Afterlife madness

Привычный пейзаж действует лучше любого психолога. Хотя, в таком случае требуется уже специалист немного другого направления. Юнги последнее время кажется, что записать себя в психи, верное решение, потому что в жизни его творится такой бедлам, от которого любой человек с более-менее здоровой психикой давно бы оказался в смирительной рубашке, заточённый в специализированную комнату, обитую белым войлоком, чтобы не дай бог не удумал размозжить себе голову об бетонные плиты и избавиться от дурных мыслей и назойливых голосов, нашёптывающих бредовые идеи. Он не думает о том, что не привык – наоборот, уже влился в атмосферу и специфики его новой сущности и тонкости жизни, – но почему же он не может жить себе вампиром где-нибудь в тихом отдалённом уголке мира, как, например, Влад Цепеш в своём дворце в Румынии, или Граф Дракула из детских книжек, обитающий в Трансильвании? Выходить раз в пару месяцев, питаться свежей горячей кровью, пугать местных острыми клыками и купаться в солнечных лучах, потому что будет уставать от оков тьмы в собственных апартаментах? Либо путешествовать по миру и не бояться упустить свою молодость? Он ведь теперь навсегда останется в теле двадцатичетырёхлетнего парня с чистой бледной кожей, широкой улыбкой, которую он уже давно никому не показывает (разве что Чимину, по которому скучает сильно, а видит ужасно редко), и худощавостью в каждом миллиметре. Ничего ведь не мешает сбежать, испариться, рвануть куда-то, где не будут искать, да только идея отвратительно паршивая. Совесть не позволит молча оставить друзей, бросить их, не объяснив причины. Но ведь и не мешает ничто перед долгим путешествием заглянуть в «Кровавую луну», ставшую домом, провести вечер с бокалом чего-то горячительного, рассказать им, что на уме, какие желания режут солнечное сплетение без ножа, а затем пообещать, что, как только он обустроится где-нибудь в солнечной Италии, или жаркой Мексике, или, быть может, на Карпатах в таинственной Румынии, то непременно пригласит их в гости. Так ведь просто. Почему же тогда он на это никак не решится? Трусость давит на грудную клетку. Юнги ведь прирождённый трус. Всегда дерзкий, чрезмерно болтливый, не следящий за своими словами и лезущий каждый раз на рожон, он прикрывается. Таит глубоко в душе свой страх затеряться навсегда. Остаться наедине с собой и своими мыслями, пожирающими кору черепной коробки. Сойти с ума. Чимин, Намджун и Сокджин всегда рядом, отвлекают от горы, взобравшейся на его хрупкие от природы плечи, смешат, учат чему-то новому, дают советы, оберегают. Не дают погрязнуть в трясине из боли и несправедливости, с которой пришлось встретиться так рано. А будь он абсолютно один? Что бы произошло? Потерял рассудок? Вероятно. В двадцать четыре остался сиротой, навсегда умерший для тех, кого когда-то знал и любил. Одинокий и никому не нужный. Не умеющий контролировать себя. Чимин ему как-то рассказывал о том, что происходит сразу после обращения: чувствуешь себя непреодолимым, вкушаешь впервые сладкий, тающий на языке нотами пряностей вкус человеческой крови, расцветаешь от прилива сил, а затем увядаешь ежесекундно, потому что эмоции накрывают с головой, сверлят голову, яркими вспышками проносятся воспоминания, огнём перед глазами полыхает осознание, что отныне ты убит, лишён раз и навсегда жизни, а апогеем становится непреодолимая жажда крови, превращающая тебя из мирно живущего среди людей вампира в кровожадного, извечно голодного монстра, ненасытного и дикого. И к такому Юнги никогда не был и не будет готов. В одиночку бы он не справился. Сгнил бы в своём безумии и навсегда остался безликой тенью своего прежнего «Я». Вроде бы этап этот уже пройден, а он всё равно страшится оставаться сам по себе. Особенно сейчас, когда стальными цепями привязан к волку, с ума сводящему только одним своим ароматом и взглядом гелиодоровых глаз. Хосока он уже не боится. Потому что теперь вожак стаи не посмеет причинить ему вреда, избрав своей парой. Боится того, что он может сделать, чтобы защитить его. Разговор братьев, благодаря идеальному слуху, не остался без внимания. Юнги, только уловив среди множества звуков недовольный тон голоса Чеёна, спрятался за громоздким стволом одной из сосен и не смог удержаться от того, чтобы хоть немного подслушать. Любопытство же, как всегда, взяло верх. И то, что пришлось всё же услышать, не смогло оставить равнодушным. «Я за него убью любого!» — въелось в подсознание, как и все предыдущие фразы, кажущиеся такими нереальными. «Мой». «Моя собственность». «Никто не посмеет тебя тронуть». Юнги от них разрывается. Потому что верится, что значат эти слова гораздо больше, чем просто инстинкты защищать своё, свою пару, избранника. Потому что никто прежде никогда такой заботы (пусть она и вынужденная) к нему не проявлял, и из-за этого глупое наивное сердце бьётся — то, что замерло навеки, – немыслимо быстро. Нельзя идти на поводу. Нельзя. Сам себя, пиная камень под ногами, что виднеется из-под толщи снега, отгораживает от этой мысли, но не получается ни черта. И тишина, окружившая со всех сторон, ничуть не помогает. Нагнетает и так и заставляет вновь и вновь думать и думать, пока не станет совсем уж плохо от собственной наивности. Юнги обречён. Обречён влюбиться, если всё это будет продолжаться ещё хотя бы месяц, а допустить такой оплошности нельзя. Не обращать внимания – сложно. Делать вид, что на волка ему всё равно, ещё сложнее. Потому что, нет. Не всё равно. С самого начала было. Только, если в первые дни были ненависть, злость и нежелание видеть и как-либо контактировать, через пару недель сменившиеся на симпатию только потому что Хосок привлекателен, что отрицать было бы, как минимум, глупо, как максимум, уголовно наказуемо, то теперь всё это послевкусие спектра перерождается во что-то гораздо большее. Юнги трус. Но единственного, чего он никогда в своей недолгой жизни не боялся и не отрицал, так это возможности признаться самому себе в том, что кто-то ему действительно нравится. Ночное небо плотно затянуто облаками, и ветер морозный колышет волосы. Аромат свободы – вернее, его фантомный след, – витает совсем рядом, окутывает шлейфом шёлкового покрывала. Юнги делает глубокий вдох, прикрывая глаза, считает в уме до десяти, чтобы просто успокоиться, и медленно выдыхает, поднимая веки. Повторяет то же самое несколько раз, наполняя лёгкие морозным воздухом, и снова смотрит вперёд, где, будто театр теней, переплетаются стволы деревьев, танцуют голые ветви, забавно изгибаясь под порывами ветра, словно