Afterlife madness

У Юнги ужасно трясутся руки, и совладать с собой совершенно не получается. На пустыре царит мрак, его уже не освещают блики луны, что спрятались за внезапно явившимися облаками-тучами; в ушах стоит гулкий шум – будь Мин жив, то непременно бы сказал, что это сердце его стучит настолько быстро и громко, что их закладывает, – а температура будто опустилась градусов на двадцать ниже. Лёгкие стынут до жжения, и дышать невозможно; онемели пальцы, губы словно покрыты льдом – вымолвить слово не получается. И совершенно плевать, что градусов Цельсия для Юнги теперь не существует. Он еле сдерживает слёзы ужаса, когда до тонкого слуха доносится жалобный скулёж Чеёна возле его ног, а оледеневшие пальцы проходятся по холодной шерсти, собирая с её слипшихся клочков кровавые сгустки. Насколько же сильно ранен оборотень, что даже не пытается агрессировать в сторону своего извечного предмета недовольства, а блёклыми рыжими глазами просит у него помощи, превозмогая собственную гордость? Юнги не слышит себя – кажется, оглох, – раскрывает рот слишком широко, чтобы обжечь вновь лёгкие морозным ноябрьским воздухом и закричать, что есть мочи: — Шисок! Сюда! Чеён, услышав на грани сознания знакомое имя, пытается поднять голову, удостовериться, что ему не чудится, но сил не хватает: он роняет её обратно, а Юнги вовремя успевает подставить руку, чтобы уберечь от лишних, случайных травм. Судя по прикрывающимся постепенно глазам волка, он настрадался достаточно. Шисок останавливается возле них, чуть ли не рассекая почву, усыпанную снегом, надвое острыми когтями. Обескураженным взглядом водит по оборотню перед собой, коротко смотрит на Юнги и снова на сжавшегося в клубок от холода Чеёна. Видимо, от упадка сил организм перестал поддерживать привычное телу тепло, отдавая все свои резервы на регенерацию. — Твою мать, это Чеён? — испуганно шепчет Шисок, оказавшись перед вампиром уже в облике человека, и падает перед волком на колени, мягко касаясь его шерсти на холке, чтобы случайно не навредить ещё больше. — Чёрт, всё очень хреново! Шисок продолжает водить ладонью по окровавленному покрову, собирая те же сгустки крови, что недавно нащупал на своих пальцах Юнги, приподнимает голову Чеёна, пробегается красными от холодного ветра глазами по всему телу, проверяя на наличие каких-то серьёзных травм, и поднимается обратно на ноги, шумно выдыхая. — Нужно дотащить его домой, — встревоженно осматривается по сторонам оборотень, опуская взгляд на замершего перед Чеёном Юнги. — Только крайне аккуратно. На вид он более-менее цел, никаких открытых переломов или глубоких ран, но это только навскидку. За шерстью я не могу узреть всего, нужно, чтобы он вернулся в человеческое обличие. Только для этого ему необходимо хоть немного восстановиться – он сильно истощён. — И как мы его вдвоём дотащим? — выпрямляется вампир, кусая от напряжения губу. — Ты в обличии человека не можешь идти так быстро, а волком не сможешь его удержать. Да и времени потеряем много, если пойдём пешком, — он старается рассуждать логично, не поддаваться жуткой панике, когда на самом деле тревожно настолько, что тело становится каменным изваянием. Юнги тяжело удержать себя сейчас в руках, но на счету каждая минута. Он себя корить будет, если не успеет спасти Чеёна. — Я… — его вдруг озаряет не совсем лишённая здравомыслия идея. — Я могу взять его на руки, думаю, у меня вполне хватит сил дотащить его до поселения. С моей-то скоростью… это выйдет относительно быстро. Он должен спасти Чеёна. Ради Хосока. Адреналин нещадно бьёт по венам, разгоняя застывшую кровь (или так только кажется?), звона в ушах уже не наблюдается, но дышать по-прежнему тяжело. Юнги бегло озирается по сторонам, вслушиваясь в каждый посторонний шорох, чтобы удостовериться, что четвёртого лишнего здесь не присутствует, улавливает, как неистово колотится в груди сердце Шисока и пугающе медленно отзывается сердце Чеёна, опять опускается перед раненным оборотнем на колени и поднимает голову в сторону второго волка. — Помоги мне взять его на руки, — торопливо просит он, снова аккуратно поднимая голову младшего Чона. Шисок перемещается к задним лапам Чеёна, приподнимает таз, протискивая руку чуть дальше, чтобы удобнее перехватить его в районе живота, а Юнги, стараясь сильно не давить, берёт его под грудной клеткой. Выходит совсем не так, как он представлял себе – Чеён оказался куда массивнее и тяжелее, – но времени оставалось не так уж и много. Оборотень, трепетно уложенный на его руках поперёк, перестал даже скулить от боли, провалился в бессознательность, потому что голова его безвольно повисла, а глаза были закрыты, и только слабое биение сердца в груди давало надежду на спасение. Трепаться тоже было уже некогда. Юнги только услышал последнюю фразу Шисока о том, что он здесь быстро осмотрится и сразу же рванёт назад, чтобы не стать ещё одной жертвой, и, превозмогая ощутимую тяжесть (и это с учётом его далеко не человеческих способностей), скрылся с места, будто растворяясь в воздухе. За сколько он добрался от пустыря до поселения назад – неизвестно. По ощущениям Юнги, прошло не больше двух минут, но и они могли стать роковыми, поэтому, убедившись, что волчье сердце всё ещё подаёт жалкие признаки жизни, он укладывает Чеёна на снежное покрывало возле крыльца их дома и чуть не сносит вазу с тумбы в прихожей, когда пробегает мимо в сторону гостиной, где на диване по-прежнему сидит Хосок, листая дряхлые страницы древних книг одну за одной. Хотелось бы разозлиться – у Юнги есть на это повод, и злость эта по большей части была направлена на него же самого: он несколько дней предчувствовал, что грянет что-то ужасное, не находил себе места, метался из стороны в сторону. Территория, ещё недавно бывшая уголком безопасности, стала эпицентром крови и мучений. Так почему ему и в голову не пришло, что Чеён, сбежавший, как выразился Хосок, «поистерить», может оказаться следующим? Юнги злился на себя, злился и на Хосока за его беспечность в отношении родного брата, злился на неизвестного вампира, злился на всех вокруг. Даже на Шисока, оставшегося на пустыре. У него ураган эмоций, они перемежаются, создавая одну огромную вспышку, и в тот момент, когда Мин поднимает огромные глаза, не зная, как преподнести всю информацию, не сорвавшись на дикий рёв, Хосок смотрит на него в ответ, задержав дыхание. Чувствует. — Что случилось? — откладывает он книгу в сторону, поднимаясь на ноги. Делает совсем крошечный шаг в сторону замершего Юнги, встревоженным таким невероятным всплеском неконтролируемого исступления взглядом бегая по его побледневшему на пару тонов лицу. У Юнги еле получается с собой совладать – озвучивает одно-единственное имя его брата дрожащим хриплым голосом, и Хосок срывается с места, выбегая на крыльцо. За ним спешит и Юнги, останавливаясь на ступенях, когда видит возле бессознательного тела Чеёна (Мин слышит, что его сердце по-прежнему бьётся, только ещё медленнее, чем прежде – почти останавливается) Шисока, мягко поглаживающего его по голове. Вожак чуть не спотыкается на ровном месте, присаживается возле своего друга, болезненным взглядом изучая окровавленного брата, что-то рычит Шисоку прямо в лицо – Юнги из-за шума в ушах не слышит, – а затем возвращает взгляд на Мина. Гневный, умалишённый, расстроенный, с тонной бессилия и страха. В его зрачках застывает вопиющий ужас, стоит блеску слёз мелькнуть под светом фонарей, и Юнги молча ретируется обратно в дом. Этот взгляд – приказ не лезть. Им его Хосок одаривал не раз, когда был недоволен его поведением, поэтому и спорить не было желания. Могло бы быть и хуже – Юнги хотелось просто предотвратить цунами. Хоть кто-то же должен оставаться с трезвым рассудком в такой тёмный час? По привычке скрываться в комнате было самым тягостным временем за весь день. Неизвестность рождает лишь ещё больший страх, у Юнги разрывается грудная клетка – он исходил небольшую комнатку вдоль и поперёк, выглядывал в окно, за которым кроме домиков и темени леса ничего и нет, метался от двери до кровати с мыслью спуститься, найти, быть рядом – Мин за своим бесконечным градом эмоций не может выявить, какие из них принадлежат Хосоку, но ему было достаточно одного только взгляда у крыльца, чтобы удостовериться, что ему гораздо хуже. Юнги безумно хочет быть с ним прямо сейчас. Прошло не менее двух часов, прежде чем Мин уселся на кровать, обессиленно уронив руки на колени. Дрожь ещё не прошла, пальцы мелко трясутся, и их приходится спрятать в кулаки. Прятать не от кого, но Юнги себя чувствует неуютно. Кажется, у него даже разболелась голова и глаза режет, но это не более, чем прекрасное самовнушение. Он пустым взглядом смотрит перед собой, точно на шкаф, со слегка приоткрытыми дверцами, и его от созерцания пустоты на деревянных полках отвлекает противный скрип.

