Afterlife madness

Ruelle - Hold your breath

Марсель, Франция.

Ноябрь, 1721 год.

Чимина всего трясёт. Не слушаются ноги – те словно ватные; не слушаются руки – они дрожат и пальцы мёрзнут сильно от волнения. Дыхание спирает, и лёгкие жжёт отнюдь не из-за подступающей зимы. Успокоиться не помогает и выпитый до этого момента алкоголь, который должен был раскрепостить и развязать язык. По ощущениям, он завязан в тугой узел, а слюны во рту не хватает, чтобы смочить горло. Сильное волнение одолевает с ног до головы. До полуночи ещё полчаса; небо усеяно мириадами звёзд, что жемчугом рассыпались по шёлковой глади чёрного небосвода; ветер слегка морозный, от него щёки алеют и губы трескаются, потому что Чимин их то и дело облизывает от нервоза; кругом слышится смех и гул голосов. Он на них не обращает внимания, голова забита совершенно иным: сегодня он наконец-то решился. Полтора года держал всё в себе, прятал за привычной улыбкой трепет в юношеском сердце от одного только взгляда, обычно такого хитрого и обжигающего до костей, терпел, на корню подавляя порывы броситься и хоть раз прикоснуться к душе, часто от него закрытой и далёкой. Больше мириться не выходит. Вечер располагает: уютный, весёлый, с океаном нежданно взявшейся нежности и откровений; полная луна светит ярко, будто солнце освещает, подсказывает, что можно наконец-таки, пора, время пришло; и касаний сегодня больше, чем прежде. Улыбок чужих тоже много, от шуток совсем нескромных уверенности прибавляется стократно. Только всё равно неспокойно. Чимин списывает своё состояние на обычный нервоз от того, что в ближайший час решится многое в его жизни, выходит на балкончик второго этажа, не накидывая пальто – ему и без того дурно от кипящей в венах крови, из кармана брюк достаёт трубку, купленную совсем недавно, прикуривает и тянет горький дым в себя. Это успокаивает самую малость, но всё равно становится легче. Курит недолго, всего пару минут, успевая наспех прогнать в мыслях заготовленную речь, и, когда он бесстыдно сыплет табак из трубки в кусты шиповника под балкончиком, раздаётся громкий истошный женский вопль. Чимин от испуга чуть не роняет трубку из рук, туда же, в шиповник. Он оглядывается, затаив дыхание, бегает глазами по окрестностям, замечая вдалеке за деревом шелохнувшуюся фигуру, что в одно мгновение просто растворилась. Показалось? Кажется, что от волнения галлюцинации начались. Чимин и женский вопль представляет воплем его сердца, что никак не дождётся заветной минуты, но крики повторяются вновь. Теперь их больше: женские и мужские, низкие и высокие, звонкие и еле слышные, будто кричат уже на последнем издыхании, прежде чем навсегда умолкнуть. И это точно не проделки его воображения. Пак в панике хватается за сердце. Что происходит в самом доме, неизвестно; заходить обратно внутрь страшно, но в голову ярко вбивается мысль, что где-то там, среди этого безумия, человек, который дорог каждой клеточке тела, и пробивает на мелкую дрожь. Теперь конечности немеют не от волнения, а от страха. Он мерзкой склизкой субстанцией пробирается по ногам, поднимается выше, сжимает грудную клетку. На глаза наворачиваются слёзы. Слышится биение стекла. На первом этаже в дребезги разлетаются окна. Чимин хватается руками за кованую перегородку, почти перевешивается с неё, чтобы своими глазами увидеть, как люди с ужасающими визгами выбегают прямо через окна, без верхних одежд и своих вещей. Несутся, сломя голову, куда глядят глаза, даже не оборачиваются. — Боже мой… Чимин в ужасе раскрывает рот, прикрывая его ладонью. Горячие слёзы обжигают щёки. Ноги не держат. Нужно бежать, спасаться, как те, кто уже без оглядки удирает, но сил в миг не остаётся. Пак оседает на холодный плиточный пол с небольшой насыпью снега, подбирает под себя ноги и трясётся. Уже не думает о своих чувствах, о волнении из-за них. Глаза застилает нарастающая истерика. — Боже, боже, боже… Вторит без устали, захлёбываясь в собственных слезах. Молит о пощаде. Просит помощи. Чтобы всё в норму пришло, стихли вопли, перестали до тонкого слуха доноситься лязг и скрежет. Чимин уверен: если их так слышно на втором этаже за стеклянной дверью, то на первом – они оглушительны. На подсознательном уровне хочется встать и спуститься туда, где царит хаос, найти единственно важного для сердца человека, убедиться, что он в порядке, что его это безумие не коснулось. Он ведь бессмертен, его не должно ранить или убить вовсе. Но тело не слушается. Оно ватное. Не шевелится, не поддаётся. Застыло, и только нижняя губа безбожно трясётся. Запах гари врезается в слизистую. Чимин еле находит силы, чтобы вновь обернуться, и теперь уже через железные прутья у подножия перегородки вновь посмотреть вниз. Из разбитых окон валит густой чёрный дым. В доме начался пожар. Кто ему виной – тоже неизвестно, и от этого громкий крик вырывается из груди. — Боже, нет! А Бог будто глух стал в одно мгновение. Не слышит мольбы, которую Чимин дрожащими пухлыми губами произносит, лишь бы всё это закончилось. Пара минут кажутся нескончаемой вечностью. Пак головой прислоняется к ограде перед собой. Она остужает, но от истерики не спасает. Наоборот, слёзы из глаз хлыщут ручьём, обжигают кожу, солью оседают на языке, потому что Чимин постоянно облизывает губы, слизывая капли своей слабости и страха. Сон. Так хочется верить, что он просто спит. А картины истинного кошмара – игры взволнованного разума. Перенервничал сильно, надумал себе худшего, и теперь воображение издевается. Чимин пару раз лбом нарочно бьётся о прутья, пытается проснуться, но боль от ударов не кажется фантомной, чужие крики не смолкают, ужасающие звуки не прекращаются. Всё это – кошмарная реальность, от которой спастись некуда. Пак даже сбежать не может: прыгать со второго этажа опасно, есть риск переломать ноги или позвоночник, и тогда вовсе не смочь хотя бы отползти в сторону, а спускаться вниз и окунуться в происходящее там – страшно. Он зажмуривается, вновь шепчет надрывное «божебожебоже», который по-прежнему не слышит юношу, и взвизгивает громко, почти срывая голос. Дверь, ведущая на балкончик, слетает с петель и пролетает точно над его головой, с грохотом и звоном бьющегося в ней стекла падает на землю. Чимин не хочет открывать глаз, не хочет знать, что сейчас произошло, но его тело опять не слушается: веки распахиваются самостоятельно. Пред ними разъярённый вампир. — Чонгук! Пак кричит теперь хрипло, закашливаясь. От рыданий говорить сложно. Сквозь слёзную пелену смотрит на него с