пытаются тем самым поднять Юнги настроение. Умиротворение и покой. Тишина прерывается треском снега за спиной. Юнги не обращает на это внимания, списывая на то, что это он сам как-то пошатнулся или случайно дёрнул ногой, но, когда вдогонку к треску слышится и тихое рычание, оборачивается. Среди кромешной темноты отчётливо выделяются два ярко-рыжих пятна, и не остаётся сомнений в том, кто пожаловал к нему в столь поздний час. Чеён ступает всё ближе, оскалившись и обнажив клыки, массивными лапами проминает плотный слой снега, то рычит, то шипит, и Юнги немного напрягается. Хосока он не боится больше, знает, что тот его не тронет – даже члена своей стаи чуть за него на тот свет не отправил, – а вот младшего брата вожака немного страшится. Не знает, что у того на уме, но и гадать не нужно: по тому, как тот вечно смотрит в его сторону, огрызается и оскорбляет и без того понятно, что Чеён его не просто недолюбливает, а откровенно ненавидит, хотя Юнги и понятия не имеет, как смог провиниться именно перед ним. Забрал себе всё внимание брата? Он ведь этого не хотел. Чеён близко. Между ними всего пара метров, кажущиеся ничтожными сантиметрами. Оборотень рычит свирепее и громче, угрожает одним своим видом и огненным взглядом, направленным только на него – видимо, уничтожать глазами у них семейное, – но Мина не трогает. Чего-то выжидает. — Послушай, — Юнги находит единственно верное сейчас решение – поговорить. Не бежать, не нападать, а именно попытаться в очередной (точно миллионный по счёту) раз наладить контакт. — Не нужно так грозно на меня смотреть, — скорее просит, потому что взор, признаться, немного пугает. — Я не настроен враждовать, — честно. Ему ни к чему открытые конфликты, на которые так часто провоцирует именно Чеён. — И я не понимаю, почему ты меня так ненавидишь. Из-за того, что я по ошибке стал избранником твоего брата? Поверь, мне тоже это не льстит, — спокойно продолжает Юнги. Чеён так и стоит напротив, замерев на месте. Смотрит едко, но терпеливо. Неужели слушает? — Или ты так агрессивно настроен, потому что Хосок напал на вашего друга из-за меня? — в этот момент вновь раздаётся громкий грозный рык. Конечно, Чеён этим недоволен. Юнги-то знает, что он из-за Шисока в бешенстве. — Я не просил его это делать, ладно? — в знак собственной капитуляции поднимает руки Юнги, выставляя их перед собой. Чеён шагает немного ближе. — Мне нет никакой выгоды от того, что кто-то из вас пострадает или, не дай Бог, погибнет. Я не хочу этого, Чеён. Думаешь, мне легче от того, что Хосок привязал меня к себе, нападает на любого, кто хоть как-то посмеет меня тронуть? — нет, ему ни разу не легче. Он от этого страдает. Вернее, от своих зарождающихся из-за его поступков чувств. Юнги переводит дыхание, на секунду замолкая. — Смирись с этим. И просто подожди, когда Хосок всё же разорвёт эту связь. Я исчезну. Продолжать монолог можно бесконечно, и Юнги бы продолжил, но Чеён молчит, замерев на месте, смотрит на него испытующе, всё ещё держит оскал, облизывая острые клыки, поэтому он просто поворачивается к нему спиной, превозмогая трепещущий страх быть растерзанным, и вновь подходит к обрыву. Позади слышится рык, шипение, не предвещающее ничего хорошего, Мин уже готовится к тому, что его, вероятно, сейчас с этого обрыва и сбросят, как когда-то он желал этого сам, но вместо этого Чеён топчется на месте, лапой взбивает утрамбованный на земле снег, рассыпая по воздуху хлопья, словно разноцветный серпантин, и уносится прочь. Юнги облегчённо вздыхает, радуясь, что, кажется, пронесло, и, как минимум, ещё на один день он останется в живых, запускает руки в волосы, взъерошивая их, и оборачивается, чтобы убедиться, что Чеён действительно ушёл. Он осматривается, облизывая губы, заглядывает за деревья, и внезапно хмурится, улавливая поодаль знакомый блеск. Гелиодоровое пламя встречается с его взором, привычно прожигает. Мерещится? Юнги присматривается лучше, пользуется чётким зрением, чтобы удостовериться в том, что не кажется, моргает часто, и когда что-то в той стороне шевелится, Мин мотает головой. — Хосок? — нарочно громко произносит его имя, чтобы тот его услышал. Но к нему никто не выходит. Глаза шальным блеском вновь ярко сверкают и тут же исчезают, оставляя после себя фантомные блики. — Хосок, твою мать! — Юнги пробует ещё раз, теперь обостряя обоняние. Улавливает привычные нотки хвои и кедра в воздухе и срывается с места вслед за ним, теперь точно уверенный, что он здесь был.

***

Королевство Великая Моравия.

891 год.

Тёмные бетонные коридоры вновь пусты и нелюдимы. Каждый миллиметр стен пропитан небывалым холодом, от которого у простых смертных начинается лихорадка из-за сжимающихся в разы органов, и дышать становится невозможным. В воздухе веет сыростью. Никто не ждёт здесь гостей. Это место не для ненавистников высших. Свечи в канделябрах, устланных покрывалами пыли, загораются сами, когда по длинному мрачному коридору в спешке проходит юная ведьма, поджигая их грациозными взмахами руки. Волосы, собранные в тугую косу, у бледного лица уже растрепались от скорости, с которой она идёт, подол белоснежного платья в пол развивается при каждом шаге, а глаза бегают из стороны в сторону, потому что ужасно нервничает. Гуляла возле окрестностей замка, собирая травы для своих настоев, заприметила неладное, встревожила стражников, а теперь сама, так же взволнованная, снова взмахом руки раскрывает железные ставни и, почти спотыкаясь на пороге, входит в огромную залу, кланяясь в ноги и не решаясь поднять глаз. — Ваше Величество, — вежливо и нежно здоровается и так и стоит, склонив голову. Король у самого своего трона стоит, спиной ко входу в свою обитель отвернувшись, и, заслышав голос девушки, оборачивается, убирая обе руки за спину. — Аделина… — низкий хриплый властный голос, приторно лестный, разрезает пространство. От него в дрожь бросает. — Моя прекрасная юная дева. Что стряслось? — Чужак, — она старается отвечать ровно, как положено перед повелителем, только голос предательски выдаёт волнение. — Поэтому ты подняла шумиху среди стражников? — Его Величество спускается по массивным ступеням, медленно ступая, будто оттягивая время до какого-то значимого момента, и становится напротив съёжившейся от ощутимо давящей ауры Аделины. — Подними голову, дорогая. Ведьма слушается. Неторопливо, но поднимает сначала лишь взор, а затем и выпрямляется сама, свесив руки. Смотрит точно в глаза цвета бездонной пропасти своего Короля своими изумрудно–зелёными, сглатывает шумно, пока сердце в груди бьётся