Afterlife madness

Dubz D - XO (feat Proton)(Prod. By OZZIE)

И без того не хватающего кислорода становится всё меньше. Воздух насквозь пропитан напряжением, витающим в гостиной «Кровавой луны», где по одну сторону небольшого столика сидят оборотни, никак не желающие идти на уступки, а по другую сидит Юнги, почти слившись с обивкой дивана, окружённый Намджуном, Джином и Чимином. Лучше бы вообще исчезнуть к чёртовой матери, потому что один единственный взгляд, прикованный только к новорождённому, выбивает и так несуществующую почву под ногами. Намджун, поджав губы, сидит ровно, держит спину, показывает, что волки ему не страшны; Чимин локтями упирается в колени, а подбородок на сцепленные пальцы уложен – думает о чём-то своём, — и взгляд устремлён в пол; Джин стоит точно за спиной Юнги, разместив ладони на его плечах. Чувствуется ненаигранная дрожь. Мин так и вовсе не дышит. Задохнуться от нехватки воздуха не страшно – всё равно через полчаса очнётся и продолжит жить теперь уже вечную жизнь. Страшнее от взора Хосока, прожигающего до дыр, задохнуться, потому что совершенно нет сил терпеть. Почти готовы в глотки друг другу вцепиться, и тут не ясно, кто выйдет из этой cхватки победителем. Шансы равны. — С чего вы так уверены, что именно Юнги причастен к гибели одного из вас? — прерывает затянувшуюся тишину Намджун, устремляя взгляд на вожака стаи. На лице Хосока совершенно ни одна эмоция нечитаема. Он распрямляет плечи и смотрит на старшего из вампиров в ответ, показывая, что и он его ни капельки не боится. — Я уже озвучил, на каком основании стая пришла к выводу, — тон его голоса даже слишком деловой. Будто речь идёт не о строгом нарушении главного пункта договора, караемого непосредственной смертью, а банальные переговоры двух бизнес-партнёров. Юнги бы усмехнулся, как и всегда, но ему сейчас абсолютно не до смеха. И без того бледная кожа стала на два тона невзрачнее. — То есть, лишь из-за того, что он находился около трёх недель назад на вашей территории, даёт вам повод считать, что смерть вашего члена стаи – его рук дело? — не уступает в серьёзности Сокджин, поглаживая Юнги по плечу, чтобы тот дрожать перестал как осиновый лист на ветру. К слову, не помогает ни разу. — Трёх недель? — фыркает оборотень, что рядом с Хосоком сидит. Все члены стаи, что пришли вслед за вожаком, остались на улице, покорно ожидая главного, но лишь один зашёл с ним внутрь. — Чеён, — предупредительно осекает Хосок, не отрывая взгляда от вампиров. — Юнги, — произносит, будто пробуя на вкус имя новорождённого, — был в лесу, как раз возле обрыва, где было найдено тело, два дня назад. Примерно столько же прошло с момента убийства. — Да вы посмотрите на него! — не сдерживается Чимин, вскакивая с места. Он на Юнги не смотрит, но Мин чувствует, что, если оборотни уйдут, оставив его в живых, то убьёт его непременно Пак, потому что тот определённо недоволен тем, что услышал, но своего недовольства им не показывает, сейчас защищая. — Он не способен убить волка в два раза больше его самого! — Ты так уверен в этом? — безэмоционально интересуется Хосок, наконец-то переводя взгляд с Юнги на Чимина. — Я его личный тренер, если вам угодно. Он меня-то с трудом на лопатки уложить может, а ты говоришь о сильном оборотне. Пак немного, но врёт, потому что Мин уже достаточно силён, чтобы противостоять Чимину и Джину, с которыми пару раз на неделе дрался в качестве «экзамена», но, даже несмотря на подступающую злость, выгораживает. Инстинктивно, сам того не замечая. — Это не даёт повода думать, что этот заморыш не может справиться с одним из нас! — рычит Чеён. Волк трясёт головой, рассыпая по лбу тёмные пряди прямых волос, и почти что багровеет от несправедливости. — Хосок, уйми своего брата, — не даёт больше вставить слова разгневанному парню Намджун, прожигая его взглядом. — Мы здесь не для оскорблений собрались. Хосок поворачивает голову к брату, что смотрит на него в ответ, и одним взглядом заставляет замолкнуть. Тот, вопреки желанию вцепиться Мину в горло, сжимает челюсть, кажется, до скрипа, и откидывается на спинку дивана, нервно дёргая ногой. Как бы ни хотел продолжать препирательства, но брата беспрекословно слушается, подавляя свою волю. Потому что вожак. — Прошу его простить, — вежливо произносит оборотень, бросая раздражённый взгляд на брата, и возвращая его на старшего Кима. — Мы бы не посмели вторгнуться на вашу территорию, если бы Юнги первым не нарушил главный пункт соглашения. — Он совершенно ничего не знал ни о соглашении, ни о том, что та территория принадлежит вам, — подаёт голос Джин, и Юнги оборачивается, кусая губу. Напряжение ни в какую не собирается покидать тело, и сколько бы Сокджин не наглаживал плечо, пытаясь его прогнать, не выходило. Ким отходит от новорождённого и становится сбоку дивана, бедром опираясь о подлокотник и складывая руки на груди. — Дважды? — вновь возникает Чеён, к благополучию обеих сторон, без очередных оскорблений. — Это уже кажется