Ruelle & Zayde Wolf – Walk through the fire

Юнги переводит взгляд на дверь, которую, оказывается, даже не закрыл за собой, когда в растерянных чувствах большими шагами спрятался здесь ото всех, и не верит своим глазам, промаргиваясь несколько раз, чтобы убедиться, что не бредит: на пороге его комнаты в волчьем обличие стоит Хосок. Юнги толком и понять ничего не успевает, когда оборотень, еле передвигая лапами, подходит к кровати и взбирается на неё, занимая почти всё пространство. Калачиком сворачивается у его ног и мокрым носом тычется в холодную бледную лодыжку, словно потерявшийся щенок, нашедший, наконец, своего хозяина. У Юнги даже дышать в этот момент не получается. Он и шевелиться боится. Волчий вес давит на ступни, шерсть щекочет кожу, и только сейчас вампир замечает, что привычный гелиодор волчьих глаз потух. Нет привычного блеска. Ни одной единой эмоции. В голове ни черта не укладывается. Такое вожак стаи вытворяет впервые. Сам, в истинной форме, без обычных претензий или недовольств, просто молча ластится к нему, продолжая мокрым носом водить по ледяной коже. Безумие. Но когда Чон поднимает голову, которую уложил на свои лапы, и больным, уставшим взглядом устремляется точно в глаза Мину, у того сводит душу. Хосок разбит. Это первое, что он понимает, потому что чувствует. Чувствует, как его волк, о котором тот рассказал ещё в ночь после убийства троих членов стаи, дико ревёт глубоко внутри, как бьёт лапами по земле, как скулит долго и протяжно. От боли. От страха. От неизвестности будущего и что делать дальше. Юнги воет вместе с ним. — Ты не можешь так поступать со мной, — тихо шепчет Мин, поглядывая на примостившийся ком шерсти на его ногах. — Я ведь всё чувствую, Хосок. Он это говорит из раза в раз. Повторяет, то ли для того, чтобы дать понять волку, что его душевные терзания не только его – их, что он готов делить их на двоих, чтобы ему одному не было так отвратительно гнусно, то ли, чтобы наконец-то уверить в этом самого себя. Прошло столько времени, а Юнги всё привыкнуть не может к тому, что каждое его чувство – чувство его вожака. Оборотень тихо фырчит. — Мне тоже больно, — продолжает Мин. — Но Чеён ведь та ещё заноза в заднице. Он так просто не оставит нас. Хосок на такое заявление, сказанное, чтобы приободрить, клыками царапает кожу на ноге вампира, тихо порыкивая. Оно ему не нравится. Юнги от лёгкого жжения морщится. — Прости, я… не хотел. Только самую малость поднять настроение, потому что резь в груди от острых пил, которыми волк сам себя кормит, чтобы те уняли беспокойного зверя, становится тяжело терпеть. Юнги тихо вздыхает, когда в воздухе повисает неловкое молчание, вытаскивает свои ноги из-под Хосока, на что волк поднимается на лапы и смотрит настороженно, но тут же выпрямляется обратно, спускаясь чуть вниз, чтобы спина упиралась в подушки, а не деревянный выступ кровати сверху, и свою ладонь укладывает себе на бёдра. Хосок без лишних колебаний поднимается чуть выше, кладёт сначала лапы на чужие тонкие ноги в домашних штанах, а затем на лапы кладёт голову, поднимая взгляд на новорождённого. А в потухших глазах столько благодарности, что у Юнги невольно щемит в груди. Мин улыбается по-доброму, дёснево, как всегда, искренне и чисто, когда впервые в своей жизни пальцами касается шерсти на голове волка между ушками и сам чуть ли не блаженно урчит, когда шелковистый чёрный мех полностью поглощает в себя ладонь и дарит такой покой, от которого легче становится обоим. Юнги неспешно перебирает шерсть, чешет за ушком, как когда-то делал в детстве деревенской дворняжке, жившей у дома его бабушки и дедушки, и гладит, и гладит, и гладит. Хосок и не думает ему сопротивляться, потому что хорошо очень. Он только тычется носом вампиру в бедро и совсем тихо порыкивает, но не со злобой, а будто с наслаждением. И если бы Юнги краснел, то непременно бы покрылся алым с ног до головы. Всегда суровый, холодный и рассудительный, держащий под контролем целую стаю, принимающий серьёзные решения вожак проявляет свою слабость перед ним, новорождённым молодым вампиром, которого привязал к себе совершенно случайным образом. Хосок показывает себя настоящего именно Юнги. Волк трётся головой о бёдра, тихонько скулит, когтями мягко царапая кожу через домашние штаны, испачканные в крови Чеёна, выпрашивает ласку, которую Юнги ему безоговорочно дарит, поглаживая по мягкой шерсти с головы до основания хвоста, и тихонько посапывает, прикрыв глаза. От этого становится уютно. Пылает всё внутри, просится вырваться наружу, но теперь уже не ураганом боли, страха, непонимания, отрицания, слёз и злости, а нежности, тепла, невысказанных чувств и целого потока слов. Вместо них – трепет от мягкости шерсти, тяжести на бёдрах, и умеренного сердцебиения, которое точно сейчас делится на двоих в полумраке комнаты. Юнги прямо сейчас оживает. Ему самому становится невыносимо тепло. Он сидит так около получаса, вслушиваясь в лёгкое дыхание волка на своих ногах, гладит по голове, не забывая касаться местечек за ушами, смотрит на спящего Хосока откровенно любовно, не веря в то, что он чувствует щемящее в груди чувство ненавязчивой влюблённости, и прямо сейчас понимает – его сердце выбрало оборотня в ответ. Эти мысли сходят до него словно озарение, и Мин вовсе не прочь им поддаться прямо сейчас. Сейчас это ничто иное, как истинный путь. Выбор, который точно не станет яблоком раздора среди волков и вампиров. Во всём мире или конкретно только в их скромных семьях – стае и обитателях «Кровавой луны» – неважно. В эту самую минуту уже ничто не имеет значения. Только они, скрывшиеся в своём маленьком мирке вдвоём. Юнги аккуратно убирает со своих бёдер голову Хосока, освобождая себе немного места и встаёт с нагретой волчьим телом постели, подходя к окну. Умиротворение даёт самую малость отдохнуть от жутких переживаний, но знать, как себя чувствует Чеён и жив ли он вообще жизненно необходимо. Он решает оставить оборотня в своей комнате, пока тот, похоже, не собирается даже просыпаться, и на цыпочках, словно крадётся, подходит к двери. Та всё так же не закрыта, поэтому и скрипа не будет при её открытии, но стоит Юнги шагнуть за порог, он слышит шорох со стороны кровати и тихий, сонный голос Хосока: — Не уходи. Мин оборачивается, встречаясь с тёплым взором волка, обращённого уже в человека, и со вздохом медленно ступает обратно. Присаживается на край постели и упирается руками в простыни. — Я хотел узнать, как там Чеён, — вполголоса отвечает вампир. — Он… он ведь жив? Хосок присаживается рядом с ним, опуская голову. — Пока да, — невесело усмехается оборотень. — Мы с Шисоком отволокли его к Мелин – его жене, она у нас что-то вроде местного лекаря. Раны обработали, перевязали, Мелин приготовила отвар для ускорения регенерации, но нужно ждать, когда он сможет принять обратно облик человека. По-другому каких-то ещё ранений мы не заметим – шерсти слишком много. Повисает неловкая тишина. Будто недосказанность