ужасно быстро, и так хочет вновь спрятаться, но терпит суровый взгляд и дышит глубоко, прогоняя страх. — Возле башен, Ваше Величество, — продолжает она, потому что видит, как меняется оттенок королевских зениц. Недоволен тем, что не спешат преподнести объяснений. — Я прогуливалась там. Увидела в кустах многоцвета постороннюю фигуру. А, как известно, подле дворца никогда никого не встретить, кроме Его Высочества с Королевой. Чувство неладное в груди поселилось. Я стражников предупредила, а те поймали мужчину лет тридцати, Ваше Величество. Казнить на месте хотели, но я к Вам поспешила, доложить. Король слушает, не перебивая. Прожигает своим взглядом, утягивающим в трясину и топящем там же, в пучине безвозврата, задумчиво ведёт подбородком, не расцепляя рук за спиной, и молчит недолго, прежде чем склонить голову на бок, рассыпая по плечам иссиня-чёрные кудри, и ответить с оттяжкой и будто послевкусием цветочного мёда: — Правильно поступила, — кивает он. — Скажи стражникам, чтоб привели ко мне. — Да, Ваше Величество. Девушка с новым поклоном покидает залу и кивает стражникам на входе. Те переглядываются между собой, будто общаются одним только взглядом, и один из них покидает пост. Аделина уходит к себе в покои, не желая знать и видеть того, что Король может сделать с нарушителем покоя семьи, поэтому как только скрывается за дверьми, шепчет слова на латыни, погружая всю свою комнату в бесперебойную тишь – крики могут доноситься и через бетонные стены, а тревожить себя ещё больше совсем не хочется. Чтобы довести пойманного до Короля, понадобилось меньше двух минут. Стражники, ведя избитого, захлебывающегося своей собственной кровью пленника, безжалостно бросают того на холодный бетонный пол и сразу же отходят. Мужчина, совсем обессиливший, падает навзничь, лбом ударяясь о твёрдую поверхность. ― Чёрт, ― незнакомец шипит от боли, еле находя толику сил, дабы подняться, но дрожащие руки отказываются держать. Он так и лежит на холодном полу, сплёвывая возле густую слюну, смешанную с кровью, и не спешит оглядываться, чтобы понять, где находится. Король, по-прежнему держащий руки за спиной, медленно поворачивается и пронзает острым, режущим до костей взглядом. ― Как настолько жалкое отродье посмело проникнуть на мою территорию? ― голос разит сталью. Правитель не намерен проявлять добродушия. Он делает широкий шаг вперёд, отчего эхо пропитывает каждый квадратный сантиметр просторной залы, но пленник и не вздрагивает: медленно поднимает голову и поплывшим из-за сильных многочисленных ударов взором смотрит перед собой, на массивную обувь Короля. ― Кто ты? ― хрипит мужчина. Пытается вытянуть шею, чтобы рассмотреть, кто пред ним, но от каждого малого движения тело словно заживо горит. Терпеть невозможно. Правитель заинтересованно выгибает густую чёрную бровь, слегка нахмурившись. Бесцеремонность и наглость злит неимоверно. ― Кто я? ― сухо усмехается он. ― Действительно не знаешь, за чьими владениями посмел наблюдать? ― и в ту же секунду Король склоняется, чтобы огромной ладонью обхватить сзади шею пленника и резко поднять его тело над землёй. Тот безвольной марионеткой повисает, а сам мужчина гортанно рычит от спазма, сковывающего в кандалы с шипами, когда Правитель сжимает пальцы на его шее и почти пронзает ими плоть. Мужчина хватается обеими руками за одну, что крепко держит и выпускать не собирается, пытается спастись, но ничего не выходит. Настолько слаб и беззащитен сейчас. Жалок в гневном, налитом кровью королевском взгляде. Он морщится, руками продолжает цепляться за руку Короля, рыпается, царапает ногтями выглядывающие из-под рукава участки кожи. Его Величество злится ещё больше, оголяет острые клыки и с громким рёвом отбрасывает его в сторону. С глухим звуком его ватное тело влетает в ближайшую стену, точно слышится хруст поломанных костей, когда оно валится на пол, пачкая брызнувшей кровью бетонные плиты. Король настигает его тут же, вновь хватает за шею, теперь уже спереди, и смотрит с нескрываемыми ненавистью и отвращением. Уничтожает, плавя липкую от крови кожу. ― Имя, ничтожество! ― сквозь острые клыки цедит Его Величество, вжимая пленника в стену за его спиной. Ему не отвечают. Игнорируют правителя моравийских земель, чьё одно лишь имя уже сулит хаос и кровавые реки на этих самых землях. Мужчина сам на себя нагоняет беду, поднимая еле открывающиеся опухшие веки, с вызовом смотрит на Короля в ответ, являя только треть алых белков глаз из-за лопнувших в них капилляров, и так громко и заливисто смеётся, словно самый настоящий умалишённый. ― Хан, ― хрипит он, находя силы. ― О Хан, бесчувственное ты чудовище! ― уже кричит, срывая связки. Его смех – ненормальный, душевно больной раздаётся по всей зале. Громче рычания правителя. ― Запомни это имя, исчадье Ада! Потому что именно оно станет ключом к разгадке тайны, ― и ненавистью в ответ одаривает Его Величество, плюясь кровью при каждом слове, произнесённом сквозь зубы. ― Вся ваша ничтожная семья будет сожжена на костре, когда люди наконец-то развеют свои сомнения и узнают, что существование детей Сатаны истинно! Вы сгниёте все! Сгинете! Чёртова нечисть! Все вопли в секунду сменяются ужасающим гортанным рёвом. Король, перехватывая пленника за взмокшие, грязные чёрные волосы, острыми клыками разрывает кожу на шее и специально продолжает рвать ими ткани внутри, пока жадно, с наслаждением пьёт чужую горячую кровь. Алые капли стекают по волевому подбородку, дарят насыщение, постепенно стихают и чудовищные крики, пока в одно мгновение не прекращаются вовсе, а глаза Хана не закрываются, погружая его в небытие. Король отстраняется, отпускает безвольное тело, снова кубарем падающее на бетонный пол, и отходит от своей жертвы на пару шагов. В эту самую секунду в залу вновь входят стражники и уже по обычаям, устоявшимся по указанию Его Величества, спешат убрать очередное тело, отправив его в жгущиеся ежедневно костры, но Король поднимает руку вверх и с блеском в вечно ледяных глазах приказывает: ― Закройте его в камере в центральной башне. Переоденьте и отмойте. Как очнётся, напоите водой и отведите в комнату к моему дитю. Сделаю подарок сыну – новую игрушку. Стражники спешно кивают, не смея спорить со своим правителем, и с безжизненным телом покидают залу. Король подходит к своему трону, занимая законное место, рукавом алой рубахи вытирает разводы крови на подбородке и облизывает губы, хмурясь от отвращения. ― Гнилая кровь, ― тихим басом в пустоту произносит Его Величество. ― Давиан такое любит.

Королевство Великая Моравия.

893 год.