надеждой на спасение, что его сейчас личный рыцарь возьмёт на руки и унесёт из этого кошмара домой, где тепло, уютно и чай горячий с успокаивающими травами есть, но в кровавом взгляде полное безразличие. Вампир идёт ровно: не бежит, не спешит спасать своего «ангела»; по подбородку стекают капли крови, свежей, только-только испитой; на обнажённых клыках ошмётки человеческой плоти; и глаза пышут огнём. Они совсем чужие. — Чонгук? Вновь повторяет его имя, пытается понять, что же происходит, достучаться до лучшего друга, который прежде всегда смотрел с обожанием и нежностью, а теперь – с нескрываемым безразличием и нотами ярости. — Что… что происходит? Голос звучит на грани шёпота. Чимин и не пытается говорить громче, иначе вновь сорвётся на истерику, а Чонгук ведь его и так должен слышать. Но не слышит. На заданный еле слышно вопрос не отвечает, игнорирует состояние «ангела», которого трясёт всего, и продолжает медленно вышагивать к нему, сверкая окровавленными клыками и диким оскалом. Сошёл с ума. — Ч-Чонгук, ты с-слышишь меня? Глупо спрашивать. И так уже понятно, что нет. Но так хочется услышать родной голос, который привычно скажет, что «рядом», «всё хорошо», что «я никогда не дам тебя в обиду, ты ведь мой прекрасный ангел с небес, и я не позволю тебе пасть». Но попытки достучаться тщетны. — Чонгук! Чимин пытается ещё раз, но на очередной зов своего имени, вампир рывком поднимает Пака с пола за лацканы светло-бежевого пиджака и сбрасывает со второго этажа. Удар приходится на спину, отчего, кажется, трещат позвонки, перед глазами тут же мутнеет ещё больше, всё тело ломит от внезапной вспышки боли. С губ невольно срывается дикий крик. Он пытается перевернуться на живот, чтобы встать или отползти в сторону, но скалой над ним, заслоняя лунный свет, вырастает мощная фигура. Чонгук смотрит так же безразлично и дико, резко хватает Чимина за шкирку и вместе с ним преодолевает небольшое расстояние до ближайшего дерева за секунду, чтобы тут же прибить его и без того ноющей спиной к стволу. — Ты… ты с ума сошёл? Что же творится? И вновь никакого ответа. Злобный рык голодного хищника, блеск кровавых глаз, и Чонгук разом впивается клыками в светлую шею, отвратительно болезненно разрывая плоть. Чимин дёргается в его руках, визжит громко и звонко, срывает голос, пытается отбиться, но ничего не выходит. Яркий лунный свет перед глазами меркнет, вокруг стихают звуки, силы покидают и без того ватное тело. Сердце останавливается навсегда. Воспоминания той роковой ночи болезненно бьют по вискам и режут глубоко внутри затупленными лезвиями, чтобы нарочно как можно жёстче и безжалостней. Чимин зажмуривается, стараясь яркие чёткие картинки прогнать как можно дальше, и массирует шею рукой. — Я был в него влюблён, — произносит он, наконец-то после долгого рассказа поднимая глаза на Тэхёна. — Хотел в ту ночь рассказать о своих чувствах, потому что невозможно было больше молчать, а в итоге… — Погиб от рук своего возлюбленного. Тэхён продолжает за него задушенно. У самого от услышанного разрывается сердце. Поверить сложно, но Пак звучал так открыто, так откровенно, что не может быть сомнений в том, что это вынужденная ложь, лишь бы отбить любое желание общаться с Чонгуком. — С того момента, как перестало биться моё сердце, я его не видел триста лет, — Чимин подходит к маленькому столику и берёт с него пачку сигарет. Прикуривает, опираясь локтями о перегородку, и выпускает в воздух густой дым. — А совсем недавно застал возле твоего дома. Я почти его убил. До сих пор вспоминает, как держал в руках его сердце, когда-то, возможно, Паку и принадлежащее. От долгожданной встречи легче не стало. Тэхён хмурится. — Почему не сделал этого? — Не смог, — на секунду повисает молчание. — Как бы сильно не терзала меня обида и горечь от убитого навеки сердца, во мне столько жестокости нет. Он к ней не приучен. Никогда и мысли не было о том, чтобы убить того, к кому испытываешь хоть какие-то чувства. Он ведь ангел. А ангелы добры, чисты и невинны. И за что с ним так поступил его личный Дьявол, Чимин не понимает до сих пор. Он ведь просто дарил свою любовь как умел. Тэхён устало вздыхает и опускает взгляд на свои руки. Смотреть на профиль Пака невыносимо больно. Вампир не злится – его лицо расслабленно, – и скулы не напряжены. Оно просто… равнодушно. Кажется, будто его произошедшее холодным ноябрём триста лет назад не трогает вовсе. Прошло так много времени, стоит ли из-за этого убиваться, когда каждый обрёл что-то своё, нашёл что-то, что помогло отвлечься, и друзей новых тоже себе подыскал – тех, которые точно так не поступят, – но тень усталости проскальзывает до сих пор. Тэхёну за Чимина тоже чертовски обидно. Он и подумать не мог, что его лучший друг, всегда с тонной сарказма и шуток неуместных иногда, в себе носил такой тяжкий груз и миллионы воспоминаний, от которых тошно. Ким поднимается с места и подходит к Чимину со спины. Обнимает крепко, потому что только так может оказать свою поддержку, и кладёт подбородок на острое холодное плечо. — Почему ты так долго молчал? — спрашивает он тихо на ухо. — А был ли смысл что-то рассказывать? — хмыкает Пак. Он протягивает руку назад и передаёт Тэхёну сигарету. Из-за лучшего друга опять пристрастился к табаку. — Эта история не касалась никого из вас: ни Намджуна, ни Джина, ни уж тем более тебя. Да и прошло столько лет. Я давно отпустил, перестал убиваться. Иногда, правда, что-то накатывает. Становится невыносимо, но всё произошедшее осталось где-то за границами веков. Прошло. Они стоят в молчании несколько минут, просто наслаждаясь временем вдвоём, как в старые добрые, когда вот так вот просто собирались, выпивали и разговаривали по душам, а затем возвращаются в гостиную. Открывают по новой бутылке пива и расслабленно сидят на диване: Чимин почти лёжа, а Тэхён уложив свою голову другу на плечо. — Знаешь, я прозвучу наивно, — начинает детектив, не поднимая головы с чужого плеча, — но есть вероятность того, что Чонгук к произошедшему непричастен. Это даже не вопрос. Тэхён отчего-то в этом уверен. — Он убил почти всех, кто находился в том доме в ту ночь. И меня. Спроста? — А какие на то у него были причины? — Ты включаешь копа, — Чимин вздыхает и выпрямляется, из-за чего Тэхёну приходится тоже сесть ровно. — Издержки профессии, — детектив пожимает плечами. Детектив на то и есть детектив. Ким Тэхён живёт этим почти всю свою сознательную жизнь. — Я не знаю, — поджимает губы вампир. — Но то, что произошло той ночью… у меня нет