давит на плечи. Юнги поворачивает голову в сторону Хосока и берёт его за руку, поглаживая большим пальцем тёплые костяшки. — Знаешь, — всё-таки продолжает Чон, возвращая голову в прежнее положение, но взглядом упираясь в тот же шкаф, в пустые деревянные полки. — С рождения волки одной семьи связаны между собой. Это может прозвучать немного странно, но представь что-то вроде золотых нитей, натянутых между членами одной семьи. Их, естественно никто не видит. Их и не существует в принципе, но это именно что-то вроде этих нитей. Это больше связь душ… Объяснить сложно. И… когда я смотрел на то, как Мелин обрабатывала раны Чеёна, я чувствовал, как эта самая нить медленно гаснет, — отводит взгляд в сторону Хосок, поджимая губы. — Я чертовски испугался, что в эту минуту мог потерять родного брата. И в этот же момент воспылал к себе такой ненавистью за то, что позволил Чеёну необдуманно сбежать, когда мы ещё не разобрались с тем ублюдком… Юнги пропускает слабую усмешку: он злился пару часов назад точно из-за этого же. Но все колкости или язвительность приходится оставить в стороне – сейчас не до неё. Мин сжимает в своей руке ладонь Хосока сильнее, заставляя посмотреть на себя и вымученно улыбается, засматриваясь в тёмную радужку карих глаз, подсвечиваемую фонарём со стороны окна – свет падает точно на них. — Чеён не настолько слаб, насколько ты думаешь. Он непременно потреплет нам ещё всем нервы, когда через пару дней будет бегать и метать в меня яростные взгляды. — Он для меня всегда останется ещё неокрепшим маленьким волчонком, бегающим за мной по пятам. — И это совершенно нормально, — кивает вампир. Он отпускает руку Хосока, поднимается с постели и подходит к окну, снова вглядываясь в темень здешних лесов. Вспоминает мельком своих родителей и скандалы, происходившие в последние дни его человеческой жизни, когда Юнги, оскалившись, кричал, что он давно уже не ребёнок, взрослый, самостоятельный человек и сможет разобраться со своей никчёмной жизнью без посторонних вмешательств. Справится и без наставлений семьи, что с застывшими на глазах слезами смотрели на него и тряслись от страха за своё чадо. Это было ведь совершенно нормальным. Переживания за ребёнка, сколько бы ему не было лет. Юнги тогда не понимал – чего уж ему двадцатичетырёхлетнему парню с начинающимся алкоголизмом, беспорядочными связями и лёгкой наркотической зависимостью. И, возможно, его обращение – перерождение, – стало просто новым шансом на жизнь. Иную, со светлыми оттенками, где он сможет исправить свои самые грубые ошибки. Стать счастливым. Юнги мелко вздрагивает, когда на его талию ложатся тёплые ладони, а чужой подбородок невесомо давит на плечо. Он на секунду перестаёт дышать, стоит Хосоку за его спиной выдохнуть ему горячо в шею, и медленно разворачивается в его руках. Встречается с его нежным, благодарным взглядом и прерывисто дышит. Хосок впервые близко к нему настолько. — Спасибо, что спас его вовремя, — шепчет он ему почти в губы, потому что расстояние между их лицами почти минимальное, и поднимает одну руку с талии вверх, на его затылок, мягко перебирая пальцами тёмные пряди волос. — Какие бы у нас ни были с ним отношения, я просто не посмел бы оставить его там, истекающим кровью, — шепчет в ответ Юнги. У него от переизбытка чувств точно приливает кровь к щекам. — Я уже говорил, что никто не достоин смерти. Точно не Чеён. — Он будет тебе благодарен, — кивает своим же словам Хосок. — Даже больше, чем я сейчас. — Искренне в это верю. Если не попытается вновь включить свой противный характер и сказать, что будь он в более приемлемом виде, то точно бы не принял помощь от вампира. — Он может, — оборотень тихо хмыкает. Перемещает руку с затылка на щёку Юнги и большим пальцем гладит мягкую фарфоровую кожу. — Но я ему не позволю. У него должна быть совесть. Хоть немного. Приходится гулко сглотнуть, когда Мин решается на несвойственный ему прежде поступок и поднимает руки, укладывая слегка подрагивающие ладони Хосоку на плечи, заглядывая в глаза. — Я мог бы тоже повредничать, но кто-то из нас должен быть взрослее, — тихо посмеивается он, встречая слабую улыбку в ответ. — В своей прошлой жизни я такого точно не произнёс бы, но с перерождением кое-что осознал: второго шанса тебе может и не представиться. Может, я и продолжал бы жить свою никчёмную человеческую жизнь, разрушая себя с каждым днём всё больше и больше, пока не умер бы в конце концов либо от алкоголизма, либо… от чего похуже, — раскрывать все карты своего прошлого бытия Юнги не спешит. Не хочет казаться в глазах Хосока отбросом общества, а он о себе прошлом именно так и думает в настоящее время. Стыдно. — Мне повезло, что меня обратили. Поначалу я считал это проклятьем, но теперь… наверное, это подарок судьбы. Иначе бы… — Мин отводит взгляд в сторону, за спину оборотня, и прикрывает глаза, набирая в лёгкие побольше воздуха. — Я бы не встретил тебя. Никого из вас, кого имею возле себя. И я действительно благодарен тому вампиру, что обратил меня, лишив жизни, но подарив тем самым людей, что делают меня счастливым с каждым днём всё больше и больше. Несмотря на все преграды. Хосок ловит его подбородок пальцами, поворачивая голову в свою сторону, чтобы Юнги вновь взглянул на него, а не за спину, и прижимается своим лбом к его, соединяя дыхания в единое, разделённое на двоих. Шепчет сокровенно, касаясь носом носа: — Я не знаю, что бы делал, если бы у меня не было тебя. Юнги чувствует, как в груди от одной фразы разгорается пламя, поднимается выше в лёгкие, спирая дыхание, доходит до гортани, обжигает, задерживается в голове, являя самое искреннее на данный момент желание, поэтому он первым подаётся немного вперёд, накрывая губы Хосока своими. Они мягкие, тёплые, с привкусом полюбившегося сердцу аромата хвои и кедра, перебирают его собственные, касаются ласково, передавая в поцелуе все самые светлые чувства, что таятся у Хосока внутри, пока его ладони невесомо гуляют по холодным щекам. Летящее чувство накрывает волной, и останавливаться никто не собирается. Юнги неосознанно первым углубляет поцелуй, но не пошло, без скрытого подтекста, а чтобы объяснить, что вот он – рядом, обнимает его крепко за шею, прижимается грудью к той, где под рёбрами чуть быстрее обычного бьётся сердце, словно рвётся наружу, ближе к своему обладателю – Хосок ведь сказал, что его волк, его сердце выбрали именно новорождённого вампира, – а в солнечном сплетении совсем немного взрываются фейерверки. Не громоздкие петарды, а маленькие вспышки, но именно они дарят небывалое чувство удовлетворённости, когда Юнги первым отстраняется и роняет голову оборотню на плечо, улыбаясь донельзя счастливо и влюблённо. Хосок размещает свои руки на его спине, поглаживая, и громко дышит. Или так кажется Юнги из-за отличного слуха и дыхания точно над ухом? — Похоже, — задушено начинает Мин, шепча Хосоку в шею, — моё сердце всё-таки выбрало тебя. — Тогда вдвоём мы точно справимся со всем.