― У тебя получается уже лучше, ― Аделина нежно улыбается, заправляя за ухо выбившуюся привычно прядь волос, и ладонью ведёт по странице гремуара, пальцами повторяя контуры латинских букв. ― Дитю, рожденному от тьмы, тёмная магия – сиамский близнец, ― Давиан улыбается ей в ответ и внимательно следит за тем, как ведьма что-то шепчет себе под нос. ― Ты прав, ― она поднимает на него взгляд, и улыбка в одно мгновение покидает румяное лицо. В детских небесно-голубых зеницах вновь плещется знакомый огонёк присущей кровожадности. До сих пор удивляет то, что ангельский взор способен разрушать. От него извечно мурашки по коже. ― Что Вы задумали, Ваше Высочество? ― Аделина меняет обращение на официальное. Когда юное чудо Света смотрит так – опасно лишнего слова произнести. ― Я слышу его. ― Кого? ― хмурится от непонимания девушка. ― Мою любимую игрушку, ― Давиан вдруг поднимается на ноги, хлопая в ладоши звонко, и взмахом руки гасит все свечи в настенных канделябрах, погружая покои во мрак. Только слабые солнечные лучи пробиваются сквозь витражные стёкла. ― До завтра, Аделина. Оставь меня. Не просьба. Без вежливости. Слишком пугающим для тринадцатилетнего ребёнка голосом – приказ. Ведьма послушно кивает, закрывает гремуар, крепко прижимая его к себе, поднимается на ноги, кланяется Его Высочеству, и уходит из комнаты. Давиан улыбается широко, точно самый настоящий безумец, облизывает розовые губы и совсем тихо смеётся, когда на пороге его комнаты появляются стражники, держащие упрямо сопротивляющееся тело О Хана. Прошло около двух лет, а глупый смертный так и не принял того, что отныне является игрушкой ненасытного в своих изощрениях дитя. Хан рыпается в крепких руках охраны так же суматошно, истошно кричит, пытаясь воззвать к совести, которой никто из королевской семьи и их слуг не обладает, и от того почти воет. Стражники бросают его точно к ногам Его Высочества, кланяются и спешат оставить их наедине. Хан подниматься не спешит. Давиан возвышается над ним тенью, поглощающей, несущей лишь тонну боли и разрушений, от которой каждый раз хочется забиться в угол, сравняться с полом, или попросту исчезнуть, чтобы не испытывать на себе скрежет рассыпающихся в щепки костей от одного взгляда, полного такой уничтожающей ауры, от которой легкие сжимаются до атомов и дышать становится настоящим испытанием. Дитя смотрит на свою игрушку, как привык его называть, испытующе, одним слишком мрачным для ангельских зениц взором вынуждает стать прахом и делает совсем короткий шаг к Хану, носком красивых блестящих детских туфель наступая на испачканные в собственной же крови и пыли пальцы. О молчит. Не издаёт ни звука, потому что знает, что Давиан от его истошных воплей насыщается, питается ими как самой свежей, горячей сладкой кровью, упивается, предаваясь эйфории. Только еле-еле поднимает голову, чтобы взглянуть из-под покатого лба с целым переплетением морщин на нём, будто ему не тридцать два, а около шестого десятка, и цедит сквозь жёлтые, местами отколотые зубы, выплёскивая в одном слове всю свою ненависть: ― Чудовище. Давиан растягивает губы в ядовитой ухмылке. Тёмная душа тешится. На оскорбление в свою сторону Его Высочество даже не злится – столько раз уже слышал, – но наступает на посиневшие от давления пальцы сильнее, чуть крутит мыском в разные стороны, сдирает кожу, пуская по воздуху дурманящий аромат гнилой крови. Хан по-прежнему молчит, терпит, держит в себе все стоны боли, грозящиеся вот-вот вырваться наружу, только рычит как дикий раненный зверь, пытаясь свою руку из-под ноги вырвать. Не получается. Давиан смеётся хрипло для нежного детского голоса, последний раз болезненно давит уже на всю ладонь, наслаждаясь звуком треска костей, и отступает назад, давая Хану небольшую передышку. Тот облегчённо выдыхает, роняет голову на пол, не чувствуя боли от того, что лоб неслабо соприкасается с бетонной поверхностью. То, что он испытывает ежедневно, ничто, по сравнению с этим лёгким ударом. ― Жалкий, ― дитя присаживается возле безвольного тела и вновь смотрит разрушительно. ― Ты жалкий. Глупый человечишка возомнил себе перечить высшим, ― растягивает слова, словно поёт прекрасную песнь. ― Единственный, кто здесь действительно жалок, это ты… ― плюётся ядом Хан, неустанно ведя с дитём тьмы борьбу. ― Людской кошмар… ― шипит, превозмогая невыносимую усталость и ломоту во всём измученном теле. ― Дьявол в детском теле… Исчадье Ада… Ненавижу! Ненавижу тебя! И всех, подобных тебе! Достаточно. Давиан хватает Хана за ворот старой растянутой грязной рубахи и поднимает с пола. Небесно-голубая радужка глаз заливается алым, из-за темноты, царящей в комнате, кажется багровой, словно кровь в его жилах давно застыла, успела свернуться и покрыться коркой, ледяной и режущей плоть жестоко, без сожалений. Острые клыки разом вонзаются в потную блестящую шею, рвут кожу, всё-таки вырывая из терпящего каждую издёвку Хана дикий рёв. По языку растекаются багряные реки с привкусом горечи, мешаются с каплями чужого солёного пота, но Давиан и не думает воротить нос. Наоборот, ему это сочетание нравится. Он наслаждается тем, как Хан с каждой секундой бледнеет, слабеет, переставая оказывать абсолютно любые попытки сопротивления, а затем и вовсе повисает в сильных детских руках тряпичной куклой. Грудная клетка еле вздымается; О дышит тяжело, находится на грани сознания, когда Давиан отпускает его, позволяя вновь упасть на пол, а затем снова присаживается возле и прокусывает себе запястье, преподнося его к почти синим потрескавшимся губам. Сил на то, чтобы сомкнуть их у Хана нет, он просто старается хотя бы не пасть в прострацию, поэтому глубоко дышит именно ртом, из-за чего холодная чужая кровь попадает точно на язык. Её приходится проглотить, как бы ни хотелось этого делать. ― Почувствуй, какой именно на вкус должна быть правильная, благородная кровь, ― шепчет ребёнок вкрадчиво, придерживая голову Хана за затылок. ― Сладка, нежна и дурманит, не так ли? Не то, что твоя: горькая, противная, гнилая… Думал, я не почувствую в ней привкус вербены? ― Давиан резко сжимает руку, стягивает в кулак и кожу, и волосы, и отрывает О от своего запястья, отбрасывая в сторону. ― Думал, это меня ослабит? ― поднимается он на ноги и смеётся звонко. ― Ты действительно жалкое ничтожество, раз не знаешь, что я – дитя-полукровка, и эти ваши людские травы для меня безвредны, ― снова нависает он над ним пугающей тенью. ― А за то, что ты посмел подумать о попытке меня отравить, ты будешь ещё очень долго гнить здесь, в темнице, пока я с тобой не наиграюсь. А я свои игрушки очень сильно люблю, ― Давиан улыбается и зовёт стражников. Те входят в покои Его Высочества незамедлительно, сразу поднимают за руки Хана, что не в силах даже попытаться ответить, и вновь подходит к нему, бросая напоследок: ― И не вздумай покончить с собой, если так не хочешь становиться одним из нас…

