даже мелкого ограбления, и кажется, будто город вымер, но он ежедневно лицезреет сотни недовольных и уставших лиц на улице, в кафе, в участке, что начинает казаться будто вымер он сам, а не люди вокруг него. Стрелка на настенных часах приближается к девяти вечера. Тэхён бросает на них мимолётный взгляд и зарывается рукой в копну тёмных волн на макушке. Он бы с удовольствием домой ушёл ещё часа два назад, но частые взгляды Вана будто цепями приковали к рабочему месту до окончания смены. Ким искренне не понимал, какого чёрта он вообще забыл на этой своей работе и как он по-прежнему держится, не канув в сумасшествие со всем абсурдом, коим стала наполнена его жизнь, но Тэхён лишь устало вздыхает, быстро собирает свои вещи с рабочего стола, и уже неспешным шагом выходит из полицейского участка. Морозный ветер бьёт в лицо, заставляя зажмуриться. Уже завтра месяц в календаре сменится на ноябрь, и Тэхён мечтает лишь на холода впасть в спячку. Он терпеть не может позднюю осень и зиму, потому что мёрзнет всегда ужасно. Больше позднюю весну предпочитает, когда на улице температура колеблется от пятнадцати до двадцати градусов, деревья пышут зеленью, в воздухе смешиваются ароматы цветов, а в рабочем графике попахивает приближающимся отпуском – Тэхён его берёт обычно в июне. В отпуск он желает уйти уже сейчас. Просто исчезнуть на пару месяцев, лишь бы не забивать себе голову, потому что такими темпами и до нервного срыва недалеко. Ким выдыхает горячий воздух, нагретый в легких, и достаёт из кармана куртки пачку сигарет. Курить последнее время стал много, но это кажется куда лучше, чем сдаваться добровольно в психиатричку. Зажимая губами фильтр, прикуривает, и выпускает в небо облако густого дыма. Лёгкие приятно жжёт, а из-за того, что это первая сигарета за целый день, по телу разливается приятная слабость и голова совсем малость кружится. Никотин действует успокаивающе. Тэхён прячет руки в карманы и направляется к своему форду на парковке, желая как можно скорее добраться домой, принять горячий душ и завалиться спать, потому что глаза слипаются и голова уже не соображает здраво. Два одиноких фонаря освещают узкий тротуар, по которому идёт Ким, перекатывая во рту фильтр сигареты, а вокруг стоит гробовая тишина, столь непривычная для конца рабочего дня. Тэхён задумывается о том, что, вероятно, его коллеги решили что-то обсудить до ухода, как обычно они это делают в конце каждой смены (Тэхён не любит находиться в коллективе, поэтому чаще всего просто сматывается с этого незапланированного «брифинга»), и этой тишиной наслаждается. Но ровно до тех пор, пока со стороны не доносится удар, сотрясающий воздух. Тэхён резко останавливается, из кобуры на бедре вынимая пистолет, как и всегда, заряженный деревом, и выплёвывает скуренную наполовину сигарету на асфальт, туша бычок носком ботинка. Звук повторяется снова, только уже с другой стороны, и детектив медленно кружится вокруг своей оси, высматривая возможный источник. Ничего кроме темноты не видно – Тэхён успевает даже слегка расстроиться, что не имеет такой способности видеть, как у Чимина, например, – и продолжает неспешным шагом двигаться в сторону своей машины. Грохот повторяется в третий раз, но уже где-то совсем близко. Тэхён настораживается, снимая оружие с предохранителя, и уверенно движется вперед, ступая под свет фонарного столба. ― Пак Чимин, клянусь, если ты опять за своё, то я прострелю тебе колено. Или бедро, ― не кричит, но весьма громко и угрожающе произносит он, вновь осматриваясь по сторонам. Совершенно никого. Только чей-то силуэт проносится перед глазами. ― Воу, а Вы реально опасны, детектив, ― с присвистом раздаётся рядом знакомый голос. Тэхён фыркает, поворачиваясь к своей машине, до которой дошёл, осматриваясь каждую секунду, и, не стесняясь, стреляет дважды. Один раз – в плечо, второй – в правую грудину. ― Твою мать! ― рычит вампир, стиснув зубы. ― Ты в своём уме? Детектив растягивает губы в усмешке, убирая пистолет обратно в кобуру, и поднимает взгляд. ― Какого черта ты здесь забыл, Чонгук? ― с явным недовольством интересуется Ким. Чон в ответ скалится. Он расстегивает привычно чёрную рубашку, открывая вид на крепкое телосложение (у вампиров вообще может быть такая мускулатура?), и голыми руками вынимает пулю сначала из плеча – кажется, в то же самое Тэхён стрелял перед тем, как провалиться в бессознательность в клубе, – а затем и из груди. Деревянные пули с характерным звуком падают на влажный асфальт. Раны на груди затягиваются за несколько секунд. Больше возмущений было. ― Ты не рад меня видеть? ― застёгивая рубашку обратно, Чонгук с некой досадой смотрит на два небольших отверстия, оставшиеся на ткани. Рубашка красивая. Действительно жалко. ― Появись ты при других обстоятельствах, я бы