***

В руке – кухонный нож, на столе – свежий хлеб, а у Тэхёна мысли идут совершенно в другое русло. Он проснулся этим утром первым. Выбрался из объятий Чонгука, крепких и охлаждающих, потому что отчего-то под утро ему стало жарковато; замотавшись в одеяло и оставив Чона дальше спать на кровати абсолютно обнажённым, бесстыдно рассматривал его около пяти минут, любуясь красивым телом; вышел на веранду, чтобы по привычке выкурить первую утреннюю сигарету, поймав лёгкое головокружение от едкого дыма, а затем, вернув одеяло на место – просто бросив его к ногам Чонгука, – отправился в душ. Позаимствовал одежду, решив, что вряд ли на него из-за этого разозлятся, и спустился на кухню приготовить завтрак. А теперь вот стоит с ножом, пялясь на серебряное остриё, и не может даже сдвинуться с места, чтобы нарезать чёртов хлеб. Порезать хочется себя. Это не приступ, причинить себе вред – такими Тэхён никогда в своей жизни не страдал и даже не размышлял за все свои двадцать семь лет о подобном, – но проверить теорию о его неожиданно появившейся быстрой регенерации очень хочется. Тэхён набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы хоть немного успокоиться, и подносит лезвие к ладони, прицеливаясь. Страшно, на самом деле; он совершенно не уверен, что это была, так называемая, «разовая акция», руки слегка трясутся от волнения и, кажется, даже голова начинает кружиться, когда он совсем слабо надавливает остриём на кожу, ощущая слабую пульсацию. Идея бредовая, но упорство Тэхёна не даёт ему остановиться. Он сильно рискует, пусть и не режет себе вены или горло, потому что огромная вероятность того, что рана не заживёт за пару секунд и Чонгук прилетит из спальни на запах крови с целью свернуть ему голову за такие выкрутасы, всё ещё присутствует. Но он давит и давит. Такой способ разрезать себе руку самый мучительный: остриё входит в кожу чертовски медленно, Тэхён чувствует, как разрываются ткани, и терпеть такую пытку не выходит. Он зажмуривается, отнимает лезвие от ладони, выдыхает шумно, облизывая пересохшие от волнения губы и одним резким рывком разрезает руку, сразу же сжимая рукоять ножа и сжимая травмированную ладонь в кулак. Отвратительная пульсация и жжение разливается по всему телу, из кулака сочится кровь, окрашивая свежий мякиш белого хлеба в алые оттенки, и прерывистым дыханием он старается облегчить боль. Тэхён поднимает веки, встречая перед глазами блики, и опускает взгляд на свои руки. Они всё ещё трясутся, сердце в груди бьётся как заведённое, мысли не могут сформироваться в единый клубок. Он старается дышать уже более размеренно, впуская и выпуская из лёгких кислород плавно, но когда его грубо хватают за запястье руки, в которой зажат нож, Тэхён непроизвольно разжимает кулак, поднимая глаза на взбешённого перед его лицом Чонгука. Тот ударом ладони по его руке выбивает это своеобразное орудие убийства и рычит в лицо, пыша гневом: — Ты в отряд самоубийц записался?! Тэхён словно только сейчас приходит в себя, пребывая до этого в каком-то небытие, словно ему затуманили рассудок – а может это снова проделки Давиана, – и раскрывает рот, сжимая и разжимая кулак с порезанной ладонью. Чонгук хватает его за вторую руку, давит на запястье заставляя разжать пальцы, смотрит на кровь, расплывшуюся по всей ладони и даже добравшуюся до сжимаемого запястья, поднимает яростный алый взгляд на побледневшее от страха лицо Кима и включает воду в мойке, силой засовывая руку под холодную струю, начиная своими пальцами оттирать кровавые реки. — Что ты, твою мать, только что сделал?! — скалится Чонгук, надавливая на ладонь сильнее. — Проверял, — хрипит загнанно Тэхён. Почему-то Чон в ярости наводит на него лёгкий страх. — Что? — выключает воду Чонгук, протягивая кухонное полотенце. Тэхён вытирает им обе руки и первым же делом смотрит на порезанную руку, широко раскрывая глаза. На ней ни следа. Он неверяще промаргивается, трёт место рассечения кожи большим пальцем, проверяя, не сошёл ли он часом с ума, но иллюзия чистой кожи не пропадает, поэтому он подносит ладонь к лицу Чона, демонстрируя то, в чём только что убедился. — Вот это, — произносит он удивительно спокойно, отчего у вампира брови ползут на лоб, а глаза, вернувшиеся в прежний человеческий вид, округляются в непонимании. — Что, блять? — раздражается от этих непонятных игрищ Чонгук. — Что ты внезапно поехал головой? — Ну посмотри же, — машет перед его лицом ладонью Тэхён, улыбаясь, словно умалишённый. — Нет и единого следа, Чонгук! — То есть, — морщится вампир, перехватывая ладонь Кима и рассматривая розовую от трения кожу, — ты порезал себя для того, чтобы проверить заживают ли на тебе раны за пару секунд? — Да, — кивает Тэхён. Чонгук тяжело вздыхает, переплетая их пальцы, и медленно мотает головой, преподнося их объединённые руки к губам, чтобы поцеловать красные от холодной воды костяшки Тэхёна и удивлённо хмыкнуть. — Ты хоть предупреждай меня, когда соберёшься в следующий раз вытворять подобные выкрутасы, — вновь целует он его костяшки, смотря на него снисходительно. — Иначе... — продолжает улыбаться Тэхён. — Что иначе? — вновь вскидывает бровь Чонгук. — Ну после таких предложений обычно следует противное «иначе». — Я не собирался ставить тебе условий, — вампир хмурится, но меняет выражение лица на более красноречивое, усмехаясь, — но раз ты так хочешь, то могу придумать тебе наказание. Тэхён игриво ведёт бровью, когда понимает, что Чонгук на него за эту выходку больше не злится, и облизывает губы, высвобождая свою ладонь из хватки и обвивая обеими руками его шею. Он привстаёт на цыпочки, целуя Чонгука в щёку, и мило улыбается, подаваясь своему вдруг возбуждённому настроению. — И какое же? — шепчет томно в ухо Ким, кусая за мочку. Чонгук его запал решает поддержать, подхватывает под бёдра, чуть склоняясь, и усаживает Тэхёна на кухонный островок, вставая меж его разведённых ног, пока детектив тихо смеётся, наслаждаясь такой игривостью Чона с утра пораньше. Вампир перемещает одну руку на его затылок, сжимая в кулаке волнистые из-за душа волосы, и приникает к его губам, но целовать не спешит. Будто дразнит. — Помоешь полы на кухне, потому что ты залил их своей кровью, а я еле держусь, чтобы не начать её слизывать прямо с плитки. После этих слов Чонгук так же резко отстраняется и исчезает из поля видимости за пару секунд. Тэхён, расстроенный подобной выходкой, считает это даже более миролюбивым наказанием за то, что точно потрепал ему нервы своими суицидально-идиотскими порывами, раздосадовано вздыхает и спрыгивает с островка, опуская взгляд на подсохшую на керамической плитке кровь, но не может сдержать глупой улыбки. Безумно влюблённой. После тщательного мытья полов и проветривания кухни, чтобы в комнате не витал запах его крови, Тэхён решает всё-таки выбросить испорченный хлеб, отложив завтрак на попозже, и заваривает себе и Чонгуку кофе, усаживаясь за стол с корзиной печенья, которые появились в этом доме в одно время с появлением в нём живого человека. Чонгук возвращается к нему через двадцать минут в одних шортах и с влажными волосами, потому что, судя по всему, тоже вышел из душа, и всё-таки подходит к Киму со спины, нежно обнимая и наклоняясь, чтобы оставить ленивый поцелуй на губах. Тэхён отвечает на него охотно, не забывая добавить язык, а когда Чонгук отстраняется и занимает место напротив, втягивая носом аромат свежей арабики, по-детски дует губы, требуя ещё. — Говоришь, что как ребёнок веду себя, а сам губки уточкой и бровки домиком, — смеётся хрипло Чон, хватая из корзинки песочный завиток и закидывая его в рот под хмурый взгляд детектива. — Я думаю, что заслужил, — продолжает кукситься он. — Ты заслужил, не спорю, — кивает Чонгук, пережёвывая печенье и делая крохотный глоток ещё горячего напитка. — Я разрешил поцеловать меня с языком, что тебя не устраивает? — А ты мог не разрешить? — искренне удивляется Тэхён. — Да, — бесстрастно заявляет вампир, подмигивая. — И это после всего, что между нами было? — А что было? — То есть наша взаимная дрочка прошлой ночью ничего для тебя не значит? — звучит уже скорее не обиженно, а больше, чтобы немного поиздеваться. — Фу как грубо, — морщится наигранно Чонгук. — Где твои манеры? — И это говорит мне человек, в самые неподходящие моменты заявляющий о кайфе от укусов во время секса, — припоминает его давнюю фразу Тэхён. Он отпивает немного кофе, хватая из корзинки печенье, и надкусывает совсем немного, облизывая губы от оставшихся на них крошек. — Я делился с тобой интересной информацией, потому что был точно уверен, что ты о таких фишках не знаешь, а ты мне прямо сейчас в лоб говоришь, что у нас была «взаимная дрочка», — по-прежнему морщится Чонгук. — Что с людьми в двадцать первом веке? В мои времена это было одним из способов обмена чувствами, а не просто «взаимной дрочкой», — передразнивает вампир, стараясь скопировать голос и интонацию Тэхёна, на что остаётся только закатить глаза и фыркнуть. — Ты отстал от жизни, — пожимает плечами детектив. Хочется, конечно, пошутить про возраст, но он удерживается от своей навязчивой идеи, затыкая рот новой порцией печенья. — Неужели ты никогда не задумывался, что в мире существует такое понятие как «секс без обязательств»? Тем более, сам же мне рассказывал, что, когда ты находился во Франции, то спал с каким-то мужчиной. Или… с ним ты тоже обменивался чувствами? — щурится