I Prevail — I don't belong here

Глаза раскрываются медленно, нерасторопно. Веки будто налиты свинцом, так и хотят вновь закрыться, но Тэхён гонит сонливость прочь и растирает лицо руками, вздыхая. Снова Давиан проник в разум. Теперь картины прошлого куда более пугающие. Ким неспешно потягивается в автомобильном кресле, потому что уснул, стоило им выехать с территории владений Хана, и поворачивает голову к окну. За ним – леса и блёклый свет редких фонарных столбов. ― Где мы? ― хрипло спрашивает он, прочищая горло. ― Проснулся, спящая красавица? ― раздаётся с усмешкой голос Чонгука. ― Мы почти дома. ― Дома? ― Тэхён хмурится, осматривая пейзажи, расплывающиеся за стеклом, и пытается понять, когда его пятиэтажка успела переехать за пределы города. Только одна мысль приходит в ещё не успевшее полностью пробудиться сознание: ― У тебя дома. Чонгук снисходительно улыбается. ― Ты имеешь что-то против? ― Нет. Тэхён действительно не имеет ничего против. Ему, на самом-то деле, плевать, где спать, лишь бы только укрыться с головой одеялом и не высовываться ближайшие лет пять оттуда, потому что именно это тот минимум, который ему необходим, чтобы отоспаться, но что-то всё равно самую малость гложет внутри. Огромный загородный дом Чонгука – не его старая квартирка, в которой знакома каждая пылинка. ― Осталось минут пять. Рано проснулся. ― Я знаю, кто такой Хан, ― обыденно произносит Ким, хотя видения вызывают лишь отвращение и необъяснимую злость внутри. Чонгук поворачивает к нему голову. Одним взглядом просит рассказать. ― Я снова… видел Давиана. О был его игрушкой. ― Игрушкой? ― Хан был пойман стражниками замка, когда наблюдал за его семьей, и отец… точнее Король Моравии подарил его Давиану как игрушку, над которой он много лет издевался, доводил до обморочного состояния, иссушая и ломая кости, а затем поил своей кровью и лишал выбора покончить с жизнью, потому что тогда бы он стал такими как мы… то есть, вы, а Хан ненавидел и презирал вампиров, считая их людским кошмаром и исчадьем Ада. ― Теперь я понимаю, почему Хан так недолюбливает Давиана, ― Чонгук цокает языком. ― Видимо, когда-то он всё же предпринял попытку суицида и она оказалась успешной, раз я уже пять сотен лет лицезрею его. Чонгук тихо хмыкает, возвращая свой взгляд к просёлочной дороге, а Тэхён слегка ёрзает на сидении, кусая губу. Его жестокость вводит в ступор и наводит лишь панику. ― Я только не понимаю… ― детектив опускает глаза на свои руки, сцепленные на коленях в замок, ― неужели он действительно настолько бездушен? Чонгук отвечает с некой горечью в голосе: ― Всегда. И никто никогда не был для него исключением. ― Ты тоже? ― вновь смотрит на вампира Тэхён. ― Я тоже. К счастью, или, быть может, к сожалению, но Давиан меня не пытал, даже ни разу не пытался меня укусить, только однажды лишил меня человеческой жизни и забрал всё, что я добровольно ему подарил, не оставив ничего взамен и исчезнув. ― Как можно было поступить так с человеком, которого любишь? Тэхён смотрит точно на профиль Чонгука, который вновь при лунном свете кажется чертовски манящим и привлекательным, хотя и так всегда вынуждал задерживать на себе взор и разглядывать долго и внимательно, чтобы ничего в чужих чертах лица не упустить, и тихо перебирает пальцами ткань джинсов на бедре. Он действительно никак не может понять. Чонгук заботлив, добр к тем, кто так или иначе добр к нему, не лишён чувства такта и учтивости. Воспитан и красив. В него невозможно не влюбиться, если он находится рядом хотя бы пару недель. И Ким уверен, что даже самое тёмное сердце способно ему покориться. Ведь когда-то Чонгук не вызывал чувство тревожности своим видом, не пугал взглядом, полным ненависти ко всему миру. Он был юн, чист и невинен. Давиан смог его разбить. Разве это называется «любовь»? ― Пару сотен лет назад я задавался этим вопросом. И ответа на него я так и не смог найти. Потому что уже тогда я начал сомневаться в том, а была ли это именно моя любовь, а не внушенная им привязанность. ― Думаешь, он настолько бессердечен? ― У него нет сердца, Тэхён. И, насколько я понял, ты только что убедился в этом сам. Чонгук смотрит только вперёд, одной рукой держа руль, а вторую уложив на ручку переключения передач, изредка дёргает желваками, потому что, как Тэхён уже знает любые разговоры о Давиане его злят и заставляют вновь и вновь переживать сотню воспоминаний, чаще всего болезненных, но сейчас, глядя на него не украдкой, а опять просто рассматривая силуэт в царящем полумраке, он ничуть не переживает из-за того, что Чонгуку неприятно. Это тревожит его уже пропитанное к нему чувствами сердце, но он и правда несказанно рад, что больше не умалчивают, не увиливают от разговора, а просто… говорят. Может, иногда немногословно, сжато и нехотя, но рассказывают. Тэхён кусает губу и тянется рукой к руке Чона, лежащей на ручке передач. Накрывает его ладонь своей и нежно гладит пальцами острые костяшки, словно хочет сказать, что он здесь, он рядом, он готов слушать и выслушивать, зная, насколько тяжело носить каждую эмоцию в себе, будь та радостная или разрушающая изнутри. Он сам находится на грани нервного срыва, каждый чёртов день думая, что больше попросту не может держать всё накопленное внутри дерьмо, что вот-вот выплеснется наружу, стоит ещё хоть один раз оказаться на пределе своей собственной выносливости. А сколько терпит Чонгук? С ума сойти. ― Чонгук… ― зовёт его Тэхён. ― Посмотри на меня. Пожалуйста. Чонгук медленно поворачивает голову и первым делом смотрит