прямой угрозой, разве нет? — Об угрозе речи не идёт, — переводит на оборотня взор Чимин. Он выглядит не менее напряжённым, чем сам Юнги, но внешне абсолютно непоколебим. Старается сохранять хладность, подавляя свою импульсивность. — Если в первый раз он оказался там действительно случайно, то и на второй визит есть причина. Он не настолько бесстрашен, чтобы без повода вторгаться к врагу. Юнги вновь ужасно хочет усмехнуться, потому что абсурдность сложившейся ситуации зашкаливает, с какой стороны ни посмотри, но выходит лишь что-то вроде катастрофично кривой слабой улыбки, спрятанной за сцепленными у подбородка ладонями, прижатыми ко рту. Ему ужасно неловко и боязно: Чимин и братья Ким защищают своего, когда уже поняли, что покрывают ложь, которую не заслужили хотя бы своим добрым отношением к новорождённому. Мин желает в эту самую минуту раствориться в воздухе, или вновь сбежать, но не потому что боится очередного гневного всплеска эмоций Пака или поучительной часовой нотации Намджуна, или сильного подзатыльника и пары пинков от Джина, а потому что, несмотря на мерзкую кашу в (пустой черепной коробке, как бы выразился Чимин) голове, понимает, что сейчас, не зная об истинности всего произошедшего той ночью, его выгораживают и идут на прямой конфликт с теми, с кем и так отношения накалены, рискуя получить по-настоящему серьёзные травмы, как это произошло с ним самим, чтобы отстоять его право на жизнь. Юнги стыдно. Ужасно стыдно, как не было никогда прежде за двадцать четыре года его жизни ни перед кем. Мин решается поднять до этого момента устремлённый в ноги взгляд, и замечает лёгкое волнение во взгляде Хосока, что смотрит на свои руки, сцепленные в замок на коленях. Юнги волнение это чувствует. Не своё. Его. Брови сдвинуты к переносице, являя морщинку меж ними, губы поджаты, а плечи заметно напряжены. Кажется, что никто состояния вожака не замечает, все полностью отданы размышлениям над сложившейся проблемой, и только Мин видит. Видит, но молчит, боясь и слова в его присутствии произнести, чтобы не подливать керосина в и без того полыхающий костёр вновь повисшей тишины. — Мы можем содействовать в поимке того, кто виновен в смерти оборотня, — вновь тишину разрывает именно Намджун. Вампир поднимается с места, смотрит сначала на Джина, который коротко кивает, облизывая губы, – соглашается с идеей брата, – переводит взгляд на Чимина, который в ответ только вздыхает тяжело, а потом сосредотачивает его на Хосоке, не уделяя внимание Юнги. Мину сейчас совершенно не до каких-то там чьих-то идей, у него поджилки трясутся от неизвестности следующей минуты. — Что?! — восклицает Чеён, уже позабыв о раздражении брата из-за его нетерпеливости и колкого языка. — Вы издеваетесь тут или я н... — Это ни к чему не приведёт, — прерывает его тираду Хосок, поджимая губы. Чеён замолкает, но лишь на секунду, чтобы посмотреть на вожака и нахмуриться, сжав руки в кулаки. — Хосок, и ты туда же?! — Чеён, я попросил тебя помолчать! — рычит волк, вновь бросая недовольный взгляд на брата. — Не лезь, я сам разберусь. — Почему, не приведёт? — вклинивается в спор братьев Чимин. Он разворачивается вполоборота, присаживается на другой подлокотник и сводит брови вместе. — Вы можете быть уверены в чём вашим душам угодно, но тот, кто тронул члена вашей стаи, не Юнги. Я за него ручаюсь. В противном случае, можете убить меня, если я окажусь не прав. Юнги тут же переводит взгляд на Пака, чувствуя, как сжимается в груди сердце от услышанного (он со стопроцентной вероятностью уверен в том, что не он напал на оборотней, потому что в здравом уме находился, только доказать не знает как, и если всё обернётся против него неизвестным ему способом, то он до конца веков винить себя будет в смерти Чимина), и вскакивает с места, оказываясь напротив вампира. — Чимин... — Закрой рот, я не с тобой разговариваю, — грозно цедит он, даже не смотря в его сторону. — Хорошо, — кивает Хосок, облизывая пересохшие губы. — Если это не ваш новорождённый, то, может, есть варианты? В окрестностях леса находится лишь «Кровавая луна», других вампиров здесь нет... — Наши люди знают о соглашении, — холодно отвечает Сокджин, смотря перед собой. — Никто бы не посмел заявиться, чтобы нанести ущерб. — Только не ваш заморыш, да? — фыркает Чеён. — Держи язык за зубами, — скалится в его сторону Пак. — А то, что? Покусаешь меня, большой и страшный кровосос? — Чеён смотрит на Чимина с явным вызовом, ничуть не скрывая язвительности в своём тоне, а потом поднимается на ноги и делает короткий шаг вперёд. Юнги чувствует нарастающий конфликт из-за него, потому что именно Чимин не позволяет так отзываться, как бы они друг друга не любили, поэтому спешит вставить хоть одно слово, дабы избежать надвигающейся схватки (если не физической, то словесной уж точно), но вампир сдвигает его в сторону, потому что Мин всё это время стоял возле к нему лицом, наблюдая за тем, как изредка в глазах воспаляются капилляры, заполняя их кровавым