этому никакого объяснения. — Чонгук ведь не такой, и ты это знаешь лучше меня. — Порой я думал о том, что я его и не знал. Он же всегда со своей идиотской ухмылкой и юлит вечно. Тэхён не сдерживает смешка. — Это точно. Но, — он поднимает палец вверх и тычет им в плечо Чимина. — Ухмылка у него красивая. Пак качает головой, бросая на Кима взгляд. Тот уже смотрит немного рассеянно и движения тела плавные. Не пьянеет только Чимин в силу своей сущности. — В любом случае, — несмотря на состояние друга, вампир знает, что Тэхён его слушает и слышит. — Я боюсь за тебя. Меня он убил, но обратил. По ошибке ли пустил в кровь яд или намеренно… Но если что-то подобное когда-либо повторится… Мне даже думать страшно. Чимин уже не спешит рвать на себе волосы и яростно кричать, что «нет», «нельзя», «запрещено». Очень хочется, потому что за свою жизнь он не опасается уже триста лет как, но за жизнь Тэхёна, если оно потребуется, он отдаст свою. Потому что любит своего лучшего друга, проще говоря, до усрачки. И спорить же с этим лучшим другом – одно сплошное наказание: Ким упёртый. Это априори бесполезно. — Я ему верю, — спокойно произносит Тэхён. И это не попытка успокоить нервы Пака. Тэхён действительно ему верит. — Он сказал, что совершенно ничего не помнит с той ночи, — добавляет он малым позже. Чимин оживляется на глазах. — Чонгук тебе об этом рассказал? — Только то, что вовсе ничего не помнит. Я думаю, что есть третье лицо, виновное в произошедшем, потому что… я вообще-то мало что понимаю в ваших этих вампирских особенностях, но то, что рассказал мне ты, больше походит на отключение чувств. Чонгук не мог отказаться от своей человечности так просто. Просто потому, думает про себя Тэхён, что он так много лет живёт с болью в сердце от предательства любимого человека и терпит, когда может вот так просто отказаться от оков человеческих чувств и жить, не разрушаясь изнутри. — Думаешь, был ещё один вампир? — доходит до Чимина сразу же. И почему он не додумался об этом раньше? Ответ прост – в душе и перед глазами была совершенно иная картина. Та, которую сам себе когда-то влюблённый юноша надумал и отказываться не желал, зная, что именно она отчего-то верна. — Который точно был его старше, — кивает Тэхён, делая маленький глоток пива из полупустой бутылки в его руках. — Иначе внушить что-то двухсотлетнему не вышло бы. — И кому бы это надо было? — Этого мы не знаем, — тянет Ким, вновь выставляя указательный палец вперёд, а затем со вздохом стекает телом по мягкому дивану, чтобы полулечь и вытянуть ноги. — Поговори с ним, — просит он внезапно. — Ради самого же себя. Станет легче. — Ты психологом теперь ещё и заделался? — не упускает возможности прыснуть Чимин. Но от идеи не отказывается. — Издержки профессии, — вновь пожимает плечами детектив. — Я верю Чонгуку, Чимин. Попробуй поверить и ты. Моя чуйка подсказывает, что это действительно не его вина. Им управляли, как марионеткой. Это не его агрессия. Чимин на долгие пару минут задумывается над словами Тэхёна, находя их не такими уж наивными и глупыми. Быть может, в том, что произошло той ночью, есть иная причина, потому что из-за охватившей тогда паники и истерики, Пак совершенно выбросил из памяти тень, скрывшуюся за деревьями в чаще. И теперь мысли о том, что ему тогда из-за волнения не показалось, плотно засели в голову. Кому нужно было внушить Чонгуку отключить человечность и устроить хаос? Пак поворачивает голову и замечает Тэхёна уже мирно сопящим с приоткрытым ртом. Он нежно улыбается другу, поднимается на ноги и на руках относит его в спальню. Выходит обратно в гостиную, собирает бутылки и покидает квартиру через привычно открытый балкон. Сегодня и Чимин спал без задних ног.

***

Намджун никогда не считал себя особенным. Сколько себя помнит. Родился в глухой деревне ещё на задворках тысяча шестисотых годов. Рос мальчиком любознательным: любил проводить время в семинариях, таскать у соседской пары пожилых уже людей книги, развивая кругозор, а вечерами родителям помогал с хозяйством, загоняя скот по сарайкам и кормя гусей, от которых бегал частенько. Потом уже всё своё время он отдавал новорождённому брату, которого любил и любит до сих пор всей своей душой, гуляя с ним в полях, собирая ягоды и обучая всему тому, что знал сам. Потом лишился семьи, оставшись сиротой. Только маленький Сокджин не давал ему впасть в отчаяние: смешил старшего, обнимал, когда видел, как брату было нелегко, кормил его с ложки овсяной кашей – тоже, чтобы развеселить, – и целовал своими губками-бантиками в лоб, обещая, что никогда его не бросит, потому что: «Как можно оставить любимого братика на съедение миру?». А там словно чёрная полоса захлестнула: как сейчас он помнит ужаснейший пожар в родной деревне, где огонь охватил каждый миллиметр просторных полей, умопомрачительные крики соседей, бегающих с вилами и горящими факелами, потому что только тогда это могло хоть как-то спасти от них – вампиров – напавших ради утоления жажды крови. Помнил, как держал на руках Сокджина, не зная, что делать и куда бежать. Кое-как воспалённым мозгом из-за страха додумался спрятать ребёнка в старой церкви у подножия их поселения, а сам пошёл с такими же отчаянными жителями на войну с детьми Преисподней, которая в один прекрасный момент – уже после полудня – оказалась проигранной. Убитый Намджун лежал посреди загона для скота. Очнулся ближе к ночи, не понимая, что в конце концов произошло. Бродил тенью с ломотой во всём теле по сгоревшим дотла полям, пока в носу свербело от яркого аромата крови, и дёсны болели. Бродил долго, пытаясь найти хоть одну живую душу, чтобы спросить, разузнать. Нашёл. Окровавленного с ног до головы дворового мальчишку, который уже из последних сил дышал и кашлял алыми сгустками. И в ту же секунду голодным зверем на него набросился, потому что проснувшаяся дикая сторона, которой доселе в нём никогда и не было, взяла вверх. Только к утру, сидя у тела убитого им же мальчика, он явно понял одно – обратился. Обратился в такую же тварь, с которыми до последнего своего писка сражался за целостность деревни. Сначала думал, что с ума сошёл, но каждый звук, даже самый отдалённый, казался чрезмерно громким; мелкие пылинки, кружащие в воздухе, были настолько чёткими, что простым человеческим взглядом не разглядеть ни в жизнь; а то, что расстояние от тела мальчишки до церкви он преодолел менее, чем за одну секунду, убедили окончательно. В первые минуты после осознания пришла мысль, что стоит покончить с собой, потому что