на их руки. У Тэхёна, кажется, в этот момент перехватывает дыхание. Чёрт. Когда он начал так реагировать на то, что просто оказывает поддержку, но говорит этим слишком много? ― Не нужно от меня закрываться, ― продолжает он, когда на него всё-таки смотрят в ответ. А у Чонгука глаза красивые. Он бы смотрел в них вечность, если бы был в силах вынести то необъемлемое количество боли, осевшее в них. ― Я благодарен тебе, что ты помогаешь мне, помогаешь… нам, ― а в этом «нам» смысл совсем иной. Боже, неужели Тэхён действительно в него влюблён? ― Расскажи мне всё, что тревожит. Я здесь, слышишь? Сам себе повторяет. Говорит безмолвно, продолжая гладить ледяные костяшки, слегка подрагивающие. Он волнуется? ― Я… ― раздаётся в ответ с надрывным вздохом. Чонгук вытаскивает свою руку из-под тэхёновой, обеими теперь обхватывая руль, и роняет на них голову. Тэхён только сейчас замечает, что машина остановилась, а за окнами виднеется дом. Они приехали, но выходить из машины не спешат, будто там, за её пределами, этот момент откровения закончится. ― Я боюсь запутаться. Громкое признание. У Тэхёна на секунду замирает сердце. ― В чём? ― полушёпот. Действительно. ― В том, что происходит, ― обобщённый ответ. Тэхён нервно усмехается. ― Я уже, ― он двигается на своём сидении ближе, насколько это позволяет разделяющее их пространство с той самой коробкой передач, и снова, без всякого разрешения кладёт свою руку Чонгуку на затылок, перебирая тёмные вьющиеся пряди. ― Ты не представляешь даже как, ― говорят об одном, но знают, что смысл совсем не в ситуации с двойниками. ― Но сейчас терзать себя прошлым слишком бессмысленно, ― и вздыхает, зарываясь пальцами всё глубже, касаясь кожи. ― Нет… не бессмысленно. Поздно. Полтысячи, Чонгук. Прошло полтысячи лет. Ты хоть осознаёшь, как это много? Это… это огромный временной промежуток, неподвластный никому. И то, что произошло тогда… нельзя этим жить, Чонгук, ― специально произносит его имя часто. Хочет, чтобы на него обратили внимание. Чтобы услышали. ― Мы в настоящем. Мы, Чонгук. Не ты, не Давиан, не вы. Мы. ― Идиот… ― на выдохе произносит Чонгук, приподнимая голову с рук и поворачивая к нему. ― Почему в который раз судьба сводит меня с таким идиотом? Тэхён хмурится. Он назвал его идиотом? Серьёзно? ― Этот идиот пытается тебе помочь, а ты… ― Спасибо, ― шепчет Чонгук, сбивая с мысли. Он берёт руку детектива, зарывшуюся в его волосах и снова, как в доме Хана в прошлый раз, перекладывает её себе на шею, удерживая своей. ― Не люблю, когда мне чешут затылок – чувствую себя какой-то собакой сразу. Если уж тебе так неймётся меня потрогать, то пусть твоим местом на моём теле будет шея. Так приятнее. ― И кто из нас тут ещё идиот? ― Тэхён даже не знает: смеяться ли ему из-за глупости сравнения, или глупо пытаться хотя бы дышать, потому что Чонгук смотрит на него, не скрывая нежности во взгляде, и гладит его ладонь своими пальцами. ― Порой ты и правда ведёшь себя как ребёнок. И, чёрт возьми, но как же он сейчас красиво улыбается. У Тэхёна тахикардия. Иначе поведение своего сердца он объяснить не может. ― Пойдём домой, Тэхён, ― вытаскивая ключи из зажигания, спокойно произносит Чон. ― Тебе нужно отдохнуть. И сопротивляться вовсе нет сил. Именно поэтому Ким кивает, размеренным шагом следует за Чонгуком в дом, по-прежнему кажущийся холодным и пустым, но от того притягательным и интересным, и засыпает в выделенной ему комнате, ставшей уже его личной, с глупой (и ничуть не влюблённой, нет) улыбкой.

***

Просыпаться каждое утро от видений прошлого – закономерность, порядком уже поднадоевшая. Но новый день Тэхён встретил с вибрацией мобильного под ухом. Звонил Чимин. По нему детектив скучал ужасно сильно, потому что последний раз они виделись перед его отлётом в Венецию, а для категории людей под названием «лучшие друзья» это уже было катастрофическим сроком. Поудобнее усевшись на кровати, он прочищает горло и отвечает на звонок, заранее зная, что Пак, вероятно, начнёт без приветствия возмущаться о том, что о нём забыли. Поэтому первым всё-таки говорит Тэхён: ― Привет, дружище! ―И года не прошло, ― бурчит Чимин ожидаемо. ― Даю сто баксов, если бы я не позвонил, ты бы обо мне и не вспомнил! А как же наша дружба, господин детектив? ― Чимин, ― Тэхён тихо смеётся, потирая лицо ладонью. Прогоняет сонливость. ― Я собирался, честно, просто… ты же знаешь, сколько дерьма меня накрыло с головой. Я забываю спать и банально перекусывать, о чём ты? ― голос звучит виновато. ― Прости меня. Я не забывал о тебе. Лукавит, на самом деле. Обижать лучшего друга – последнее, чего бы Тэхён хотел, но сказать, что да, действительно последние дни даже не вспоминал о нём, закрутившись в водовороте тьмы, было бы сродни предательству. Его голова забита множеством проблем, в которые он с самого начала не хотел посвящать Чимина, чтобы уберечь, а после, втянувшись, вовсе забыл. Может, оно и было к лучшему. ― Я не злюсь, ― слышно: Пак улыбается. ― Сам тут с новорождённым и его собакой вожусь. ― Юнги? ― Тэхён его помнит. ― При чём тут собака? ― Ты разве не знаешь? Хосок – вожак местной стаи – неосознанно привязал к себе Юнги, напав на него. И теперь Мин тусуется у них и жалуется мне на то, как этот волк его бесит и что он не знает, как от него избавиться, ― с губ Пака срывается усмешка. ― Смотрю, ты тоже не скучаешь, ― Ким слабо улыбается, переводя взгляд со своих ног на окно, за которым, удивительно, светит солнце. Приближающаяся зима решила порадовать глаз? ― Да… Диалог получается неловким. И то ли от того, что накопилось столько, сколько не рассказать по телефону, то ли от того, что за последнее время отдалились и теперь былые шуточки казались неуместными. Молчание повисает на долгие полминуты, пока на том конце не слышится тихий вздох Чимина. ― Ты там как? Я волнуюсь, Тэ. ― Нормально. Отвратительно, на самом-то деле. ― Пока держусь. Тэхён, может, и держится. Да, пока держится, но тень нервного срыва уже положила свои руки ему на плечи и крепко сжимает, надавливая и подталкивая вперёд. ― Ты нашёл ту книгу, которую искал? ― Да. Пришлось, правда, прокатиться в Венецию просто так, а потом побывать на приёме у древнего вампира, который одним своим видом