маревом, и делает ответный шаг вперёд, сжимая челюсть от напряжения. — Юнги, может, с такой большой псиной справиться и не сможет, но вот я могу, — цедит он сквозь зубы, пряча руки в карманах спортивных штанов. Мин почему-то уверен, что Пак точно стоит, сжав кулаки. — Ну попробуй, — Чеён скалится в ответ. — Только если я тебя укушу и ты будешь несколько суток мучительно подыхать, потом не жалуйся. — Достаточно! — громко рычит Хосок, вдруг сверкая жёлтым гелиодором глаз, полностью сменившимся с пронзительной карей радужки, и Юнги вздрагивает. Вновь этот взгляд, выжигающий на коже кратеры. — Чеён, я велел тебе закрыть рот и сидеть смирно! — он поворачивает голову к брату, и тот в одно мгновение меняется в лице, смотря на вожака стаи с покорностью. Замолкает в секунду и больше не пытается даже рот открыть. Подчиняется, даже будучи кровным родственником. Чимин хмыкает, отворачиваясь, и возвращается на место. Конфликта он не хотел, но промолчать не смог. Вновь повисает звенящая тишина. Намджун шумно втягивает носом воздух, пока Джин вовсе как будто абстрагировался от происходящего, и только Юнги готов пискнуть в любую секунду. Так доказывал всем, что смелости и стойкости в нём хоть отбавляй, а в итоге готов разрыдаться и умолять на коленях не доводить всё до войны, которой, кажется, точно не избежать, если кто-то из присутствующих продолжит метать молнии друг в друга. Хосок переводит дыхание, возвращая взгляд на вампиров, изучая каждого поочерёдно, и возвращает своим глазам привычный человеческий облик. — Я подумаю над вашими словами и предложением, — удивительно спокойно произносит Хосок, будто не он минуту назад оглушил огромную гостиную злобным рыком. — Завтра я вернусь с ответом, и мы решим, что делать, — и поворачивается к брату, сцепляя руки за спиной. — Мы уходим. Хосок не ждёт ответа от бессмертных, даже не прощается, поэтому разворачивается на пятках и стремительным шагом покидает «Кровавую луну». Чеён последний раз бросает недовольный взгляд в сторону Пака и уходит следом за братом, унося за собой знакомый Юнги аромат хвои и кедра только с нотками чего-то кислого, что оседает в лёгких пылью. Запах Хосока остаётся даже после его ухода.

***

Отзвук голоса бьёт по ушным перепонкам, сильнее, чем молот по голове. Тэхёну вообще-то сравнивать особо не с чем, да он и не пытается, потому что, кажется, уже не имеет смысла. Да и думать разумно выходит плохо. «Тогда поцелуй меня»... Лишь сейчас, глядя через стекло на проносящиеся костлявые макушки деревьев и пышные «юбки» ещё пока что незаснеженных елей, он думает, как не поддался подобному виду манипуляции. Второй раз. Просто смог сдержать своё самообладание, даже глядя в глаза, утягивающие в бессознательное состояние своим свойством контроля, наклонился к лицу так близко, насколько только сам себе позволил, а потом скользнул кончиком носа по чужой щеке и в паре сантиметров от уха прошептал: — И не подумаю. Чонгук тогда лишь хитро ухмыльнулся, но слова против не сказал, молча отстранившись, в то время как сам Тэхён был готов разразиться миллионами вопросов, почему, как и что происходит... — О чём задумался? — раздаётся рядом голос, и Тэхён не спеша поворачивает голову в сторону вампира. Тот ведёт машину одной рукой, второй подперев подбородок, и краем глаза поглядывает на витающего в своей армаде беспокойных мыслей, разрывающих черепную коробку надвое. — О том, почему я вообще согласился с тобой поехать, — врёт он, даже глазом не моргнув. Это выходит просто отлично, за годы работы детективом не раз блефовал, уверенной ложью выводя преступников на чистую воду. Чон не преступник, но вероятность того, что он умеет читать мысли тоже мала, поэтому вампир только тянет уголки губ в довольной ухмылке и поворачивает голову к Тэхёну, встречаясь с ним взглядом. — Потому что не смог мне отказать, — звучит больше утверждением, нежели вопросом. Ким на подобное самодовольство фыркает, отводя взгляд обратно на удручающий пейзаж: как никак, поздняя осень, и все красоты природы давно покинули город до следующей весны. — Во-первых, смотри на дорогу, — недовольно бурчит он, хмурясь. — Бессмертный здесь только ты, а я в двадцать семь гнить в могиле не собираюсь. Во-вторых, поумерь своё достоинство, иначе скоро лопнешь из-за раздутого самомнения. — Раздутое самомнение? — неверяще переспрашивает Чонгук, но взгляд на дорогу возвращает. — Давно не слышал о себе подобного. — Да неужели? — хмыкает Ким. — Я думал, каждый второй не упустит шанса сказать тебе то же, что и я. — Обычно я слышу, что я чудовище и подонок. Чонгук говорит с небывалой лёгкостью, будто совершенно привык к тому, что его действительно так порой называют (даже чаще, чем того бы хотел сам Чон), и улыбается как-то болезненно, словно погружается в некую ностальгию, вспоминая события, известные лишь ему самому. Тэхён не спешит что-то говорить ещё, когда замечает, как вампир задумчиво трёт подбородок и на секунду прикрывает глаза, вздыхая, а потом