сам себе был противен, сам себя ненавидел за то, каким отродьем стал, тем же исчадьем Ада, кошмаром, чудовищем, но услышав громкий детский плач за каменными стенами церкви, убить себя хотелось за глупость мысли. Там ведь его Сокджин, которого растить надо, воспитывать и кормить. А кому оставить малолетнего брата, если вся деревня сожжена дотла, последний выживший мальчишка убит его же руками, а до города ближайшего около сотни километров пешком по лесам? Да и как он мог вот так бессовестно бросить часть своего сердца, когда: «Как можно оставить любимого братика на съедение миру?». Не смог. Не смог и отказать уже взрослому Сокджину в его просьбе обратить его в вампира тоже, потому что младший не мог смириться с тем, что он постареет, умрёт в конце-концов, а Намджун так и останется один целую вечность. Они с Сокджином неразлучны и никогда не были. И как бы старшему Киму не было тяжело смотреть на то, как его любимый младший братик пьёт его же кровь из стакана, а потом мертвенно лежит на диване в спальне из-за того, что Намджун собственноручно свернул ему шею, но… спустя столько лет он о своих действиях не жалеет. Быть может, так действительно была предрешена судьбой их жизнь. И сейчас, сидя в гостиной «Кровавой луны», Намджун прокручивает все эти воспоминания вновь и вновь, пока в одной руке держит бокал с виски, а второй стучит по барной стойке, прикрыв глаза. — Вот ты где! — вдруг раздаётся за его спиной, но Ким не дёргается от испуга. Услышал ещё тогда, когда его брат вышел из своей комнаты, как всегда что-то напевая себе под нос. — Потерял? — Намджун ставит бокал на стойку и поворачивается в сторону Сокджина. — Вообще-то нет, — младший пожимает плечами. — У нас какой-то праздник? — выгибает он густую бровь, кивая головой на алкоголь. — Ты пьёшь посреди дня. — Как будто что-то мне от этого будет, — смеётся Намджун. Джин подходит к нему и молча делает глоток прямо из бокала брата. — Так какой повод? — морщится от горькости алкоголя Сокджин. Столько лет живёт на свете, но к крепким напиткам никак не привыкнет. Он больше по вину и шампанскому. — Вчера впервые за два месяца увидел, что Чимин вернулся домой с улыбкой, — не скрывает повода Намджун. — Он с начала всей этой кутерьмы с Юнги, Тэхёном-двойником и этим древним ходил как на иголках. — Поэтому ты светишься, как рождественская гирлянда? Не подколоть Сокджин просто не мог. У них с братом так всегда. Точнее Джин всегда найдёт повод поиздеваться, таков он есть, но Намджун никогда не жаловался. Он только натягивает скромную ухмылку, а после улыбается уголками губ. Действительно светился. И кто ему за это даст по лицу? — Чимин именно тот, кто заслуживает улыбки на своём лице, а не дёргающегося от стресса глаза, — Ким допивает остатки алкоголя в своём бокале и тянется за бутылкой, чтобы налить ещё. Конечно же, не забыв про второй бокал. Джин взглядом одним просит налить и ему. — Где-то глубоко в душе он всё ещё маленький ребёнок, который не знает, как ему жить. — Ему триста лет, — подтягивая к себе свой бокал, парирует Сокджин. — На ребёнка он уже не тянет. — Ты знаешь, о чём я говорю. — Знаю. Сокджин своим же словам кивает, делает маленький глоток виски, снова морщась, и присаживается на стул возле брата. На пару минут повисает молчание. Каждый думает о своём, пока Джин не поворачивается всем телом к Намджуну и смотрит слегка выжидающе, будто ждёт, когда его старший брат продолжит разговор, но тот и бровью не ведёт. Только снова прикладывается губами к бокалу и смотрит перед собой, чему-то слабо улыбаясь. — Когда ты перестанешь бегать от себя же? — задаёт вопрос напрямую Сокджин, выгибая бровь. Намджун пожимает плечами. — Я от себя не бегаю. — Ты бегаешь от Чимина, да. — И от него тоже, — настаивает он. — Ты такой недалёкий, — хихикает тихо младший. — Давно подзатыльников не получал? Сейчас отвешу, мало не покажется, — как ребёнок куксится Намджун. — И не угрожай мне, — Сокджин смеётся уже громче, но тут же снова становится серьёзным, поджимая губы. — Если не знать, то не видно, поверь. Но около сотни лет, Джун… Это даже смешно. — Смешно? — настало время выгибать бровь Намджуну. Старший поворачивается к Джину и смотрит искренне непонимающе. — Не вижу ничего смешного. Это… осторожность. — Осторожность, — пробует на вкус слово младший. — Теперь твоя трусость называется осторожностью? — Если тебе угодно, — Намджун отворачивается, в один глоток опустошает второй бокал и со звоном опускает его на барную стойку, прикусывая губу. — Он крайне ранимый. А я им слишком дорожу, чтобы в одно мгновение сломать. Я… боюсь даже представить, что может произойти. — Произойти что? — не понимает Сокджин. Ему это кажется глупостью. Он добрый, отзывчивый и приветливый, но по натуре своей прямолинейный и ужасно смелый. Ему сказать что-то в лицо незнакомому человеку проще, чем его старшему брату. — Чимин ранимый. И это правда. Но это не то, чего тебе стоит опасаться. Ты для него ближе всех. Намджун грустно усмехается. Он и правда для Чимина ближе всех. Ближе того же Тэхёна, за которым Пак ходит хвостиком и продыха не даёт, намереваясь уберечь от всего, что хоть как-то может ему навредить. Ким невольно вспоминает слова Джина, которые он произнёс, стоя с ним на балконе и наблюдая за тем, как обнимаются у старого кедра: «Ты больше, чем друг. Ты его воспитал. Дал крылья. Ты – ориентир». Намджун никогда не считал себя особенным. Но по воле случая стал особенным для одного заблудившегося в жизни Пак Чимина. Много ли это значит для каждого из них? Для Намджуна – да. Для Чимина? Он этого не знает. А так хочется хоть раз лично услышать это из его уст ласковым нежным голосом. — Ты безнадёжен, — раздаётся над ухом голос Сокджина. Намджун выныривает из своих мыслей и переводит на него задумчивый взгляд. — Я, может, для тебя по-прежнему ничего не смыслящий в жизни подросток, — именно так говорил Джун брату первые двадцать два года его жизни, — но послушай моего совета, братец: перестань. Чимин не глупый. И морально сильнее, чем тебе кажется. Джин в два глотка допивает остатки виски в своём бокале, бросая небрежное «гадость», и направляется к выходу из отеля. Только у самых дверей он останавливается, через плечо смотрит на задумавшегося брата и произносит тихо, зная, что его в любом случае слышат: — Хватит скрывать свои чувства к Чимину. Сам же страдаешь. И уходит. Намджун тяжело вздыхает, поглядывая на своё отражение в запотевшем стекле бокала, и усмехается. Страдает. Но будет скрывать, потому что так проще.