Тэхён, пристально разглядывая невозмутимое лицо Чонгука. — Нет. — Тогда какого чёрта ты мне тут… — Я не говорил, что всегда уж был таким святым, — хмыкает он. — В моё время тоже были те, кто делил одну постель на двоих, просто отдаваясь мимолётной страсти. И я был не исключением. Ты, я уверен, тоже поддавался простому возбуждению, — Тэхён на это только кивает. Спорить не имеет смысла. Он всю свою жизнь просто отдаётся страсти не там и не с теми. — Но обменивался чувствами я только с двумя людьми за все свои долгие годы существования, — Чонгук поднимает на детектива весьма красноречивый взгляд, и Тэхён его понимает без слов… Слишком уж многое говорят его глаза. — Давиан и… — Ты, да, — перебивает Чонгук. Он тянется к ладони Тэхёна, той самой, которую он сегодня целенаправленно порезал, и вновь переплетает с ним пальцы. — То, что было между мной и Давианом, уже пережиток прошлого. Я давно отпустил, и, даже не буду скрывать, что именно благодаря тебе, потому что именно ты смог вновь позволить мне влюбиться. Не за внешность – это будет слишком низко с моей стороны, а за твою душу. За тебя. И я хочу делить с тобой свою постель не потому что у меня есть к тебе желание, а потому что я хочу показать тебе, что я чувствую. А я теряю рядом с тобой голову. Взгляд глаза в глаза. Чонгук говорит серьёзно. Рушит все остаточные сомнения о том, что он привлёк своей удивительной внешней схожестью с первой любовью, вынуждает сердце вновь ускориться – Тэхён слышит его гул в ушах, и откровенно плавится, не стесняясь своих вспыхнувших алых щёк. На языке столько неозвученного. Я тоже теряю голову. Я влюблён впервые в жизни. Ты сводишь меня с ума. Тэхён чувствует себя сопливым романтиком. Он на протяжение стольких лет даже не пытался присматриваться к кому-то и расценивать свои мимолётные эмоции в качестве такого чувства как любовь. Он просто не нашёл того человека, который бы смог Тэхёна в себя влюбить. Все были не те, отличались друг от друга, но почему-то именно для него абсолютно одинаковыми пустышками. Женщины, мужчины… В его постели были многие, но ни один человек не смог пробраться в душу и заполнить пустое пространство в сердце. Только Чонгук смог. Забрался в самый потаённый уголок и уходить оттуда не собирается. Тэхён этому несказанно рад. Он пребывает в смешанных чувствах из-за полученного откровения, забывает о несущественных мелочах, половину дня просто блуждая возле Чонгука, как его тень. Сидя в гостиной на кресле, ловит себя на мысли, что, наверное, ему хотя бы раз в жизни нужно было почувствовать себя любимым, показать, что за его непроницаемой оболочкой холодно мыслящего детектива скрывается живой человек, жаждущий трепетных объятий, нежных поцелуев и страстных ночей, которые он бы делил с тем, кого любит в ответ, и поэтому, смотря на Чонгука, что уселся на диване напротив с телефоном в руках, попивая из прозрачного стакана кровь, он накрывается пледом по шею, вытаскивая из-под него только руки, и задаёт вопрос, который именно сейчас кажется ему самым подходящим. — Расскажи мне о Давиане. Чонгук поднимает на него непонимающий взгляд и хмурится, откладывая телефон в сторону. — Что именно? — Расскажи мне… о вас. — Зачем тебе это? — Я не имею права знать? — удивляется он. — Пахнет ревностью, — не может сдержать хитрой усмешки Чонгук. А ревность ли это? Тэхён не может ответить на это высказывание однозначно. Он ни разу в жизни чувства ревности не испытывал, даже по отношению к своим друзьям, что часто возникает у Чимина, не раз признававшемуся своему лучшему другу в этом, но у него смешиваются воедино любопытство и крохотная нотка раздражения. Не из-за того, что когда-то Давиана и Чонгука связывало что-то гораздо большее, а из-за того, что он знает жалкий минимум. — Это не ревность, Чонгук, — звучит Тэхён с лёгким укором. — Мне интересно… послушать о том, что ты чувствовал, находясь рядом с ним. — Я бы не назвал это чем-то необычным, — усаживаясь поудобнее и подбирая под себя ноги, Чонгук задумчиво ведёт бровью. — Это были отношения, в которых я чувствовал себя счастливым. По своей воле или же под внушением, но я любил Давиана искренне, чисто и бескорыстно. Мне нравилось просыпаться с ним по утрам, обнимая его холодное тело, целовать каждый его сантиметр, удовлетворять и себя и его, получая ответную ласку и редкие, но ценные подарки. Меня совершенно не пугало то, что он – вампир, Лорд Тьмы, самое древнейшее и сильнейшее существо в мире, потому что любовь не видит недостатков. Давиан относился ко мне бережно, не позволял считать себя никчёмным человечишкой по сравнению с ним, сыпал комплиментами и делил со мной ночи под одним одеялом. Мне и не нужно было большего. Подарить целый мир? Всё это не более, чем гиперболизированные присказки из бульварных романов. Любовь не требует таких грандиозных свершений. Она всего лишь просит взаимности и верности. И всё это у меня было. Тэхён засматривается, наверное, слишком очевидно. Он не читал бульварных романов – в его арсенале на рабочем столе как в подростковые годы, так и во времена пребывания в академии всегда находились толстые учебники по криминалистике, праву, юриспруденции, психологии и основам безопасности жизнедеятельности, – заниматься таким расточительством времени было некогда, поэтому он и не знает всех этих «подарить целый мир», «свернуть горы», «убить всех, ради спасения одной или одного». Глупости. Чонгук рассуждает точно так же, как рассуждал бы он сам. Они похожи в своих мыслях. — На первую нашу годовщину я подарил ему тот самый кулон с фразой «Сильнее тьмы в твоих руках лишь моё сердце». Она была заменой банальному признанию в любви, потому что именно этими словами я мог выразить всё то, что чувствовал в тот момент. — Символично, — Тэхён тихо хмыкает, укладывая подбородок на сцепленные под ним руки. — Он – Лорд Тьмы, а ты – обычный человек, влюблённый настолько, что отдаёшь своё сердце в его руки. — Смысл был немного не в этом, но ты отчасти прав. — А в чём тогда? — Как бы наивно это не звучало наперекор моим же словам, но рядом с ним я был готов как раз сворачивать горы. Чонгук мягко улыбается, с огоньком тёплой ностальгии в глазах. Как бы он не хотел, но забыть одни из лучших моментов жизни не получится, как ни старайся. Тэхён изучает его выражение лица, глазами выцеловывая вдоль и поперёк, и в мыслях нет прерывать ради своей прихоти. Он никогда не умел проявлять замашки собственника, и уж тем более думать о том, что кто-то когда-то сможет принадлежать ему. Лишь сейчас он знает, что Чонгук здесь, рядом с ним, дарит ему те же окрыляющие эмоции, как когда-то дарил ему Давиан, и о большем он мечтать не может. «Любовь проста и просит лишь взаимности и верности». У Тэхёна тоже всё это есть. Он поднимается с кресла, отбрасывая плед на спинку, и пересаживается к Чонгуку на диван, укладывая голову к нему на колени. Вампир зарывается пальцами в его мягкие кудри, закрутившиеся после высыхания волос, и смотрит на него сверху вниз, не скрывая теплоты в карем проницательном взоре. — Если бы… — интересуется вдруг Тэхён, складывая руки на животе и облизывая губы. — Если бы у тебя была возможность вновь… хоть раз оказаться с Давианом вместе, ты бы… — почему-то вся его решимость задать волнующий вопрос испарилась по одному лишь щелчку пальцев. Чонгук не злится, смотрит с предельной заинтересованностью и лаской, массирует кожу головы лёгкими движениями, а Тэхён проглатывает язык. — Оставил бы я тебя ради него? — заканчивает за него Чон с абсолютно невозмутимым выражением лица. Тэхён коротко кивает. — Нет, Тэхён. Никогда. — Ты не можешь быть так уверен в этом. — Ты не можешь что-либо утверждать, — парирует Чон, склоняя голову, чтобы быть ближе. — Если бы у меня была возможность встретиться с Давианом, то я бы задал ему всего лишь два вопроса: почему он так подло поступил со мной и любил ли по-настоящему, потому что именно они не дают мне покоя по сей день. Я не стану лгать, — склоняется он ещё ниже, почти касаясь губ Тэхёна своими, — порой и я правда задумываюсь о том, что скучаю. Не по нему, нет. По тем временам, потому что не буду отрицать, что они были одними из самых счастливых в моей жизни. И ты можешь считать, что это неправильно – скучать по человеку, с которым когда-то состоял в отношениях, находясь в одной постели с другим, но теперь я абсолютно уверен, что разлюбил, — Чонгук почти шепчет. Тэхён шумно сглатывает вязкую слюну, скопившуюся из-за, кажется, такой непозволительной близости, хотя… чего бы ему думать о подобном, когда прошлой ночью оба беззастенчиво отдавали друг другу себя, и поднимает руки, укладывая их на щёки вампира, большими пальцами нежно оглаживая скулы. — Я привык говорить о своих чувствах открыто, тем более, если уверен в них, и я люблю тебя, Тэхён. Не его, не кого бы там ни было ещё. Я хочу быть с тобой столько, сколько ты мне позволишь оставаться рядом. Тэхён не может не позволить. Он сделал свой выбор давно, осознал всё гораздо раньше, чем мог бы, и ему нет дела до того, сколько будет уготовано им обоим дней просто быть вместе и наслаждаться каждой проведённой вместе минутой. Сколько бы ещё дерьма им не пришлось пережить, Тэхён позволит быть Чонгуку рядом и будет рядом с ним в ответ. До последнего своего вздоха. До самой своей смерти. А, возможно, и после неё, чтобы превратить их совместное существование в вечность, не способную когда-либо оборваться из-за пустяков.