отнимает руку от лица и проводит ей по чёрным кудрям, зачёсывая их назад. — Почему нужно было везти меня к себе? — меняет тему Тэхён. Он снова поворачивает голову к Чонгуку, а тот сосредоточенно смотрит вперёд немигающим взглядом. — Чем тебя не устраивает мой дом? — Там нам никто не сможет помешать. Ким заметно напрягается, сводя ноги вместе, и смотрит пристально на острые скулы Чона, на которых плавно скользят тени от костлявых веток, будто предостерегают о возможной опасности. Тэхён собирался уже отправиться домой, чтобы отдохнуть, принять горячую ванну и завалиться в кровать, с головой укрывшись одеялом, но неожиданная встреча на парковке полностью изменила его планы: Чонгук настоял на том, чтобы увезти его вновь в свой дом за городом, потому что видит, как в глазах детектива плещется целая уйма непонимания и перечень вопросов, требующих хоть каких-то ответов, даже самых малейших, и предложил (настойчиво кружился возле него надоедливой мухой ещё минут десять, не желая так просто уходить) поговорить наконец-то в спокойной обстановке, если ему так требуются ответы. Теперь Тэхён уже не уверен в том, что сделал правильный выбор. «Никто не сможет помешать». Уж никак не вяжется с задумчивым взором, напряжёнными руками, сжимающими руль и тьмой антрацитовых глаз, в которые порой страшно лишний раз взглянуть, даже если эта самая тьма кажется ужасно притягательной. — Ну и чего ты замолчал? — смотрит вновь на него Чонгук, услышав подозрительную тишину в ответ. — Или боишься, что я тебя утащу в своё логово и убью безжалостно с особой жестокостью? — искрится знакомая ухмылка. — А ты можешь? — спрашивает с вызовом. — Могу, — отвечает вампир бесстрастно. — Но тебя я не трону. Говорил же уже. — Почему? — детективная настойчивость упорно просится задавать вопросы. Тэхёну бы язык себе прикусить да замолчать уже, потому что он Чонгука не знает от слова «абсолютно», может сейчас спровоцировать его на необъяснимую ярость или того хуже, но успокоиться не может. Всё ещё хочет узнать, почему тот не даёт ему покоя уже вторую неделю. — У меня есть на то свои основания, — пожимает плечами Чон, сворачивая на знакомую просёлочную дорогу. — Какие же? — не унимается он. Интересно ужасно. — Всему своё время, детектив. Больше привычное молчание никто не нарушал: Чонгук погрузился в мысли о своём, изредка поглядывая на профиль Тэхёна, повёрнутый к окну, а Ким молча изучал множественные дома, которых, кажется, он насчитал не менее двадцати восьми в этой местности, и думал о том, догадываются ли жители, что рядом с ними живёт тот, о ком положено писать сказки и читать сказания. Дом Чонгука встречает уже знакомым холодом и мраком. Вампир, может, к такой темноте привык, видит сквозь неё, а вот Тэхёну приходится щуриться, пока он снимает обувь и проходит вперёд наощупь, пытаясь разглядеть хоть что-то. Чон заходит следом за ним, щёлкает замком, бросает ключи на тумбу, и включает свет. Киму приходится на секунду закрыть глаза и зажмуриться, чтобы привыкнуть к яркости, а потом останавливается возле лестницы и оборачивается, наблюдая, как за ним внимательно смотрит Чонгук, склонив голову к плечу и скрестив руки на груди. — Что? — задаёт очевидный вопрос он, пытаясь понять причину такого взгляда, в котором то ли насмешка, то ли что-то гораздо глубже, о чём вообще думать непривычно и немного страшно. — Ничего, — мотает головой вампир. — Пошли в гостиную, налью тебе выпить. Выпить Тэхён хочет, очень и уже давно, но точно не в присутствии Чона. Тот и на долю не опьянеет, а вот самого Кима возьмёт сразу, он уверен: он почти целый день и крошки в рот не положил, перебиваясь сигаретами, так ещё и спать ужасно хочется, поэтому и знает, что пара глотков – и взгляд затуманится, а разум будет неспособен здраво мыслить. И как бы он ни отнекивался, убеждая самого себя, но всё равно следует за вампиром в просторную комнату, чем-то напоминающую ему гостиную «Кровавой луны». Только антуража здесь гораздо меньше, больше минимализма и строгости, которая прекрасно сочетается с внешним видом Чонгука и его ледяным, порой мрачным, взглядом, и холодом, окутывающим каждый раз при встрече. Чонгук указывает рукой на удобный на вид широкий диван, на который Ким падает без возражений (хочется прилечь вообще-то, но это будет уже слишком), а сам проходит к небольшому стеллажу, на котором в три ряда стоят разные виды спиртного: от виски до вермута. Он их коллекционирует? Он берёт два небольших стакана, бутылку рома и возвращается к Тэхёну, принимаясь разливать алкоголь. Сам садится напротив, чтобы было удобнее разговаривать, и, закрыв бутылку и отставив её на столик, двигает один стакан к детективу, размещая в своей руке второй. Тэхён пить в компании Чонгука по-прежнему не желает, но позволяет звону стекла разлиться эхом по воздуху, и делает два глотка, тут же морщась от горечи и жжения в горле. — Так для чего я здесь? — спустя несколько минут всё же спрашивает Ким, возвращая полупустой стакан на столик