***

Когда рабочий день подходит к концу, на губы невольно просится улыбка. Только не в том случае, когда за пределами полицейского участка тебя ждёт опаснейшее существо в мире, двойником которого ты являешься; тысячелетний вампир, которого даже это опаснейшее существо в мире остерегается; тьма, поглощающая с каждым новым днём всё больше и больше; и фигура возле собственной машины, которую иногда хочется либо просто ударить, либо вообще стереть с лица земли. Тэхён застёгивает молнию на пуховике, потому что с приходом декабря пришли и неожиданные морозы, вытаскивает из кармана пачку сигарет, чиркая зажигалкой, и заранее готовится морально, когда видит у своего форда Чонгука, почти разлёгшегося на капоте. Вампир, завидев хозяина машины, выпрямляется и как всегда натягивает ухмылку, махая рукой. — Пятьсот лет, а ведёшь себя как влюблённая шестиклассница, поджидая свой предмет воздыхания везде, где только можно, — выдыхает дым Тэхён, останавливаясь напротив Чона. Тот сегодня в тёмно-серых джинсах, белом свитере и чёрном пальто нараспашку. Не слишком по-зимнему в минус девятнадцать, но хотя бы не в одной рубашке и брюках, что часто привлекает излишнее к ним внимание. — И Вам добрый вечер, детектив, — хмыкает Чонгук. — Может, я и есть влюблённая шестиклассница? Тэхёну хочется засмеяться. Или сбежать. Он ещё не решил. Если это шутка, то абсолютно не смешная. Если нет – ещё хуже. — Что ты опять здесь забыл? — игнорирует он слова Чонгука. Ради спокойствия своего же сердца. Оно и так неровно бьётся периодически, то ускоряясь до предела, то останавливаясь вовсе. И всё ещё страшно признавать, что виной этому именно Чонгук. Его исчерпывающая нежность, которая проявляется редко, но сметает на пути всё, что только попадается ей под ноги; и искренность, что тоже само по себе явление редкое, но выбивающее из груди весь кислород, которого и так рядом с ним у Тэхёна становится катастрофически мало. И его едкость – попытка не показывать себя той самой влюблённой шестиклассницей. Выходит, к слову, неплохо. Но стоит уймы утраченных безвозвратно нервных клеток. — Наверное, тебя, — пожимает плечами Чон и как ни в чём не бывало нагло забирает из рук Тэхёна сигарету. — В этом полицейском участке я знаю только одного детектива. Голоден? Ким моргает, снова не успевая за сменой настроения Чонгука. Хотя… как сказал сам Чимин: «Он же всегда со своей идиотской ухмылкой и юлит вечно». Иногда и сам Тэхён не может понять, издевается ли он или просто такой и есть. Детектив вздыхает, пряча руки в карманы пуховика, и ведёт глазами по пустой парковке. — Немного. На самом деле желудок противно урчит ещё с обеда, и перекусить времени не было, так что «немного» вовсе не то слово. — Я тоже. — Если ты собрался питаться моей кровью и приехал только за этим, то даже не мечтай, — сразу хмурится Тэхён, бросая слегка раздражённый взгляд в сторону вампира. — Как бы близки мы с тобой не были, но пары укусов кровососов в моей жизни мне хватило. Больше не хочу, спасибо. Чонгук усмехается, толкая язык за щеку, и исподлобья смотрит на Кима, облизывая губы. — Зря. Во время секса – очень классная практика. Знаешь, как обостряются чувства у обоих партнёров? Тэхён буквально давится воздухом. Он же… издевается? — Нет, серьёзно, — продолжает Чон с невозмутимым лицом, словно ничего такого и не сказал. — В процессе человек разгорячён, и его кровь достигает той самой температуры, когда её вкус становится невыносимо сладким и приятным. На языке тает как сахарная вата. А вампир может пустить по венам каплю яда – её достаточно, чтобы накрыла волна эйфории, похлеще, чем во время оргазма. Чонгук проводит рукой по волосам, небрежно укладывая их на один бок, и улыбается так привычно, с чёртовой ухмылкой, от которой уже кровь в венах закипает, и секс тут никакой и ни к чему, а затем улыбается так невинно, что становится не по себе в двойном размере. Сердце начинает в груди грохотать. — И к чему мне эта информация? — старается звучать он непринуждённо в тот момент, как сам сжимает в карманах ладони в кулаки. Невыносимо вот так издеваться. Он пусть и со стальной выдержкой и крепкими (уже давно нет) нервами, но такое по отношению к нему слишком… слишком. — Для общего развития. Мало ли, пригодится. Когда Тэхён окажется в родном морге полицейского участка, ему это уже точно не пригодится. Он выпускает воздух, накопившийся в груди (запасся им специально), сквозь сомкнутые губы и прикрывает глаза. Зачем он попросил Чонгука не делать вид, что ему на него, Тэхёна, всё равно? «Не позволяй мне думать, что тебе на меня плевать, когда каждое твоё слово и действие кричат об обратном». И чего он этим добивался? «Это ранит куда больше». Зато теперь доводит до желания убежать куда подальше. — Зачем ты так вырядился? — чтобы отвлечься от угнетающих мыслей, Тэхён шумно вдыхает воздух и смотрит куда угодно, но только не на Чонгука. — Вырядился? То ты жалуешься, что я привлекаю слишком много внимания, расхаживая зимой в одной рубашке, а теперь свитер и пальто – вырядился? — усмехается Чонгук. — Тебя не поймёшь. А тебя-то прям очень, думает Тэхён, слегка качая головой, чёртова открытая вверх ногами книга по квантовой физике на китайском языке. А он и физика – заклятые враги. — Так зачем тебе я? — Хочу прогуляться по парку. Сто лет там не был, — пожимает плечами Чонгук, не отрывая взгляда от Тэхёна, и на секунду задумывается. — Сто тридцать четыре, если быть точнее. Составишь мне компанию? И, на самом деле, Тэхёну бы отказаться. Их с Чонгуком встречи до этого момента по большей части обозначались тем, что «нужно», «для дела», а его приглашение прогуляться по парку, когда город совсем недавно опустился в вечернюю полудрёму, больше смахивает на свидание. Не «нужно», не «для дела», а просто потому что вот Чонгук приехал (так ещё и вырядился), ждал его и теперь стоит напротив, устремив нечитаемый взгляд. Нужно отказаться, но: — Да, — срывается с его губ быстрее, чем он успевает подумать. Потому что хочется. Тэхён давно никуда так просто не выбирался, пусть это всего лишь безлюдный вечерний парк, по алее которого они неспешно идут и коротко переговариваются о чём-то совершенно не важном. Последний раз, когда Ким покидал пределы своей квартирки или маршрута «дом-работа-«Кровавая луна»-дом», были «Красные огни». И это не то, чего порой не хватает загруженному тягостями жизни детективу. Даже тогда он был на «задании», заключающемся в поимке древнего вампира, которым оказался Чонгук, поймавший его самого (какая ирония), да к тому же спасший жизнь, убив вампира, присосавшегося в тёмном туалете клуба. И, если раньше детектив Ким Тэхён по выходным стабильно выбирался в бары, чтобы напиться, освежить голову и избавиться от напряжения сексом