может и не обрадовался, но проявил бы вежливость. В таком случае, пришлось стрелять, ― Тэхён пожимает плечами. ― Я смотрю, это у тебя хобби такое? Стрелять в меня? ― Скажи спасибо, что не в сердце, ― фыркает детектив. Чонгук в ответ на слова Тэхёна лишь хмыкает, толкаясь языком в щёку, и прячет одну руку в карман брюк. ― Я пришёл отдать то, что принадлежит тебе, ― Чонгук вынимает руку из кармана и протягивает Тэхёну браслет. Его браслет с вкраплениями вербены, который пять лет назад был подарен Чимином. Тот самый браслет, которого Ким на себе не обнаружил, когда в первый раз встретился с Чонгуком. Тэхён молча рассматривает своё украшение в руках вампира, задумчиво прикусывая губу, и забирать не спешит. Ждёт подвоха, потому что не доверяет. Чонгук его небольшое замешательство замечает, хитро прищуриваясь. Он делает два коротких шага, сокращая меж ним расстояние, и смотрит точно в глаза. Гипнотизировать пытается. ― Ты ведь помнишь нашу первую встречу. ― Не вопрос. Утверждение. И по проницательному взгляду Чонгука Тэхён отчётливо видит, что тот не берёт на слабо – он уверен в правдивости своих же предположений. ― Не после клуба. Раньше. Детектив, не отводя взгляда своего от утягивающего в бездну антрацита, кивает. Кроме как согласиться, не видит ответа. И так уже сам себя спалил, когда при «первой» их встрече назвал Чона по имени, хотя тот его не называл. Играть из себя жертву больше не выйдет. Тэхён жертв никогда и не играл. ― Почему? ― продолжая на вытянутой руке держать браслет, Чонгук подступает совсем близко – между их лицами и целых пяти сантиметров нет. Это чрезвычайно близко, но Тэхён ни капли даже не начинает нервничать. Он спокоен, к своему удивлению. Правда, слюна во рту скапливается нещадно; тело окутывает знакомым холодом; раздаётся свист ветра, потому что повисает тишина (и даже фонарь над их головами не трещит). Ким вскидывает подбородок – они одного роста, Тэхён это делает из чувства собственного достоинства, – и с вызовом смотрит в чужие глаза. В них будто сгусток тьмы. Только Тэхёна это ничуть не пугает и не отталкивает. Наоборот, притягивает. ― Ты ведь не думал, что моя защита от вампиров ограничится лишь одним браслетом? ― вздымает густую бровь детектив. Звучит с издёвкой. Конечно же. Ложь. Наглая ложь, потому что кроме чёртового браслета у Тэхёна ничего и нет. Только он всегда оберегает (оберегал) от чужих чар, и почему гипноз Чонгука на него не подействовал без амулета, он не знает. Задумывался ещё пару раз после того дня, когда пришлось играть с Чоном в незнакомцев, а потом и вовсе успел забыть, погрузившись совершенно в другие размышления (к его сожалению, тоже с Чонгуком связанные). Теперь вновь об этом вспомнил. Ответа по-прежнему не знает. ― Хочешь сказать, и сейчас эта вещь при тебе? ― в глазах вампира азарт вдруг ярким пламенем загорелся. Будто по щелчку пальцев (и неизвестных Тэхёну мыслей) вспыхнул. ― Я не настолько безрассудный, чтобы поздней ночью выходить на улицу, кишащую такими засранцами, как ты, без подстраховки, ― и снова наглая ложь прямо в глаза. Подстраховка в виде оружия не считается. Убить им, конечно, можно, но Чонгука почему-то не спешит. Слишком он ему интересен, чтобы единственное связующее звено устранить. Чонгук ухмыляется, приподнимая уголки губ, встряхивает головой, густые волнистые пряди отбрасывая назад, и наклоняется чуть ближе, почти соприкасаясь носом с тэхеновым. Тэхён перестаёт дышать. Просто в секунду осознал, что это уже слишком. Он не дышит, не дёргается, ожидая чего-то неизвестного, потому что пламя в глазах вампира совершенно нездоровое, опасное, но держится особняком: подбородок вздёрнут, глаза в глаза, дыхание смешивается с чужим. Тэхён не настолько безрассудный? Бред. Он гораздо смелее в своих попытках доказать себе, что готов принять любой вызов. Возможно, безрассудство здесь даже плюсом, только сейчас Ким уже в этом не уверен. На затылок ложится чужая ледяная ладонь. Что происходит в голове того, кто одним своим взглядом испепеляет на месте, неизвестно. Тэхён понимает, что на нём ни черта, что от внушения бы спасло, нет. Гарантии, что такое прокатит во второй раз – тоже нет. А какое-то сумасшествие во взгляде Чонгука есть. И именно его он и остерегается. Тэхён судорожно вздыхает, не в силах удержаться, пытается хоть немного отстраниться, потому что близко очень, но ледяная ладонь прижимает с силой, а пальцы слегка стягивают волосы на затылке. Идёт на поводу своей гордости и самоуверенности. Прикрывается, потому что идёт сейчас на поводу у Чонгука. Чон склоняет голову к плечу. Совсем немного, не разрывая зрительного контакта, потому что глазами исследует радужку цвета карамели напротив, и по обычаю через сузившиеся резко зрачки заглядывает в самую суть. Внушает. ― Тогда поцелуй меня.