и откидываясь на спинку дивана, потому что спина немного ноет от долгой езды в машине. — Ты хотел что-то узнать, не так ли? — отзеркаливает его действия Чонгук, прижимаясь широкой спиной к спинке кресла, и сцепляет руки в замок на животе, облизывая губы. — Задавай вопросы, я постараюсь ответить на них честно. Тэхён поджимает губы, превращая их в тонкую полоску, и хмурится, просто потому что не знает, с чего начать. Он ждал этого момента, желал вот так вот встретиться и задать самые волнующие его вопросы, чтобы больше не терзать свой мозг бесчисленным количеством мыслей и загадок, скопившихся за такое короткое время, а теперь, сидя напротив и, наконец-то, получив шанс узнать всё, что нужно, сидит и молчит, пялясь на Чонгука, терпеливо ожидающего от него хоть одного слова. В голове резко опустело. Он молчит около минуты, старательно переваривает события последних дней, отбирает по каким-то критериям, известным лишь ему самому, бегущие строки с нужными репликами, чтобы не сболтнуть лишнего и не показаться полным идиотом (хотя, он и так идиотом себя считает от незнания происходящего), и вздыхает, решаясь задать, в первую очередь, главный вопрос, тревожащий ещё с момента пути сюда: — Я могу быть уверенным, что ты не причинишь мне вреда? — Смотря, в каком плане, — щурится Чон, бросая колкий взор в сторону и так сидящего на иголках Тэхёна. У того вообще состояние варьируется от небывалого спокойствия до всепоглощающей паники. — Чонгук... — Ким хмурится, потому что ответ ему не нравится вовсе. — Почему ты мне настолько не доверяешь? Я хоть раз давал повод усомниться в твоей безопасности рядом со мной? — должно звучать, наверное, обиженно, но вампир сохраняет в голосе серьёзность. Тэхён на долю секунды прикрывает глаза, вспоминая самую первую их встречу: боль в затылке не проходила целый день от сильного удара об стену. Тогда он действительно испытывал страх за собственную жизнь, потому что ярость, что пылала в глазах Чонгука, невозможно было обуздать ничем. Только его собственное имя спасло от возможной гибели от болевого шока. Почему? Тоже очередная загадка. — Да, — твёрдо звучит в ответ. — Если ты про то утро, когда я напал на тебя, то можешь считать это просто недоразумением. — Ты явно был настроен вырвать мне кадык из-за своей злости на... — На того, с кем я тебя спутал, да, — Чон не видит смысла отрицать очевидного. Знает, что от умного мозга детектива этот момент не ускользнул, что логическую цепочку он выстроил верно, и в каком-то смысле это не может не радовать. Но всё равно по-прежнему неприятный осадок сидит под рёбрами. Тэхён вновь поджимает губы, смотрит на Чонгука неотрывно, потому что вновь замечает в привычном нечитаемом взгляде отголоски боли, и, раз уж сегодня у него есть шанс узнать всё, что так тревожит, он подаётся чуть вперёд, локтями упираясь в колени, и спрашивает вполголоса, потому что вообще-то не любит давить на прошлое, если оно тем более столь неприятное даже мёртвому, далёкому от него самого, сердцу: — Кто? Чонгук давит ухмылку, кривя рот как-то совсем неестественно, хрустит пальцами и смотрит в ответ. — Возможно, я когда-то и расскажу, — говорит он вдруг слишком жёстко, разрывая своим голосом струны тишины. — Когда предоставится возможность. Тэхён по глазам понимает, что какая-то часть фразы остаётся недосказанной. Какая – не спрашивает. Понимает, что точно так же, как Ким не доверяет вампиру, так и тот не спешит столь личные факты озвучивать вслух для незнакомого ему человека. За это не осуждает, не ждал, что ему на блюдечке преподнесут всё и сразу. Даже если скрывать у Чонгука истинность чувств в данный момент выходит прекрасно, Тэхён видит. Видит, как сжимаются в тонкую полоску губы; видит, как белеют костяшки пальцев; видит, как от тяжёлого вздоха вздымается грудь. Чувствует, будто сам этой болью наполнен. Не должен такого ощущать в принципе, не настолько должен проникаться тем, от кого веет холодом и тьмой, потому что они – чужие. Почему вообще рядом сейчас сидят, тоже не понимает, но Тэхён, каким бы кремнем не казался, выстроив вокруг себя образ непрогибающегося детектива, чувствует чужие терзания на себе, будто они его собственные. Так быть не должно, но вся его жизнь в один вечер превратилась в истинное безумство, поэтому есть ли смысл теперь говорить о том, что должно...? Тэхён не спешит настаивать и просить ответа на этот вопрос. Он не столь важный для него, пусть и возможно, в этом ответе кроется ещё один на вопрос: «Почему я не даю тебе покоя?», поэтому он вздыхает, тянется за своим стаканом с ромом, делает новый глоток, и с хрипотцой в голосе спрашивает то, что действительно стоит: — В убийствах виновен ты? Чонгук скептически выгибает бровь. — Я уже сказал тебе, что к ним я не причастен, и мой ответ на этот вопрос остаётся неизменным, — спокойно отвечает он, и тянется к своему стакану с ромом, залпом допивая остатки алкоголя в нём. — Кто, я тоже не знаю. — Почему ты тогда внушил закрыть дело, если