на одну ночь, то с тех пор, как его жизнь медленно, но верно перекочевала с грязно-серой (уж белой назвать язык не поворачивается) полосы на чёрную – ту, от которой за тысячи миль разит холодом и пробирающей до крупных мурашек тьмой, – он напрочь забыл о таком понятии, как «отдых». Он не может позволить себе отдохнуть, пока является двойником Дитя тьмы, который, не известно, жив ли вообще; пока где-то находится до скрипа зубов раздражающий одним своим надменным видом О Хан, не вызывающий ни единой капли доверия, потому что в его взгляде только лишь ненависть, адское пламя и жажда крови, от которых выворачивает наизнанку; пока его самые близкие люди могут оказаться в неминуемой опасности. Не может, но так чертовски хочет хоть на один вечер забыть о бесконечной с недавних пор нервотрёпке, и только поэтому продолжает идти вперёд по алее и слушать Чонгука, рассказывающего о чём-то, во что Тэхён даже не вникает. Он просто слушает Чонгука и дышит свежим морозным воздухом. — Так ты голоден? — вновь спрашивает Чон, а голос его звучит весьма отдалённо, поэтому Тэхён невольно останавливается и замечает, что сам он ушёл на пару метров дальше, нежели Чонгук. Тэхён подходит к нему и, на самом деле, так хочет просто пойти дальше, ещё немного послушать его, но ответить ему не дают: — Я слышу, как урчит твой желудок. И если ты скажешь «нет», я ни за что в это не поверю. И кто бы сомневался в том, что Чонгук слышит. Конечно. — Твоя взяла, — Тэхён закатывает глаза и складывает руки на груди. — И что ты предлагаешь? — Могу предложить ресторан. Здесь неподалёку есть один с прекрасной французской кухней. Или чуть дальше – итальянский, если ты вдруг соскучился по пасте, которую уплетал в Венеции, — звучит это так обыденно, если откинуть тот факт, что они стоят посреди парка в центре города, над ними звёздное мрачное небо, ото всюду доносится гул машин и шум огромных электрических рекламных баннеров, но Тэхён же знает: знает, что они посреди парка, в центре города, и здесь достаточно много действительно хороших ресторанов, по которым он не ходит за неимением денег, а только суммы, в виде зарплаты чуть больше прожиточного минимума по корейским меркам; знает, и, быть может, он бы и согласился, потому что «почему нет, если приглашают?», но он отрицательно мотает головой и хмыкает: — А можно не так пафосно? — и добавляет уже немного тише. — Тратить на меня деньги не обязательно. Я и так должен был сказать тебе «спасибо» за то, что ты практически оплатил моё пребывание в Венеции. Кстати, — вздыхает он, кусая губу, — спасибо. — Не за что, — пожимает плечами Чонгук. — Но давай ты не будешь думать о том, куда я трачу свои деньги. Ими я вполне могу распоряжаться сам. — Откуда они у тебя? — вырывается само собой. — А у тебя? — встречный вопрос. И да, Тэхён понимает, что таким идиотом он точно ещё не был. Но проблема в том, что за это время он не видел Чонгука занятым чем-то, что приносило бы доход. Несмотря на то, что он – древний вампир, который может получить всё, что захочет, просто одним внушением, Тэхён уверен, что Чонгук не такой. Хан – вполне возможно, тут бы он, не задумываясь, ответил. Но не Чонгук. — За пятьсот лет своей жизни я кем только не был, — начинает Чон, всё-таки продолжая идти дальше. Тэхён плетётся за ним. — Конюхом – подмастерьем у отца – до тех пор, пока он не умер от Испанки. Вообще, это было просто что-то вроде хобби, потому платил мне отец из своего кармана, а я лошадей любил безумно и не мог ему не помогать. Часто отказывался, когда только заходили разговоры об оплате моего непосредственного труда, но отец впихивал мне золотые чуть ли не силой, твердя, что «любой труд должен быть оплачен, даже если платит тебе родитель», — Чонгук говорит мягко и плавно, словно возвращается в те самые далёкие времена его жизни, и Тэхён это понимает по его тёплому, искрящемуся взгляду. Чонгук тогда был жив и счастлив, ещё не познав горечь влюблённости в «чудовище». — Параллельно я получал образование на дому. Моя мать была дворянкой, при дворе семьи которой отец и был конюхом – неравноправные отношения, если говорить проще, – и по этой причине у меня были только самые лучшие учителя по грамоте, письму и различным наукам. К восемнадцати годам, когда умерла и моя мать, не справившись с потерей отца, я решил уехать из родного уезда и отправиться в другую страну, чтобы получить образование механика. Калифорнийская Испания процветала, но мне всегда хотелось чего-то… нового, что ли… Я уплыл во Францию, благо семья матери смогла обеспечить мне такую прихоть. А там я уже совершенно отбился от родной страны, друзей и людей. Поступил в коллеж, вечерами подрабатывал то дворником, то уборщиком, а там, уже в коллеже, после года обучения, я познакомился с одним мужчиной, который был слишком увлечён искусством. И я увлёкся тоже. Слушал его рассказы, вместе с ним посещал выставки, которых тогда было ничтожно мало, но они были, и это уже было немалым прогрессом. Мужчина тот был статным, всегда ухоженный и в костюме, занимался малым предпринимательством, а с тем и меня туда приманил. Тогда я и начал работать его помощником с документарными делами, потому что в цифрах я разбираюсь прекрасно, и зарплата за труд у меня была уже гораздо приличнее и приятнее. Я проработал у него около пяти лет, за которые мы сдружились, и… не стану скрывать, потому что это всё же часть моей жизни, часто оказывались в одном ложе, — на этом моменте Чонгук прерывает свой рассказ, но только на пару секунд, потому что Тэхён удивлённо охает, а Чон пожимает плечами, мол, такова жизнь, что поделать, а затем снова продолжает: — В любом случае, я ему благодарен. Он многому меня научил за это время, и мы вместе занимались коллекционированием предметов искусства. К тому времени, я имел уже свой небольшой арсенал, приличную сумму на плечах, поэтому, после его смерти из-за сердечного приступа, я покинул Францию, оставив бизнес на его старшего сына, с которым мы были весьма дружны, и решил теперь покорить Италию. Сначала я полгода пробыл в Риме: продал пару предметов из своей коллекции, где познакомился с дамой, которая тоже была своего рода коллекционером. Мы с ней на этом и сошлись – стали вместе посещать выставки, аукционы, светские мероприятия, потому что она была женой губернатора, а я стал её протеже, и… когда через полгода я решил наведаться в Венецию… я встретил Давиана. Чонгук замолкает. Тэхён это даже не сразу замечает, потому что… заслушался. Заслушался, потому что Чонгук, из которого и слова о себе клешнями не вытянешь, сам, без наводящих вопросов и попыток вывести его на разговор, просто рассказывает историю своей жизни, и это Тэхёну кажется таким… необычным, что не замечает того, что он остановился, вновь, а