***

The Score — Head Up

― Ты своей костлявой задницей умеешь только неприятности притягивать? ― Чимин останавливается в паре метров от Юнги, пяткой прочертив по земле, и хватает первую попавшуюся под руку ветку, швыряя её точно по направлению Мина. Новорождённый машинально ловит пролетающую перед его лицом угрозу жизни, ломает её двумя пальцами надвое и вздыхает, готовясь к новому удару. Они вновь борются меж собой. Чимин нападает, а Юнги учится отражать атаки, при этом прокачивая навыки. Выходит уже гораздо лучше. Пак, несмотря на свое скептическое отношение к Юнги, им даже гордится. Только ему он пока об этом не скажет. Слишком много чести. ― Моя задница поизворотливей твоей будет, ― прыскает Юнги. Он будто бык на родео: дышит тяжело, заметив красную тряпку (Чимина в данном случае – и не дай Бог тот вообще узнает, что Юнги его тряпкой считает), ногой мешает землю, и пока заговаривает зубы, ищет нужный угол для следующего нападения. ― Ты в свои триста с хвостиком уже песочком скоро рассыпешься. Юнги дёснево улыбается, как всегда, когда Чимин закатывает глаза, потому что шутки про свой возраст слышит ежедневно, а Мин не устает их шутить, нарочно выводя Пака из себя. И пока Чимин в лёгком замешательстве, он ловко оббегает его за спиной, подпрыгивает, ногами отталкиваясь от земли, и уже собирается напасть сверху, но Пак, услышав за своей головой шелест остатков травы, вовремя отскакивает и отталкивается от ствола дерева, чтобы сверху напасть самому. Юнги от неожиданности принимает удар, нанесённый, как ему кажется, нечестным путем, и валится на землю. ― Поменьше бы базарил, побольше бы слушал, ― с довольной ухмылкой Чимин поднимается на ноги и отряхивает колени. Специально надел старые спортивные штаны, потому что после того, как Юнги продырявил его любимую футболку, порвал рубашку и почти что стянул с него джинсы, оторвав штанину целиком, он больше не рискует. ― Пошел-ка нахер, ― фыркает Мин. Он не спешит вставать, любуясь редкими проблесками голубого неба среди облаков. ― Это было нечестно. ― Нечестно? ― хмыкает Пак. ― Рот не разевай, а то туда далеко не ворона залетит. Юнги цокает, злобно зыркая на Чимина, потому что суть слов уловил, а Пак тихо смеётся. ― Смотри, как бы самому в рот член не залетел, а то подавишься, ― не упускает возможности вернуть подкол Юнги. Чимин несильно пинает того ногой в бок. Мин лишь тоже смеётся, совершенно не чувствуя боли, и поднимается с холодной земли. Он подходит к вампиру, пожимая ему руку, и снова улыбается широко. На сегодня их спарринг окончен. За последние дни они неплохо сблизились. Уже не чувствуют напряжения в присутствии друг друга, но всё ещё изредка ссорятся. Юнги больше не испытывает лёгкого страха быть убитым, пусть их схватки порой действительно жестоки, не боится в присутствии Чимина шутить гадко и низко, чтобы специально раззадорить, в то время как Пак больше не горит желанием вырвать Мину сердце (разве что, в форме шутки – да, плохой шутки, но кто здесь идеален?) и даже немного им проникся. Друзьями их назвать сложно, но они точно дошли до степени приятелей. И Пак себя иногда ощущает если не отцом, то старшим братом точно. И это почему-то греет его холодное сердце. Впервые за долгое время заботятся не о нём, а он. И это ужасно необычное чувство. Намджун доволен, когда видит их смеющимися, потому что хоть так они не стремятся сравнять друг друга с асфальтом. ― Пропустим по стаканчику крови? ― спрашивает Юнги, когда они наконец-то решают вернуться в отель с заднего двора. ― Ты заслужил? ― со смешком и наигранным удивлением спрашивает Чимин, выгибая бровь. Юнги забавно морщится, выражая недовольство, чем снова вызывает у Пака смех. ― Какого