не пытался тем самым спасти свой зад? — выгибает в ответ бровь Тэхён. Чон тихо смеётся, растягивая уголки губ, и вздыхает, облизывая губы. — Во-первых, потому что мой зад опять же не причастен. Во-вторых, это дело зашло в тупик, Тэхён, и я лишь помог тебе избавиться от головной боли в виде этого безумства. «Хочешь избавить от безумства – избавь от себя», — цокает мысленно детектив, мотая головой. — Зато добавил нового, — произносит он уже вслух, улавливая усмешку. — В-третьих, — игнорирует его слова Чонгук, — ты считаешь, что я боюсь людей? Ни капли, Тэхён, — отвечает сам на свой же риторический вопрос. — Тот, кого действительно стоит бояться, вряд ли когда-либо объявится, пересилив свой страх лишиться величия из-за низменности человеческих чувств. — О ком ты? — Ким в мгновение хмурится, цепляясь за услышанное. — Но я и его не боюсь, — вновь игнорирует его слова вампир, сжимая челюсти в напряжении. — А то, что я внушил закрыть дело – жест доброй воли. Перестань искать здесь подвох, его нет. Я действительно сделал это лишь потому, что открыть человечеству тайну существования «Той Стороны», то же самое, что спустить свирепого льва с титановых цепей. Это лишь породит клоаку большего безумства среди простых смертных, сведёт с ума и доведёт до худшего, что можно себе представить. — Всё вновь сводится к тому, что ты спасал свой зад, Чонгук, — делает логичный вывод Тэхён. — Ты ведь тоже часть «Той Стороны». — Я живу больше пятисот лет, Тэхён, — вздыхает Чон, зарываясь пальцами в тёмные пряди густых волос. — И поверь, что я ничуть не боюсь смерти. Она для меня станет лишь освобождением от вековых мук. Я спасал не себя, а тех, кто только вкусил плоды бессмертия. Того же Мин Юнги, которого по неосторожности обратили. Из-за него ведь тебе пришлось пойти на огромный риск и избавляться от тела посреди ночи. Чонгук говорит, не отрывая пронзительного взгляда от детектива, потому что знает, что прав. Прав, что Тэхёну действительно пришлось пойти на громадный риск, подпортив свою честь служителя закона. Он всегда старался быть с ним на одной стороне, быть ему верным, не прогибаться под тех, кто зовёт себя «верхушкой», прикрывая многие нелегальные деяния влиятельных людей, потому они их боятся. Он долго себя сжирал из-за этого, думая, что провинился достаточно сильно, но пошёл на это ради тех, кто сейчас находится в «Кровавой луне» на другом конце города, потому не мог позволить своим единственным друзьям так просто открыть истинность сущности, о которой он вот уже пять лет умалчивает. Иногда приходится лгать. Много лгать. Тэхён даже не сильно знаком с этим Юнги, слышит о нём только от Чимина, который часто жалуется на то, что он новорождённого готов с землёй сровнять, но почему-то всё равно, вопреки своей гордости и чести, пошёл на это. Ким ответить на столь правдивую догадку не знает что. Да и смысла в этом нет. Он опускает голову, устремляя взгляд в пол, и произносит совсем тихо и впервые искренне: — Всё равно спасибо. Я действительно не знал, как выйти из этой ситуации с несуществующим рецидивистом. — Не благодари. Оно того не стоит. Тэхён благодарен. Наверное, по-настоящему рад, что хоть кто-то решил за него одну из проблем, поглотивших с головой. Впервые задумывается о том, что рад появлению Чонгука. Всё еще не доверяет, остерегается, не понимает, почему тот никак не отвяжется, появляясь каждый раз внезапно, когда уже вроде и есть надежда на то, что его забыли наконец-таки, но рад. Ким вновь откидывается на спинку дивана, запрокидывая голову и прикрывая глаза, прячет руки в карманы джинсов, и молчит около минуты, потому что и Чонгук приятную тишину не перебивает. Он сжимает и разжимает руки в кулаки, и пальцами в одном из карманов подцепляет кристалл, тут же раскрывая глаза вновь, потому что совсем забыл о главном, что тревожит ужаснее всего. Кулон. Тот самый кулон, в котором сильнейшая тёмная магия заключена, тьма, способная разрушить мир. Тьма, которая проявила себя лишь при появлении Чонгука в его жизни. Тьма, связывающая его семью и предков Селестии неизвестными причинами. Тьма, которая невыносимо притягивает Тэхёна к себе. Детектив вынимает руку, сжимая в ладони кристалл, упирающийся в кожу, и за цепочку заставляет его болтаться в воздухе точно перед глазами вампира. Чонгук тут же переводит взгляд с лица Кима на украшение в его руке и хмурится, теперь так же упираясь локтями в колени, потому что в миг расслабленное выражение лица сменяется на непонимание. — Почему кристалл почернел после встречи с тобой? — задаёт ожидаемый вопрос Тэхён, сотрясая воздух своим низким тихим голосом. Чонгук сразу поднимается на ноги, начиная заметно дёргаться, будто всё тело вмиг пропустило через себя разряд под двести двадцать вольт, под непонимающим взором Кима подходит к окну, вглядываясь в покрытое калейдоскопом звёзд ночное небо, и говорит совсем еле слышно, но уловимо для слуха детектива: — Потому что «сильнее тьмы в твоих руках лишь моё сердце», Тэхён...