говорит, что готов, если что не так, вцепиться мне в глотку, а так, в принципе, всё более, чем нормально. ― Мне стоит переживать ещё больше? ― вновь улыбается Чимин, и Тэхён это чувствует, улыбаясь в ответ, пусть его и не видят. ― Нет, ― не врёт. ― Со мной Чонгук, и… он защищает меня. ― Чонгук, говоришь, ― Чимин заметно сникает. ― Тэхён, ― продолжает с тяжёлым вздохом, ― я прошу тебя, будь осторожен. Я безумно за тебя переживаю, а Чонгук… я… ― Пак прерывается на полуслове, не договаривает, слышно ругается себе под нос, на что Ким начинает нервно покусывать ладонь, глазами скользя по потолку. ― Просто, будь внимательнее. ― Чимин, что случилось? ― тревожно спрашивает детектив. ― Я загляну к тебе сегодня вечером, окей? С меня пиво, ― точно отвлекает от темы Пак. И сразу же продолжает, не давая вставить слово и попытаться всё-таки что-то узнать: ― Прости, мне пора. Тут как всегда требуется моя помощь. Я позвоню ближе к семи. Вызов сбрасывается. Тэхён растерянно смотрит на потухший экран мобильного и переводит взор на дверь, ведущую в спальню. Чимин что-то знает о Чонгуке, чего не знает он? Спустившись на первый этаж только спустя полчаса после пробуждения, Тэхён старается не думать о том, что сказал Пак. Он уже понял, что его… друзья, если Чонгука вообще можно было назвать именно другом (о том, что он его романтический интерес говорить слишком рано, но, честно говоря, ужасно хочется), уже знакомы. И явно знакомство не было гладким, раз Чимин не в первый раз просит быть внимательнее, когда Тэхён находится именно в компании Чона, а сам Чон так и вовсе о Паке не обмолвился ни словом за всё время. Нутро детектива зудит, требует разобраться, что же их связывает, выявить все причинно-следственные, но вместо перечня вопросов, в который раз зародившихся в пытливом уме, Тэхён старается выглядеть непринуждённо, когда входит в кухню и замечает за столом Чонгука, застывая в проходе. Без привычных рубашек и брюк, он в простых чёрных спортивных штанах и белой футболке выглядит ужасно по-домашнему, словно так и должно быть. ― Проснулся, спящая красавица? ― с привычной ухмылкой спрашивает вампир и ставит на стол кружку со струящимся из неё паром, поднимая глаза на вошедшего Тэхёна. Он всё-таки отмирает. ― Ничего нового не придумал? ― Ким зеркалит ухмылку и проходит дальше, присаживаясь за стол напротив Чона. ― Это я слышал уже вчера. ― Зачем придумывать что-то новое, когда я фактически справляюсь о тебе и делаю комплимент одновременно? То есть… «красавица» – это комплимент? Такие комплименты Тэхёну не по душе, хотя отчего-то приятно. ― Даже не знаю, мне тебя ударить или сказать «спасибо»? ― Выбор за тобой, ― Чонгук пожимает плечами и поднимается с места, подходя к кухонному островку. ― Нож на столе, слова бесплатные. Кофе будешь? ― и всё он произносит так обыденно, словно ничего абсурдного не произнёс. Впрочем, Чонгук и есть само по себе что-то абсурдное. Чему тут удивляться? Тэхён бросает взгляд на небольшой серебряный нож для масла, лежащий чуть поодаль, берёт его в руки, вертит в разные стороны, будто и правда собирается запульнуть им в Чона, но откладывает в сторону и так же обыденно произносит: ― Буду. Можно покрепче. ― Снова не выспался? Спал так, что тебя и внезапная Третья Мировая не разбудила бы. ― Ты за мной следил, пока я спал? ― хмурится Тэхён. ― Попахивает сталкерством. ― Не смог справиться с собой, когда ты мило дёргаешь ресницами, и у тебя изо рта течёт слюна. Как младенец. Чонгук пропускает смешок, наливая в прозрачную кружку кипяток; Тэхён слегка злится, поэтому вновь хватает со стола нож и одним точным броском кидает его в спину Чона. Но нож и не успевает коснуться идеальной белой ткани футболки: вампир резко разворачивается и ловит нож в паре сантиметров от своей груди, качая головой. ― Хороший бросок, детектив, ― смеётся он, откладывая потенциальное орудие убийства в сторону. ― Но не забывай, что я быстрее и ловчее. Тэхён нарочито дуется, закатывая глаза и складывая руки на груди, и постукивает пальцами по своему предплечью. ― Больно надо было тебя калечить, ― фырчит он. ― Ладно, не расстраивайся так, ― Чонгук возвращается за стол и ставит перед Тэхёном его кружку. В нос сразу бьёт приятный аромат. ― В следующий раз обязательно позволю что-нибудь в меня воткнуть, ― и подмигивает так, что хочется непременно выплеснуть весь горячий напиток точно ему в лицо. Но кофе Тэхёну жалко, поэтому он пьёт его не спеша, чтобы не обжечься. Пространство на долгие минуты погружается в молчание: утренние шутки отошли на второй план, а до серьёзных разговоров, которых в последнее время между ними стало гораздо больше, время не дошло. Чонгук тоже не нарушает тишины, отвлекшись от Тэхёна на свой телефон. Только любопытство всё равно продолжало грызть изнутри, и именно поэтому минут через семь он, сжимая пальцами ручку кружки, поднимает на вампира взгляд и спрашивает вполголоса: ― Откуда вы знакомы с Чимином? Чонгук откладывает мобильный в сторону и встречается взглядом с Кимом. Руки оказываются сцепленными в замок перед собой. ― Долгая история, ― отвечает он увилисто. Снова неприятная тема. Именно на них разговор клеится с большим трудом. ― Я не спешу. Тэхён нарочно двигается ближе, тем самым показывая, что он заинтересован и готов к долгой, как выразился Чон, истории. Чонгук же задумчиво отводит взгляд и поджимает губы, постукивая пальцами по поверхности стола. ― Триста лет назад на карнавале в Испании я просто подошёл познакомиться с милым парнем, которого с самого первого взора окрестил ангелом. С тех пор мы и знакомы. История банальна. Вампир отвечает удивительно просто, несмотря на то, что всем своим внешним видом выдаёт напряжение, и это не ускользает от чуйки Тэхёна. Своих подозреваемых он привык допытывать до последнего. Чонгук не подозреваемый. Но он не исключение. ― Но… ― нарочно подначивает Ким. Слышит в законченном предложении недосказанность. ― Возможно, когда-то я причинил ангелу нестерпимую боль. Обломал крылья неверным решением и спустил туда, откуда не смог выбраться сам. Тэхён мрачнеет на глазах. ― Что значит… «возможно»? ― Я не знаю, что произошло. Я этого не помню. Как и причину, по которой в моих воспоминаниях огромный пробел.