хрена, Пак? Я вообще, блять, как пай-мальчик. Алло? Заслужил! ― как ребёнок куксится Мин. Иногда у него с язвительности настроение скачет на капризность, и это выглядит ещё смешнее, чем обычное его состояние. По мнению Чимина, конечно же. ― Хером по лбу не дало? ― не унимается вампир, натягивая самую обольстительную улыбку. Настроение сегодня удивительно хорошее. ― Сейчас из штанов достану и тебе дам, если ты не заткнёшься, ― бьёт его кулаком в плечо Юнги. ― Я же серьёзно с тобой разговариваю. ― Ты иногда такой ребёнок, правда, ― Чимин улыбается и треплет Мина по макушке тёмных волос. ― Ладно, не бухти, у меня от тебя уже голова болит. Ты заслужил, хорошо. Даже парочку. Юнги победно хмыкает, поглядывая в сторону отеля, прячет руки в карманах штанов, что тоже выглядят не слишком презентабельно (но кто на них смотрит, кроме леса в паре десятков метров от отеля) и уже собирается широкими шагами с гордо поднятой головой вышагивать обратно, но застывает на месте, даже не успев и шага сделать от Чимина. По округе раздаётся дикий волчий рёв. Юнги сразу косится на Пака, что губы поджал и заметно напрягся, и всё равно не может взгляда отвести от обнажённых деревьев напротив. Лес будто всматривается в самую суть гелиодором знакомых глаз. Волчий взор прожигает. Меж широких стволов гордой угрожающей походкой выходят волки: тёмно-серые, со светлым отливом, с коричневатой шёрсткой, а во главе два чёрных, крупных. Но лишь у одного из них взгляд до жжения в грудной клетке знакомый. Порядка десятка волков ступают на территорию вампиров, лапами проминая под собой землю. Взгляды свирепые, доносятся рыки, и оскалы так и украшают морды. Явно настроены не дружелюбно. Чимин инстинктивно в плечо толкает Юнги, пряча его за свою спину, и выпрямляется, показывая, что оборотней ничуть не боится. Зато боится Юнги. Мин гулко сглатывает, цепляясь рукой за чиминово предплечье, облизывает пересохшие губы, выглядывает из-за чужого плеча, а взгляд жёлтых глаз прикован лишь к нему. Он сжирает заживо. От этого дыхание спирает. Волки останавливаются в паре метров от них. Вся стая точно замирает за вожаком (правда, во главе двое стоят), и продолжают оскал держать, готовые в любую минуту напасть. ― Что вас привело сюда? ― первым повисшую пугающую тишину нарушает Чимин. Пак делает шаг вперёд, ещё больше за своей спиной скрывая Юнги, и смотрит на вожака стаи с вызовом. Причину визита не знает, но выяснить необходимо. У них соглашение, по которому никто из сторон без надобности на территории друг друга не ступают. Значит, причина действительно есть. Юнги моргает часто, не веря в происходящее, потому что перед ним двое, что во главе стояли, принимают человеческий облик, и Мин впервые видит волков в привычном виде. Оба высокие, крепкие на вид, один с волосами цвета темного каштана, второй почти что с чёрными. Похожи чем-то внешне. Но глазами цепляется лишь за того, кто его взглядом своим убивает и жить одновременно заставляет. Он выглядит строже, холоднее и опаснее. Тот, кто покоя новорождённому не давал долгое время, и по сей день не даёт. Вожак стаи. ― Вы так и будете молчать? ― не терпя игнора, настаивает Чимин. ― Что привело вас к нам, Хосок? И смотрит точно на того, чей прожигающий до дыр взгляд Юнги на себе каждый раз при встрече с волком испытывал. ― У обрыва мы нашли тело одного из нашей стаи, ― ступает вперёд Хосок, встряхивая каштановые пряди волос. ― И убит он был вампиром. Единственный, кто был на нашей территории в ближайшие два дня – он, ― и смотрит точно на Мина без единой эмоции на красивом лице. Вновь повисает ужасающая тишина. В воздухе знакомо пахнет хвоей и кедром, но Юнги забывает, как дышать. Потому что он и поспорить не может.