Ким опять ушёл на пару шагов вперёд. Тэхён медленно оборачивается, замечая, что Чонгук стоит возле небольшого киоска с хот-догами, спрятав руки в карманы пальто, и слабо улыбается, рассматривая его издалека. — Хот-дог будешь? — спрашивает он, поворачиваясь лицом к киоску, и Тэхён, полностью погрузившись в свои мысли, запоздало кивает. Он подходит к Чонгуку тогда, когда продавец, вежливо улыбаясь и желая приятного аппетита, протягивает тому две порции, и улыбается, когда Чонгук отдаёт ему одну. Приятный аромат жареных сосисок только раззадоривает и без того острый голод; желудок снова призывно урчит; слюна во рту скапливается, поэтому Тэхён откусывает немного и прикрывает глаза от наслаждения. Заняв одну из скамеек, что стоит неподалёку, они берут десятиминутный перерыв на поздний ужин: точнее ест больше даже Тэхён, потому что он действительно мечтал хоть о противном сэндвиче, которые продают в их столовой, в то время как Чонгук смотрит на него исподлобья и ест свой хот-дог не спеша, просто наблюдая. Только когда Тэхён выбрасывает в близстоящую урну салфетку, которой вытер губы, Чонгук свой недоеденный хот-дог выбрасывает туда же и откидывается на спинку лавочки. А смотрит на Тэхёна. — Я утолил Ваш голод, детектив? — смеётся приглушённо Чонгук, когда Ким так же спиной опирается о лавочку и кладёт обе руки на живот. Теперь было бы неплохо поспать, потому что глаза уже слипаются, особенно после еды, но Тэхён только вскидывает бровь, выпячивая губы, и слегка качает головой. — Готовил бы ты, я бы сказал «да». А так… хот-дог был сытным. — Могу предложить сегодня вновь переночевать у меня, а утром ты получишь самый вкусный завтрак в постель в своей жизни, — спокойно изрекает Чонгук и опять улыбается так невинно, что мурашки по коже бегут. Тэхён не может сдержать ухмылки. — Что с тобой сегодня? — он поворачивает к Чонгуку голову и выдавливает кривую улыбку. — Зовёшь в рестораны, сам делишься историей своей жизни, а теперь ещё и завтрак обещаешь приготовить. Ты меня пугаешь. Смущаешь, на самом деле думает Тэхён. — Хорошее настроение. — Поэтому ты такой… добрый? — Я всегда был добрым, Тэхён. Чонгук запускает руку в волосы, что привычно волнистыми чёрными прядями обрамляют его лицо, и навязчивое желание так же запустить руку в его волосы обжигает грудную клетку. Тэхён ужасно хочет сделать то же самое. Он отвлекается от их разговора всего на секунду, пока всеми силами гонит из своей головы эту дурацкую мысль, и закрывает глаза, подставляя лицо мелким порывам холодного ветра. — Что изменилось? — спрашивает он, не открывая глаз. — В тот день, когда я встретил Давиана, то обрёк себя, потому что через три года, когда он молча исчез, забрав с собой мою жизнь, я превратился в чудовище. — Вампиры – не чудовища. Тэхён никогда в этом не сомневался. Даже тогда, когда читал сказки о них, где каждая была кошмарнее другой; тогда, когда впервые в своей жизни встретился с ними, по итогу обретя в их лице лучших друзей; тогда, когда видел, как те убивают, потому что как бы он не хотел в принципе об этом знать, но их сущность не перекроишь: кровь – их источник жизни, как пища для людей, а те ведь убивают животных, что для некоторых тоже своего рода считается неприемлемым деянием, так как те – тоже живые существа, неповинные в том, что ради чьей-то прихоти становятся лишь куском мяса, дарящим насыщение. Вампиры тоже люди, не стареющие, с небьющимся сердцем, но тоже живые, тоже чувствуют, тоже пытаются выживать, питаясь. Никто не в праве их в этом винить. Тэхён это прекрасно знает и понимает, и от своей точки зрения отказываться ни за что не собирается. Он открывает глаза, поворачивая голову к Чонгуку, а тот всё ещё смотрит на него, так открыто и честно, что снова становится не по себе, а затем только поджимает губы и опускает взгляд на свои руки, что безвольно свисают вниз меж разведённых коленей. — Не тогда, когда лишаются любой человеческой эмоции. — Я… знаю, — с тяжёлым вздохом произносит Тэхён, а глазами всё ещё смиряет профиль напротив. — Чимин рассказывал об этом. — Тогда мне нет смысла тебе объяснять. — Я и не прошу, — он пожимает плечами. — Я не очень силён в том, что касается обращения, но слышал, что можно сойти с ума и навсегда остаться той бездушной тварью, которой становишься из-за бессилия перед всей болью, которая охватывает и тело, и разум, и душу… Чонгук тихо хмыкает. Смотрит перед собой совершенно нечитаемо, задумавшись на долгую минуту, которая Тэхёну кажется невероятно долгой вечностью, а затем медленно поворачивается к нему всем телом и поднимает взгляд вдруг полный абсолютного бессилия и растерянности, прежде чем тихо произнести одними лишь губами: — Поэтому я пытаюсь спасти тебя. А в глазах такое яркое неозвученное: «От себя». Какой же он, чёрт возьми, глупый. — А если я не хочу, чтобы меня спасали? — так же тихо спрашивает Тэхён. — Если мне не нужно это спасение, потому что оно вряд ли уже поможет? И глазами так же ярко говорит, смотря точно в те, что напротив: «Не спасай меня от себя». — Тэхён… — Не надо решать за меня, — настойчиво просит он, двигаясь ближе. — Я не боюсь. «Я не боюсь». «Я верю. И это меня тревожит». «Почему?». «Ты сгоришь». — Я сгорю, — шепчет себе под нос Тэхён. Это не вопрос. Это то, что уже произошло, только в форме будущего времени. В настоящем Тэхён об этом категорически не хочет думать. — Сгоришь, — кивает ему Чонгук. — А я не могу позволить себе этого допустить. — Не бери на себя слишком много. Тебя это касаться не должно. Это ты себя убеждаешь, внутренний голос издевается, себя, Тэхён. — Не должно. Но ты ведь сам просил не позволять тебе думать, что мне на тебя всё равно. — Просил. — Так что изменилось? Что? То, что Тэхён, сам того не замечая, опускает взгляд на губы Чонгука, просто потому что нужно куда-то деть глаза, которые насквозь выжигаются теми, что напротив и точно смотрят на него. То, что Тэхён кусает свои, думая, что устал сам себе противоречить и выносить мозг, когда можно просто сделать то, что хотелось каждый раз, как только Чонгук касался его, поднимал его подбородок пальцами, вынуждая смотреть на себя. То, что в чёртовом кармане вибрирует мобильник, который бы по-хорошему сейчас выбросить нахрен, чтобы не раздражал, но ответить нужно, потому что звонит сержант, и это уже точно разрушает всю картину вечера. — Слушаю? — отворачиваясь от Чонгука вовсе, чтобы не издеваться над собой же, немного зло цедит Тэхён, доставая из того же кармана пуховика пачку сигарет. — Детектив Ким, в районе Мёндона массовое убийство. Ночной клуб, — строго оповещает сержант. — Блять. Сейчас буду. Тэхён раздражённо выпускает дым через ноздри и поворачивается к Чонгуку, шумно вздыхая. — Поехали. Поиграешь в детектива.