***

И всё же Тэхён ненавидит загадки. Какой бы сложной не была его работа, как бы она его периодически не увлекала и не утягивала в целый сборник головоломок, от которых иногда и перед глазами темнело и тошнило невыносимо, но все эти ребусы выводили из себя, и без того шаткая нервная система часто давала сбои. Это началось ещё в школе, когда вынуждали решать уравнения: сначала с одной переменной, затем с двумя, а там уже и целые системы, в которых переменных больше, чем известных частей. Ким всегда старался их пропускать, делать вид, что их не существует вовсе, но острый взгляд учителя никогда не позволял так поступать: настаивал, требовал решить, не упускать важный элемент в программе, потому что по традиции твердилось: «Пригодится в жизни!» или «Основы нужно знать». Тэхён любил спорить, доказывая обратное. Ну кому, чёрт возьми, сдались эти математические примеры, от которых и толку-то нет? Как итог, вся его жизнь сплошное уравнение, в котором с каждым днём переменные растут в геометрической прогрессии. Уравнения эти на каждом шагу: они окружают, множатся, и каждому нужно долгое и кропотливое решение, чтоб всё, в конце концов, сошлось и не пришлось перерешивать, чтобы найти ошибки, которых лучше избежать ещё в самом начале. Уравнения, в которых одной из переменных является Чон Чонгук, Тэхён ненавидит больше всего. Был бы он константой, было бы проще. Ведь что может пойти не так, когда эта переменная постоянна, не меняет своих значений, всегда одна и та же, как ты не покрути, не поверти, не решай эти чёртовы головоломки, чтобы найти остальные? Нет же. Он из них – самая сложная. Понять, когда же её значение достигнет верного результата, отвратительно сложно. И решать целый перечень уравнений, в которых каждый раз множество переменных найти всё сложнее и сложнее, откровенно устаёшь. Но Тэхён борется. Берёт каждый раз чистый лист, пишет, черкает, оставляет кляксы, пачкается чернилами, но решает и решает, чтобы оставить напоследок самую сложную – его, и уже сосредоточиться именно на ней. Найти верное решение. Главное – не ошибиться. Пока без помарок не получается. Сигарета тлеет в пальцах, на коленях покоится тёплый плед, а в голове вновь бесчисленный ворох мыслей. Ким сидит привычно на балконе, затягивается, выпускает в воздух густое облако дыма и кусает губы до крови. Ждёт Чимина. Добиться хоть чего-то от Чонгука не получилось, поэтому он надеется на откровения от своего лучшего друга. Именно сейчас Пак – одна из переменных, ведущих к Чону. Решить её – приблизиться на шаг к решению самой сложной. Тэхён тушит бычок в самодельной из пивной банки пепельнице, стягивает с колен плед и поднимается на ноги. В дверь раздаётся настойчивый стук. Он проводит рукой по волнистым волосам, ещё слегка влажным после душа, и проходит в прихожую. Щёлкает замком, пряча напряжение за улыбкой, и открывает. На пороге с пакетом из алкомаркета Чимин. ― Я же обещал, ― поднимая руку с пакетом, хмыкает Пак. Ким отходит чуть назад, пропуская гостя в квартиру, закрывает дверь, и сразу же крепко обнимает лучшего друга, не позволяя тому даже снять обувь. Чимин от неожиданного напора слегка пошатывается, но тут же возвращает равновесие и, поставив пакет на пол, обнимает Тэхёна в ответ. ― Я скучал по тебе, ― признаётся детектив, хотя это и не было каким-то секретом. По Чимину он действительно скучал слишком сильно. ― Я тоже, засранец, ― Пак треплет его по макушке, как всегда делал раньше. Тэхёну сразу становится гораздо спокойнее. Он первым выпускает друга из объятий, поднимает с пола пакет, в котором звонко бренчат бутылки, и проходит в гостиную, удобнее устраиваясь на диване. Первый час никто из них даже не вспоминает о навалившихся проблемах: просто разговаривают о каких-то мелочах, даже не испытывают дискомфорта, как по телефону утром, но как только оба вновь оказываются на балконе с одной сигаретой на двоих, Тэхён устало прикрывает глаза и опирается на выступ. Чимин поворачивается к нему. ― Устал? Ким тихо хмыкает: ― Мягко сказано. Если бы не Чонгук, я бы, вероятно, сошёл с ума. Ирония лишь в том, что именно он и является причиной его скорого безумия. Чимин присаживается на ручку плетёного стула и смотрит куда-то вперёд, находя одну единственную точку в стене. ― Он тебе нравится? ― задаёт вопрос прямо в лоб. Пак далеко не глупый. Сначала, конечно, думал, что ему кажется, он придумывает лишнего, видит то, что на самом деле тревожит его душу, но то, с каким взглядом Тэхён говорит о Чоне наводит на один только вывод. Ким даже не спешит отрицать. Он погружается в свои мысли на долгую минуту, наверное, пытаясь оттянуть момент, когда нужно дать ответ. Нравится ли ему Чонгук? ― Меня к нему тянет, ― монотонно проговаривает он. ― Я... даже не знаю, как это объяснить. Это... Чёрт, ― Тэхён берёт паузу. Делает глубокий вдох. Почему говорить так сложно? ― Изначально, я его опасался, да. Он, знаешь... вызывал не слишком приятные эмоции, ― усмехается Ким. Чимин усмехается следом. ― Но только с ним у меня возникает чувство, будто мы знакомы слишком давно. Он скрытный. Ужасно. Из него и слова порой клещами не вытащишь, а ты знаешь, как сложно сопротивляться мне, ― Тэхён поднимает взгляд на лучшего друга. Пак только кивает, потому что да – детектив Ким дотошный. Докопается до того, даже к чему не имеет никакого отношения. ― Но я не могу даже приблизительно объяснить того чувства, которое испытываю рядом с ним. ― Попробуй, ― отрешённо просит вампир, сложив руки на груди. Взгляд всё ещё устремлён в невидимую точку на стене. ― Ты просишь сделать меня невозможное. Я уже ответил тебе, что я понятия не имею, как описать то, что чувствую. Я просто хочу быть рядом с ним. И это желание буквально разрывает меня изнутри. ― Тебе нельзя, Тэхён. Чимин резко поднимается с подлокотника и становится напротив Кима. Глаза устремлены точно на него, челюсть напряжена, а руки, по-прежнему сложенные на груди, сжались в кулаки. Тэхён открывает глаза, выпрямляется, чтобы посмотреть на Чимина в ответ и морщится. Он знает. Но что-то невообразимо сильное влечёт, чёрт его возьми. ― Давиан, ― кивает он сам себе, и из-за этого злиться начинает. ― Я знаю то, насколько Чонгук его любит, и то, что мы внешне с ним схожи, уничтожает всё. ― Нет, Тэхён. ― Да, ― настаивает он. Тоже встаёт с места. ― Да плевать я хотел на этого Давиана, потому что Чонгук не идиот, ― Пак вскидывает руки и зачёсывает пальцами спавшие из-за резкого движения на лоб пряди волос. ― Чонгук не идиот, он в состоянии вас различить, если ты так печёшься о том, что свои... твою мать это даже звучит абсурдно, ― цедит он сквозь зубы. ― Что свои чувства к нему он может спутать с чувствами к тебе. Дело вовсе не в этом загадочном силуэте отголосков прошлого! Пак начинает расхаживать из стороны в сторону, пока Тэхён мысленно вспоминает слова самого Чона. Не понимает, откуда в этом так уверен Чимин, и что же является истинной причиной, пока вампир не отходит на пару шагов и останавливается, мотая головой, будто прямо сейчас откроет самую ужасную тайну. ― Чонгук тот, кто безжалостно убил меня и оставил посреди горящего дома, исчезнув на триста лет.