The Weekend – Where you belong

Тэхён не может сдержать глупой, рвущейся из глубины своей души улыбки, когда совсем немного приподнимается с коленей Чонгука и наконец-то касается губами его. Сначала по очереди перебирает каждую из них, будто пробуя на вкус, потому что всегда будет мало и хочется ещё и ещё. Целоваться, чувствовать на своей талии холодные руки, которые освобождают от футболки на два размера больше, чем его привычная одежда, и пробегаются по рёбрам, пересчитывая их. Каждое касание вызывает мурашки. Чонгук нависает над ним, когда мягко опрокидывает на диван, оставляет пылкие поцелуи на скулах, подбородке и чуть ниже, на линии челюсти, щекоча отросшими волосами шею, отчего Тэхён тихо смеётся, запрокидывая голову, чтобы открыть больше доступа. Ещё утром он заметил, что все засосы, оставленные прошлой ночью, сошли, поэтому он, извиваясь под крепким телом, просит ещё, вцепляясь пальцами в чёрные волны. Чонгук усмехается, проходясь влажным горячим языком по кадыку, засасывает кожу, слабо покусывая, целует влажно, заставляя содрогаться и выдыхать хрипло и томно. Тэхён задыхается, но ни за что не желает отрываться. Он сгибает ноги, упираясь коленями Чонгуку в живот, поддаётся своему вспыхнувшему желанию, отдающемуся сладкой патокой внизу живота, немного отталкивает от себя, из-за чего Чон непонятливо хмурится, но присаживается на мягкую обивку, откидываясь на спинку, и Тэхён, жадно облизываясь, седлает бёдра. Он кусает Чонгука за мочку уха, облизывает ушную раковину, встречая в ответ большие ладони на своих ягодицах, что мнут сильно до лёгкой боли, целует щёку, зубами скребёт по подбородку, и снова приникает к губам. Углубляет поцелуй, проникая языком в рот, выдыхает горячо и шумно, подаётся бёдрами вперёд и вновь запрокидывает голову от пробежавшей по телу волне наслаждения. Домашние спортивные штаны кажутся невероятно тесными, давят на возбуждённый член; Тэхён вновь толкается вперёд, создавая хоть какое-то трение, раскрывая рот в немом стоне и срывая с губ Чонгука напряжённый вздох, чтобы насладиться этим звуком сполна, и опускает руку на пах вампира. Улыбается пошло, облизывая алые губы, сжимает ладонь на ощутимых очертаниях члена, водит ей по всей длине, продолжая тереться своим возбуждением уже о крепкое бедро, и целует в уголок губ. Чонгук рукой хватает его за затылок, притягивая ближе к себе, врывается жарким поцелуем, кусая за нижнюю губу, зализывает редкие ранки. У Тэхёна от такого переизбытка чувств уже кружится голова. Он совершенно выпадает из реальности, вдыхая кислород носом, а выдыхая ртом, чувствуя, как с каждой секундой накаляется градус, обжигая и без того огненную кожу, и абсолютно упускает тот момент, пребывая где-то на грани реальности, когда Чонгук вновь опрокидывает его на диван и коленом раздвигает ноги, устраиваясь меж ними. Вампир снова спускается губами по шее, вниз к ключицам, обводит манящие косточки языком, и ниже по груди, к розовым соскам, смакует их, втягивает в рот, заставляя Тэхёна сдавленно простонать и вновь толкнуться бёдрами вверх, к бедру, лижет, оставляя после нежные поцелуи. Гладит ладонью живот, спускаясь ей ниже, к резинке штанов. Губами касается там же, доводя до исступления одними только ласками. Тэхён горячо желанен, и далеко не просто в качестве любовника. А в качестве человека, которого любят. Навязчивая идея пульсирует в голове. Не привык просто получать. Хочет отдавать взамен. У Тэхёна спирает дыхание, когда он вновь находит в себе силы оттолкнуть Чонгука, уронив его на противоположную сторону, но он абсолютно уверен в том, что делает, когда под удивлённо-восхищённый взор, пожирающий его заживо, на коленях подкрадывается ближе к Чонгуку, укладывая обе ладони на его бёдра, ведёт ими плавно вверх, очерчивая тонкими длинными пальцами каждую мышцу, напряжённую в ожидании, и добирается до резинки шорт. Ухмыляется, плавно стягивая их вниз, отчего на губах вампира играет одобрительная улыбка, и отбрасывает в сторону, склоняясь лицом ближе к паху. Чонгук распахивает глаза, скользя острым взглядом по хитрому прищуру напротив, и томно выдыхает, когда Тэхён обхватывает его член ладонью, проводя вверх-вниз, а затем целует внизу живота, там, где узкая дорожка чёрных волос уходит ниже, к лобку. — Что ты…? — хрипит Чон, облизывая губы. Они от частого дыхания пересохли. Тэхён только усмехается, обводя языком сочащуюся естественной смазкой головку, и поднимает тёмный, мутный взгляд, складывая губы в трубочку. — Тш, — шипит он предупреждающе, и Чонгук даже не собирается с ним спорить – упивается представшей перед ним картиной. Юркий огненный язык касается уздечки, дразнит, поднимается вверх, проходясь по уретре, чтобы слизать каплю снова выступившей смазки, и скользит по всей длине вниз, к основанию, размазывая предэякулят со смешанной с ним слюной. Чонгук запрокидывает голову, роняя её на валик подлокотника, и кусает губу острыми клыками, которые спрятать не получается. Он вообще не контролирует своё тело. Тэхён опускается ртом на член медленно, втягивая щёки, чтобы создать вакуум, одной ладонью ведёт по тяжело вздымающейся груди Чонгука, выше, к соскам, а второй придерживает член у основания. Насаживается ниже, вспоминает все ласки, которые дарил своим партнёрам на одну ночь и соединяет их воедино, доводя до бликов перед глазами. Чонгук – не все эти разменные монеты, чтобы снять стресс и успокоиться. Чонгук – его любимый человек, его мужчина, с которым он не стесняется быть собой. Показывает, что он для него значит, упивается его тихими гортанными стонами, перебиваемыми рыками, достаёт носом до лобка, прикрывая глаза, расслабляет горло, довольствуясь тем, как крепкая хваткая на его волосах не собирается ослабляться. Тэхён нарочно сглатывает, претерпевая рвотный рефлекс, старается не обращать внимания на слёзы, что непроизвольно стекают по щекам из уголков глаз. Он дарит наслаждение, хочет, чтобы Чонгуку было приятно так, как никогда и никому он не делал, а потому сглатывает ещё раз, сквозь звон в ушах улавливая громкий грудной стон, отдающийся в его груди гулким эхом. Ему и самому до одури приятно. Он невольно потирается требующим внимания членом о обивку дивана, тихо постанывая, сжимает на груди Чонгука пальцы, царапая кожу ногтями и оставляя красные следы, задевает его соски, чувствуя, как с каждой секундой хватка на его волосах становится лишь сильнее, кажется, он уверен, что останется без них вовсе, если прямо сейчас не оставит своё занятие, потому что Тэхён знает – Чонгук сдерживается, чтобы случайно не причинить боль, и лишь потому он с до омерзения пошлым чмоком выпускает изо рта пульсирующую плоть, сглатывая накопившую слюну, что из-за обилия стекает по уголкам губ, и поднимает совсем поплывший взгляд на Чона. Тот резко вскидывает голову, перемещает руку с волос на затылок и притягивает Тэхёна к себе. Целует влажно и совсем неаккуратно, разделяя его привкус на двоих, и возвращает Кима в его прежнее положение: укладывает спиной на диван, вновь раздвигая коленом его ноги, и на его глазах, наслаждаясь адским пламенем, которое он прежде в глазах извечно холодного детектива не видел, подносит к своим губам указательный палец. Тэхён забывает о том, что ему нужно хотя бы отдышаться, потому что лёгкие полыхают зверски, когда смазанный в вязкой слюне палец Чонгука мягко давит на кольцо мышц, проникая внутрь лишь на одну фалангу. Даже он проходит достаточно тяжело – последний раз Тэхён кому-то отдавал своё тело слишком давно, – но он глубоко вдыхает и задерживает в лёгких воздух, когда первый палец проходит полностью и мягко давит на стенки. Чонгук отвлекает его пылким поцелуем, перебирая губы и царапая их клыками. Старается не раздирать и без того тонкую кожицу до крови, чтобы не искушать себя же вновь – он утром чуть с ума не сошёл от дурманящего аромата, – и толкается в рот языком, не встречая сопротивления. Тэхён отвечает на поцелуй охотно, хватается руками за крепкую шею, зарывается пальцами в смоляные волны на затылке, прерывисто выдыхая в