***

Зайти в чужую комнату страшно, потому что совершенно не знает, чего ожидать. Юнги уже около десяти минут мнётся возле двери и не решается хотя бы ради приличия постучать. Он давно так не боялся подходить к Чимину, но после утренней не слишком-то приятной беседы с оборотнями, когда Пак молча встал и ушёл к себе, даже не взглянув на него, по-настоящему охватывает волнение. Мин ходит туда-сюда, из стороны в сторону, кусает губы до кровавых ран, которые тут же испаряются как по щелчку пальца, и дышит часто и напряжённо, прогоняя в лёгких воздух как центрифуга. Как только у них с Чимином стали складываться какие-никакие приятельские взаимоотношения, а вечные угрозы сменились на лёгкие шутки и непринуждённый смех, он всё самостоятельно испортил. Вновь. Разрушил ту тонкую нить доверия, которая протянулась меж ними, тем, что умолчал о своём походе в лес, где действительно опасно, а теперь даже банально извиниться ссыт, не желая вновь оказаться на грани смерти из-за его руки на своём сердце. Чимин может, поэтому Юнги страшнее вдвойне. Он извёл себя от и до, исходил периметр коридора вдоль и поперёк, кажется, никогда так много не дышал за свои двадцать четыре года, как за десять минут, но постучаться так и не решился. Юнги прикладывает руку к груди, собирается уже уходить, решив отложить этот точно натянутый разговор до завтра (может, Пак немного остынет, чтобы он не попал под огненную руку), но по коридору раздаётся недовольный голос, вынуждающий на месте замереть и обернуться на плотно закрытую дверь: — Ты так и будешь там маячить, или всё-таки соберёшь яйца в кулак и зайдёшь? Юнги бы стоило догадаться, что тонкий вампирский слух восприимчив к его тихим шагам и тяжёлым вздохам за дверью, но он вообще думает последние десять минут, что «думать» – не его. Он вновь вздыхает (уже устал от самого себя, вообще-то) и тянется к ручке двери. Мин заходит в чужую комнату неспеша, замечая Чимина, развалившегося на кровати и глазами прожигающего потолок, но стоит ему переступить порог и сложить руки перед собой, Пак присаживается и взглядом прожигает уже его. Стоило ожидать, что дружескими обнимашками даже и не пахнет. — Я слушаю, — холодно цедит вампир, руками уперевшись в край кровати и смотрит точно на Юнги, улавливая весь спектр эмоций (от глубокой обиды до радости за то, что его не спешат разорвать в клочья) на лице новорождённого. — Я извиниться хотел... — За то, что соврал? Или за то, что подорвал моё доверие? Или за то, что плевал на наши чувства, вновь поступив чрезмерно эгоистично и неразумно? Юнги вновь слышать упрёки в свою сторону неприятно, он успел пожалеть, что пришёл к Паку, когда тот не в лучшем настроении, к слову, из-за него же, но знает, что виноват, что все эти слова правдивы, он умолчал о том, что находился в лесу, когда пообещал, что и шагу туда не ступит, но просто не смог противостоять своему отвратительно сильному желанию оказаться вновь у обрыва и увидеть манящие волчьи глаза, а теперь, когда под угрозу попали все вампиры «Кровавой луны», не знает, как доказать свою невиновность в смерти оборотня. Юнги снова проебался. — За... всё, — скрепя зубами вздыхает Мин. — Я виноват. — Да, ты виноват, — соглашается с ним Чимин. — Потому что из-за тебя теперь и моя жизнь висит на волоске. — Я ведь не просил тебя заступаться, — тихо шепчет новорождённый, так и продолжая стоять у самой двери. — Ты сам решил поставить свою жизнь наравне с моей. — Я сделал это не из-за тебя, не обольщайся так сильно, — Чимин поднимается с кровати, напрягая скулы, и поворачивается к зеркалу в полный рост. На Юнги смотреть не хочет, тот его ещё больше раздражает, но через зеркало всё равно цепляется за бледное лицо и глаза, готовые вот-вот наполниться слезами. — Но... — Юнги сложно поверить в слова. Нет, где-то на подкорке сознания, Мин и без того понимал, что Чимин просто был вынужден заступаться, выгораживать своего, потому что так нужно, как сказал Намджун, они семья, но в груди до этого момента всё равно теплилась надежда, что Пак сделал это лишь потому что проникся и хотел защитить. Строил несбыточные мечты. Сам себя обманул. — Не будь там братьев Ким, я бы уже не засомневался в том, чтобы вырвать тебе сердце, — цедит сквозь зубы вампир, не отрывая взгляда от напуганного новорождённого. Конечно, ему страшно. Очень. Он к Чимину привык, уже проникся им, а вот Пак нет. По-прежнему держит на расстоянии и к себе не подпускает. В прочем, ничего, что выходило бы из ряда вон. — Я не виновен в убийстве, — ещё тише шепчет он. — Клянусь. Можешь убить меня, если я солгал. Уже просто не знает, как заверить друзей. Идёт на осознанный риск, и если не найдётся тот, кто по-настоящему виновен, значит его шанс на бессмертную жизнь оборвётся в ту же секунду, когда волки примут решение обвинить Юнги. — Я знаю, — безэмоционально шепчет в ответ Чимин. Мин удовлетворённо выдыхает. — Ты слабак и трус каких поискать, ты бы не смог. — Пак наконец-то поворачивается к нему, и не сводя взгляда, подходит ближе, заставляя Юнги сжаться вдвое от возможной угрозы. — Но тогда ответь, нахуя ты попёрся туда, если я настрого запретил тебе приближаться к территории волков? — Я... — Юнги поднимает нерешительный взгляд на Чимина в ответ, наблюдая, как пухлые губы почти исчезли с лица, поджатые донельзя, а в карих глазах, которые превращаются в щёлочки, когда Пак смеётся, раскрыты, и в них столько нечитаемых эмоций, что с ума сойти можно. — Я... не знаю, как объяснить. Меня туда что-то тянуло. Я не хотел идти, честно, но противостоять этому не смог. Не врёт. Юнги действительно не солгал сейчас: он не хотел идти, знал, что там опасно, потому что теперь видит, какой вожак стаи – холодный, решительный и грозный, и пойди ты против, окажешься в сырой земле, закопанный заживо, – но невидимая нить крепче каната в сотни раз, тянула за собой, и оторваться от неё было просто нельзя. Как бы он не сопротивлялся этому странному влечению, не получалось. — Ты знаешь, кто из оборотней на тебя напал в ту ночь? — тут же удивительно строго и серьёзно спрашивает вампир. И Мин без сомнений отвечает, потому что уверен в этом на миллиарды процентов – эти глаза он не спутает ни с чем: — Да. Вожак. — Хосок? — Чимин сильно хмурится, кусая губу. — Да. Я уверен, что это был именно он. Его взгляд... я его на всю жизнь запомнил, — хрипит Мин под тяжёлым взглядом. Чимин от него отворачивается, стучит пальцами по своему бедру, что-то себе под нос бубнит, Юнги со своим идеальным чутким слухом разобрать и слова не может, и вновь поворачивается к новорождённому, озвучивая одно простое: — Кажется, кто-то в лютом дерьме, Мин.