***

Смотреть на то, как близкий сердцу человек хромает, еле переставляя ноги, по твоей вине – как минимум, неприятно, как максимум – больно. Шисок, вышагивая вдоль своего дома под руку с Мелин – его женой, что-то ей рассказывает, отчего волчица тихо смеётся, помогая мужу держать равновесие, и это вожаку ужасно грызёт совесть. Хосок уже около получаса сидит возле одной из многочисленных сосен, просто потому что, несмотря на солнечную погоду, настроения абсолютно нет. Полночи он пытался оторваться от Юнги, заметившего его тогда, когда он злым настороженным взглядом прожигал Чеёна, лишь бы тот не натворил глупостей или не растерзал его на краю обрыва, а потом, без каких-либо сил завалился в кровать и не смог сомкнуть глаз. Назойливой мухой в мыслях был только он, и как бы Хосок ни пытался избавиться хотя бы от его присутствия в своей голове, не получалось ни черта. Он медленно поднимает голову, бездумным взглядом скользя по усыпанным снегом еловым ветвям, а затем встаёт на ноги и отряхивается, шумно вздыхая. Невольно Хосок снова смотрит на Шисока с Мелин и уверенной походкой направляется именно к ним. Совесть загрызла беспокойную душу, и извиниться – было его долгом. Хосок не имел право нападать на члена своей стаи из-за вампира. — Шисок! — зовёт он, когда между ним остаётся чуть больше пары метров. Волк медленно оборачивается на его голос, что-то быстро бросает Мелин, устремившей на вожака недовольный взгляд, и, когда та с тихим бурчанием себе под нос скрывается за дверью, Шисок присаживается на ступени, подзывая к себе Хосока рукой. Вожак подходит к нему, присаживаясь рядом, и долгую минуту смотрит перед собой, пытаясь подобрать слова. — Как ты себя чувствуешь? — всё же интересуется он, переводя взор на Шисока, в котором искреннее сожаление. — Жив, и на этом спасибо, — усмехается он, скромно посмеиваясь. — Думаю, ещё пару-тройку дней и буду снова готов сторожить ночами территорию. Мелин ежедневно поит меня какими-то мерзкими отварами, чтобы регенерация проходила быстрее. Шисок морщится, вспоминая то пойло на вкус, и Хосок не может сдержать улыбки. — Она меня теперь определённо ненавидит, — грустно усмехается Чон. — Ты ошибаешься, — мотает головой Шисок. — Она зла и встревожена тем, что произошло со мной, но… она не ненавидит тебя, — оборотень мельком бросает взгляд на дверь, ведущую в свой дом, куда пару минут назад ушла волчица, и тихо вздыхает. — Ты спас её от браконьеров четыре года назад и выделил врача, хотя она была чужаком. Принял в свою стаю, когда узнал, что всю её семью вырезали, дал ей кров и меня, — посмеивается Шисок, вспоминая, какие неловкие взгляды бросала на него Мелин, когда они только познакомились. — Она благодарна тебе и твоей великодушности. Так что даже не вздумай так думать! — Прости меня, — Хосок кладёт ладонь на плечо волка. — Я не должен был нападать на тебя, и уж тем более доводить до такого состояния. У меня всегда была и будет на первом месте безопасность стаи, но… — он поджимает губы и убирает руку от Шисока, упираясь локтями в колени, — в тот момент я не смог себя сдержать. Меня охватила дикая ярость, с которой совладать – выше моих сил. — Не волнуйся об этом. Ты поступил правильно – защитил своё, а от кого уже не имеет значения. Если бы ты напал на Мелин… — Шисок разводит руками в стороны, — прости, но я бы, не раздумывая, разорвал бы тебя в щепки. Хосок облегчённо выдыхает. Он тихо смеётся, а потом снова поворачивается к оборотню лицом, хмурясь. — Ты в курсе, что ты с вожаком разговариваешь? — он старается звучать серьёзно, но выходит чертовски плохо. Наверное, Шисок – единственный, кто имеет право разговаривать с вожаком стаи на равных. Он и братья Чон росли вместе, и с Хосоком они одного возраста, что тоже даёт совсем маленькую, но привилегию. — И что ты мне сделаешь? — в шутку бросает вызов Шисок, выпячивая грудь вперёд. Теперь слабым, но искренним смехом заливаются уже оба, понимая, что конфликт по большей части исчерпан, но первым замолкает Шисок и смотрит вдруг вперёд, задумчиво склонив голову. — Юнги симпатичный. Даже очень. Хосок удивлённо вскидывает бровь и смотрит в то же направление, куда и Шисок. Там, на небольшой поляне, Юнги бездумно наворачивает круги. Видимо, вышел подышать свежим воздухом. — Красивый, — с лёгкой ухмылкой отвечает Хосок. — Только характер… — Ну ишь чего захотел, — закатывает глаза Шисок. — У Мелин он тоже не сахар. — Она – оборотень. — А он – вампир. Будем дальше перекидываться очевидными фактами? Или всё дело в этой бессмысленной многолетней войне между детьми ночи и детьми Луны? Или тебя смущает тот факт, что он – парень, так ещё и мёртвый, и никакого потомства ты от него не дождёшься? — Ты можешь помолчать? — нервно фыркает Хосок. — Что за бред ты несёшь? — Тогда я всё ещё не понимаю, почему ты так из-за этого переживаешь. — Потому что это неправильно в принципе, — раздражается Чон. — Ты вообще знаешь, из-за чего началась война между оборотнями и вампирами? — Шисок поворачивается к вожаку всем телом и вскидывает бровь, изучающим взглядом сканируя его лицо. — Всё это началось более тысячи лет назад, истинная причина до сих пор неизвестна, а мы живём по старым устоям, как дикари. — Поверь, я и сам не понимаю, почему когда-то мирное сосуществование пошло по одному месту, но ты же не хуже меня знаешь, почему я остерегаюсь. — Потому что ты вожак, и это первостепенный пункт тысячелетнего закона, который ты должен соблюдать? — Не в этом дело... — Это из-за твоего отца? — ожидаемо спрашивает волк. Хосок медленно кивает. — Юнги совершенно не виноват в этом. Он вообще безобидный, как мне кажется. — Откуда ты можешь знать? — возмущается Чон. — Я же говорю, мне так кажется. Он даже не попытался дать мне отпор, когда я напал на него. Он просто лежал и смотрел на меня так испуганно, что, наверное, он умер бы быстрее от страха, чем от моих лап, — Хосок уже собирается вновь возмутиться, но Шисок не даёт ему этого сделать, продолжая: — Он тебе нравится, Хосок. Я по глазам твоим вижу. Хосок роняет голову на руки. Абсурд. Не может оборотню нравиться вампир. Это нарушает абсолютно все правила их мира, в котором давно установлены свои порядки, а нарушение их – ничто иное как откровенный протест. Возможно, даже что-то куда опаснее. Но с тем, чтобы поднять голову и вновь посмотреть на Юнги, который возится со снегом у порога их дома, Хосок противостоять не может. Смотрит и не может отвести взгляд, потому что завораживает. Юнги завораживает своей непосредственностью и наивностью, от которой что-то противно скребётся внутри, потому что нельзя так, априори невозможно волку стать парой бессмертного, но... — У меня волк внутри надрывно воет, когда он рядом, — признаётся Хосок. — Я стараюсь его унять, объяснить, что невозможно, а он меня не слушает. Он рычит на меня, скалится, просится к своему. Гляди, скоро лапки сложит у его ног и пускать слюну во сне будет. А я так не могу, Шисок. — А ты знаешь ведь, что человеческая сторона – это разум, а волк... — Сердце, — протяжно вздыхает вожак. — Чёртово сердце, которое тянется к нему. Глупости. Волк его глупый, идёт против правил. — Так, может... стоит прислушаться к зверю? — заговорщически тянет Шисок, поднимаясь на ноги и опираясь рукой о перила. — Он, сколько я тебя знаю, никогда так рьяно не рвался хоть к кому-то. Шисок коротко подмигивает, поднимаясь по ступеням на крыльцо, и останавливается в паре сантиметров от двери, вновь через плечо бросая взгляд на своего друга. — Может, пора наконец-то изменить эти грёбанные древние законы и создать свои? Может. Может и «может».