чужой ласкающий рот. Чонгук добавляет второй палец через пару минут, вслушиваясь в хриплое дыхание под собой, старается толкаться ими плавно, покрывая шею Тэхёна влажными поцелуями, а особенно пульсирующую от возбуждения вену, в которую, признаться честно, хочется до ужаса вцепиться клыками, но он перемещается вновь на ключицы, засасывая бронзовую кожу и покрывая её огромными алыми отметинами, чтобы под эти сбивающие с толку нежности, добавить и третий. Тэхён насаживается на пальцы уже сам, избавившись от дискомфорта, постанывает тихо, но для вампирского восприятия звуков слишком громко, дышит ему шумно на ухо, покусывая за хрящик, мочку или линию челюсти. Он почти давится слюной, когда Чонгук находит чувствительную точку, откидывает голову назад, вновь открывая манящую шею, которую совсем бесстыдно вылизывают, даря наслаждение. И лишь когда Чонгук заменяет пальцы членом, толкаясь плавно, аккуратно, сначала только наполовину, позволяя привыкнуть к немного разнящимся ощущениям, он захлёбывается в них. Вцепляется ногтями в холодную, покрытую потом спину, раздирает её до крови, чувствуя на кончиках пальцев липкую влагу, через силу усмехается тому, что, когда вновь старается за что-то уцепиться на спине вампира, то не чувствует ни единой шероховатости от предыдущих царапин. Он стонет отчаянно громко, подаваясь бёдрами навстречу, тянется за очередным поцелуем, потому всё равно кажется, что Чонгука ему мало. Он проник в каждую клеточку его души, проник в его голову, проник и в тело, но мало. Чертовски мало. Нужно гораздо больше. Чтобы до краёв, чтобы полностью, от и до, до последней крупицы. Он впервые в жизни настолько сильно влюблён. Впервые в жизни он любит так, как нужно любить, и терять эти моменты он не желает. Оставит сургучом в памяти, на сердце, выжжет клеймом на душе, чтобы навсегда. С Чонгуком только делить вечность. Никак иначе. Вампир с каждым толчком ускоряет темп, проникая всё глубже и глубже, находит все необходимые чувствительные окончания, чтобы довести до яркой вспышки перед глазами, поэтому Тэхён мечется в сложном выборе: растянуть удовольствие на подольше, или поскорее довести обоих до этой самой вспышки. Он запрокидывает голову при новом особенно сильном толчке, чувствуя невероятную тяжесть где-то внизу живота, обхватывает ногами талию Чонгука, притягивая к себе настолько, что его член оказывается плотно зажатыми меж животов, отчего перед глазами белёсые блики от контраста температур. Тэхён специально приподнимает бёдра, позволяя проникать ещё глубже, под новым углом, при котором Чонгук с каждым толчком задевает простату, вызывая унизительный, но искренний от наслаждения скулёж. Чонгук вновь накрывает его губы в жадном поцелуе, когда Тэхён кое-как возвращает голову в прежнее положение, чтобы посмотреть в обсидиановый непроглядный омут его глаз, и сдаться в ту же секунду, рыча в губы и обильно кончая, ни разу не притронувшись к себе. Чон приходит к разрядке ровно через минуту, изливаясь на подрагивающие бёдра Тэхёна, и держит себя над ним, одной рукой упираясь в валик подлокотника возле его головы. — Я тоже… — шепчет сбивчиво Ким, не желая даже шевелиться. Так и смотрит Чонгуку в глаза, облизывая искусанные губы. — Я тоже тебя люблю.

***

В доме Мелин и Шисока уютно. Он немного отличается от дома Хосока: меньше, чуть темнее, но убранство вызывает исключительно положительные эмоции. Юнги оно напоминает приблизительно похожее на то, что было в доме у его покойной ныне бабушки: на полу – мягкие ворсистые ковры, на потолках – совсем небольшие аккуратные люстры, в некоторых местах висят бра, отчего в проходах меж комнатами свет тёплый и мягкий. Здесь находиться приятно, и он бы точно, возможно, заглянул бы на чай, посидеть томным вечером в компании интересных людей, но не сейчас, когда в воздухе царит напряжение, смешанное с ароматом крови, и Мелин смотрит с непонятным Юнги раздражением, когда он проходит в небольшую комнатку в самом дальнем углу дома следом за Хосоком. Его взгляд сразу цепляется за одноместную кровать у стены с одним цветочным кашпо. На ней – Чеён, вернувшийся в обличие человека. Перебинтованный окровавленными марлями, он лежит, укрытый одеялом по пояс, и от этой ужасающей картины невольно сводит челюсть. Юнги аккуратно проходит мимо Шисока, поддерживающего Мелин под локоть, потому что её острый взгляд точно может стать предвестником мелкой перепалки, которая сейчас вовсе ни к чему, и присаживается на стул у подножия кровати, рассматривая отвратительно бледное лицо с проступившими на нём венами, синяками под глазами и с сухими губами. — Я промыла все раны спиртом, — Мелин обращается исключительно к Хосоку. Вожак стоит, скрестив руки на груди, а во взгляде по-прежнему нет ничего живого – он направлен на младшего брата. — Намазала мазями и перевязала. Ран много, глубоких из них – четыре. Не знаю, чем они были нанесены, но в этих местах кровь не останавливалась очень долго. Он обратился в человека только под утро. Я не спала всю ночь, сидела возле него, чтобы потом вновь перевязать раны уже на человеческом теле. Шисок дал ему отвар, которым я поила его, когда его чуть не убил ты, — фырчит волчица, бросая в сторону Хосока недовольный взгляд. — Дня два-три, и он сможет более-менее восстановиться. Пусть пока полежит у нас, я за ним послежу. — Спасибо большое, Мелин, — Хосок произносит это от чистой души, склоняя голову перед волчицей в знак благодарности и уважения. — Если тебе когда-либо что-то понадобится, можешь обращаться ко мне. Я в долгу перед тобой. — Считай это моей благодарностью тебе за то, что позволил стать частью твоей стаи, — отвечает Мелин крайне официозно, отчего у Юнги непроизвольно бегут мурашки по телу. Она оборачивается через плечо в сторону Чеёна, что начинает совсем медленно шевелиться, распахивая тяжёлые веки, и снова смотрит на Хосока, беря мужа за руку. — Оставим вас наедине. Мелин с Шисоком покидают комнату, и Хосок, вздохнув, подходит к Юнги, становясь рядом. Он смотрит на изувеченного брата, чувствуя неимоверную горечь от того, что настолько увлёкся своими мыслями, что даже не подумал о том, что Чеёну может грозить опасность, и опускается перед кроватью на колени, вкладывая свою руку в его раскрытую ладонь, шепча натужное, но искренее: — Прости. Чеён поворачивает в его сторону голову и поджимает потрескавшиеся губы, красными глазами изучая лицо старшего брата. — Дайте мне воды и поговорим, — хрипит задушено волк, морщась от сильной сухости во рту. Юнги тянется к стакану, стоящему на прикроватной тумбе, и, помогая младшему Чону присесть, подносит его ближе к лицу. Чеён смотрит на него слегка скептически, но послушно приоткрывает рот, чувствуя долгожданную влагу на языке. Юнги ставит стакан, опустошённый наполовину обратно на тумбу, и складывает руки на коленях, пока Хосок так и сидит у подножия кровати, поглаживая большим пальцем стёсанные костяшки Чеёна. — Ты не виноват в этом, — уже более уверенно проговаривает оборотень, всё ещё немного похрипывая из-за долгого молчания. — Кто же знал, что я стану новой жертвой. — Я мог об этом подумать, и не отпускать тебя опять на твои истерические побеги, — вполголоса отвечает Хосок, поднимая удручённый взгляд на брата. — Ты бы мог остаться целым. — Я виноват сам, ты здесь ни при чём. Юнги на секунду думает, что ему послышалось. Чеён признаёт свою вину и смотрит на старшего брата болезненным взором так нежно, что Мин чувствует себя в этой семейной идиллии лишним, поэтому он сидит тихо и переводит взгляд то на одного, то на другого. На долгую минуту повисает молчание, и Хосок прерывает его первым. — Ты знаешь, кто на тебя напал? — Это был точно вампир, но… я без понятия, кто это. Он был один. — Ты запомнил, как он выглядел? — поднимает на него взгляд Юнги. — Было как-то не до этого, — пожимает слабо плечами Чеён. — Но он достаточно силён. Я… я не мог просто даже отбиться в некоторые моменты. — Опять тот, который смог справиться с тремя волками-альфами, — Хосок хмурится и трёт пальцами переносицу. — Уверен, будь