***

— Ты в своём уме?! По всему обрыву разносится злостный волчий рык. Чеён со всей силы толкает старшего брата, лопатками того пригвождая к широкому стволу дуба, а в глазах его пылает такая ярость, что он готов прямо сейчас своего вожака разорвать на куски за то, что услышал около получаса назад. — Как ты вообще такое допустил?! — не унимается он, кулаком ударяя возле его лица, и в стороны разлетается сухая потрескавшаяся кора. Хосоку тоже вообще-то ни капли не смешно. Он хватает Чеёна за грудки, отталкивает от себя, потому что физически сильнее, и точно так же прижимает брата к стволу, перенимая первенство, пока держит за смятую в районе хватки ткань чёрной футболки. — Может, перестанешь визжать как девчонка?! — рычит на него Чон. — Я без тебя знаю, что это повлечёт за собой! Хосок ужасно раздражён, злится на себя из-за своей оплошности. Ошибки, которую теперь никак не исправить, потому что против той силы, что теперь витает вокруг него нет ни противоядия, ни оружия, способного её разрушить. Сам себе подписал чуть ли не смертный приговор, тем что... — Ты привязал к себе бессмертного, Хосок! — рычит Чеён. Он поднимает руку, бьёт кулаком в плечо брата, туда, куда достаёт, потому что цепкая хватка брата не даёт спокойно пошевелиться, и брыкается, явно недовольный этим. — Я знаю, Чеён! Знаю я, твою мать! — и снова удар об ствол, но теперь от старшего Чона. Кисть неприятно ноет, они не вампиры, боль чувствуют, и раны на них так быстро не заживают, пусть и регенерация их тоже быстрее человеческой, но в груди ноет сильнее. Потому что тот, с кем теперь напрочь связана его жизнь, его сущность, враг. Вампиры и волки веками противостоят друг другу, всегда стараются избегать встреч, чтобы не нарушать держащийся на хлипких цепях баланс существования в одном мире, им нельзя даже давать намёка на дружеские отношения, а Хосок по своей неосторожности и на поводу гневных чувств, смог привязать к себе бессмертного. Новорождённого, который теперь обязан находиться рядом со своим альфой, со своим вожаком стаи, чтобы строить очаг вместе... Безумная фатальная ошибка. — Чем ты думал, твою мать?! — Чеён, пока брат задумался, находит силы отпихнуть от себя оборотня, и тот еле успевает удержаться на ногах, чтобы не свалиться от напора младшего наземь. — Как, блять, можно было пометить кровососа?! Хосок не знает. Просто не понимает, как такое могло произойти. Он сам виноват, знает это не хуже разгневанного Чеёна, который готов сейчас старшему брату вгрызться клыками в глотку, но в памяти проскальзывает момент, когда он, ослеплённый яростью за вторжение на свою территорию, наносит новорождённому увечья острыми когтями, как при следующей встрече эти раны зализывает своим языком, ведомый безудержной нежностью к своему, а потом смотрел в тёмные карие глаза напротив и всеми силами сдерживал своего зверя на титановых цепях, лишь бы тот не сорвался и не начал ластиться к тому, к кому теперь до смерти своей привязан. Облажался по полной. И впервые себя готов уничтожить, потому что это запрещено всеми законами «Той Стороны». Хосок переводит взгляд на брата, сверкает волчьими глазами, но клыки пока не обнажает, и цедит сквозь зубы, потому что ему до безумия не нравится когда его называют такими низкими словами: — Закрой свой рот, Чеён, повторяю! — рычит вожак, сжимая руки в кулаки. — Да ты хоть представляешь, что сделает стая, когда узнает, кого ты посмел привязать к себе?! — Она узнает об этом тогда, когда я посчитаю нужным! Если ты раскроешь свой рот раньше времени, я вырву тебе язык, ты меня понял?! Хосок ответа от брата не дожидается. Ему и так мерзко из-за себя и своей слабости, что он теперь испытывает из-за вампира, поэтому молча меняет свой облик на волчий и уносится домой, чтобы хоть там на вечер скрыться от пугающего его будущего. Он, вопреки абсурдности, уже решение принял. Он заберёт себе новорождённого, потому что теперь им по одиночке нельзя.