на твоём месте я, мой статус вожака тоже бы не имел значения. Я гораздо сильнее каждого из вас. — Значит, Тэхён был прав, — кивает своим мыслям Юнги. — Это был древний вампир, и точно не Чонгук. — Кто такой Чонгук? — хмурится Чеён, поглядывая то на одного, то на второго. — Один из древних вампиров, который лично знает того, кто мог напасть на нас, — Хосок поднимается на ноги, отпуская руку брата и устало вздыхает. — О Хан, — морщится при его упоминании Юнги. — Больше некому. — Тэхён сказал, что хочет убедиться в этом сам, — напоминает Хосок, — и я уважаю его выбор, только… мы больше не можем ждать. Я не знаю, достал ли он яд, сможет ли провести ритуал или что там ещё делают для обращения, но сидеть в стороне и бездействовать, когда на мою стаю нападают, я не могу. — Я могу завтра утром отправиться в «Кровавую луну» и попросить Чимина с ним связаться, — поворачивает в его сторону голову Мин. — Всё заходит слишком далеко. — Значит, так и поступим, — Хосок кивает и присаживается на край кровати, укладывая одну руку на ногу Чеёна поверх одеяла. — Как ты себя чувствуешь вообще? — Как будто на меня напал древний вампир и чуть не разорвал к чертям собачьим, — хмыкает оборотень и сразу же морщится от боли, хватаясь за правый бок. — Шутишь, юморист недоделанный? — хмурится вожак. — Ты не представляешь, как я испугался, что останусь и без тебя. Ты от меня больше ни на шаг не отойдёшь без повода. — Не включай мамочку, — закатывает он глаза. — Я давно не маленький мальчик. — Возраст не влияет на опасность, Чеён. Никто из уже умерших не был маленьким мальчиком, но к жизни их это не вернёт. Это не шутки и паясничать – не время. — Но и защищать меня не нужно, — слегка обиженно произносит волк. — Лучше дождаться, когда тебя убьют? — раздражённо подмечает Хосок, вскидывая бровь. — Ты преувеличиваешь. — Я говорю так, как есть. — Ждёшь моей смерти? — Ты кретин? — восклицает от недоумения вожак. — Я утверждаю об обратном, а не о том, что жду твоей смерти! Я уже сказал, что с ума сойду, если потеряю тебя, а ты меня будто не слышишь! — Хватит ссориться! — вмешивается Юнги, вставая со стула. Оба взгляда устремляются на него. — Вы не делаете лучше тем, что грызётесь из-за такой глупости. Чеён, — он поворачивает голову в сторону младшего оборотня и хмурится, — Хосок прав. И дело не в том, что ты не маленький мальчик или не можешь за себя постоять. Убиты уже пятеро, и нужно остановить всё это, пока не стало хуже. Чеён устало вздыхает и роняет голову на подушку. — Ладно. Ещё около получаса Юнги с Хосоком сидят рядом, просто болтая ни о чём, отчего создаётся совершенно непривычная для Мина атмосфера единения и семейного уюта, из которого он точно выбивается, но старается влиться и наслаждаться, наконец-то за долгие часы расслабляясь. Уже когда в проходе появляется Мелин и просит закругляться, потому что Чеёну нужен покой, чтобы быстрее восстановиться, Хосок выходит из комнаты первым. Юнги оглядывается на прикрывшего глаза оборотня и хватается за ручку двери, переступая порог комнаты, но тихий голос Чеёна его останавливает, заставляя непонимающе бросить на него взгляд. — Что? Чеён снова поднимает голову с подушки и произносит вполголоса, видимо немного смущаясь: — Спасибо, — и добавляет ещё тише, — что спас меня. Юнги мягко улыбается, искренне и дёснево, не веря в услышанное, но принимая благодарность, потому что не может не радовать. — Я просто не мог поступить иначе. — Ты мог бы оставить меня умирать там. Хотя бы за то… что я чуть дважды тебя не убил. — Имеешь в виду месть? — хмурится Юнги. — Тогда ты просто ужасного мнения обо мне. Я понятия не имею, что сделал тебе и почему ты меня так сильно недолюбливаешь, но я бы никогда не посмел просто стоять и смотреть на то, как ты умираешь. Это низко и подло. — Я тебя не недолюбливаю, — хрипит Чеён, перебирая пальцами складки одеяла. — Просто… ладно, не бери в голову. Это долгая история. Я… прости меня, ладно? Я делал это не со зла. Он опускает голову, словно стыдится в эту минуту себя самого из-за того, что впервые перед Юнги проявляет слабость и показывает, что он не всегда такой колючий и озлобленный на всех, и это вновь заставляет Мина улыбнуться. — Я не знаю, что это за «долгая история», но, надеюсь, что мы всё же сможем найти общий язык. Я ещё надолго останусь в твоей жизни, — Мин коротко подмигивает и снова ступает к порогу двери. — Поправляйся скорее. Юнги выходит, оставляя Чеёна наедине, и подходит к ждущему его в гостиной Хосоку, разговаривающему с Мелин и Шисоком. Он точно останется в жизни Чеёна ещё надолго, потому что ни за что не позволит себе отпустить Хосока.

***

Громкая музыка расслабляет. Кровь, смешанная с алкоголем в высоких резных бокалах, успокаивает, и Чимин действительно чувствует себя гораздо лучше. Он осматривается по сторонам, исследуя пространство уже знакомых ему «Красных огней», и тихо хмыкает, замечая Джина, флиртующего с какой-то весьма расфуфыренной девушкой возле барной стойки. Он фокусируется слухом на них, улавливая только отрывки фраз о том, как младший из Кимов отвешивает ей комплименты, предлагая ещё выпить, и решает уж не лезть в его личное пространство, откидываясь на спинку алого кожаного диванчика. Бокал в его руках покрывается конденсатом, отчего по и без того холодному телу разливается новая прохладная волна, и блаженно прикрывает глаза, постукивая ногой в такт играющему треку. Отвлечься от всего навалившегося вороха проблем хоть на один вечер стало отличным решением, и Чимин совершенно отключает голову. В клубе полно народу: как всегда – большинство вампиров, но он находит и около десяти обычных людей, что пришли сюда за новыми ощущениями, поэтому растягивает пухлые губы, смазанные прозрачным блеском в лёгкой ухмылке, думая, что хоть одного он должен сегодня попробовать на вкус. Порывы лёгкого ветерка от стоящих за спинами кондиционеров заставляют серо-голубые волосы разлетаться в лёгком беспорядке, а белую шифоновую ткань блузы надуваться, и это приносит только ещё большее удовольствие. Намджун что-то старательно объясняет парню, подошедшему около пары минут назад, а потом, когда наконец-то отвязывается от надоедливого незнакомца, присаживается возле Чимина и поднимает со столика свой бокал со своеобразным коктейлем, прикладываясь к нему губами. — Что за ошибка природы? — кивает головой в сторону уходящего парня Пак, и отпивает немного из своего бокала, облизывая испачканные в алых каплях губы. — Пытался подкатить, — беззастенчиво отвечает Намджун, перекидывая ногу на ногу. Чимин невольно округляет глаза. — Серьёзно? К тебе? — А что? — вскидывает бровь Намджун, усмехаясь. — Я, по-твоему, недостаточно хорош, чтобы ко мне подкатывали? — Я не это имел в виду, — хмурится Чимин. — Просто… я за триста лет ни разу не видел, чтобы хоть кто-то когда-то к тебе подкатывал. Ни парней, ни девушек. — Наверное, потому что я всё время вился возле тебя и смотрел, чтобы ты не искал на свою задницу приключений? — без доли упрёка хмыкает Намджун. Чимин переводит на него удивлённый взгляд. — Тебя чем-то не устраивает моя задница? — со смешком спрашивает он. — Ну уж простите, что не давал Вам, господин Ким, строить свою личную жизнь. — Не паясничай. Я такого не говорил. — Но ты чуть ли не напрямую мне об этом сказал! — Ложь… — Пиздёж и провокация, да? — щурится Пак, тыча пальцем в плечо Кима. У Чимина удивительно хорошее настроение, поэтому он впервые за долгое время позволяет себе просто наслаждаться шутками и веселиться в привычной ему и любимой компании. — Только с твоих слов, — Намджун пожимает плечами и делает глоток из бокала, усмехаясь. — На самом деле, — начинает он, привлекая внимание Пака, — просто, мне кажется, что в этом мире просто не существует того человека, которого бы я полюбил так… — он прерывается на долю секунды и отводит взгляд в сторону, — как должен. — И ты хочешь сказать, что ни разу почти за пятьсот лет не встречал никого, кто хотя бы тебя привлёк в романтическом плане? — искренне не понимает Чимин. Он для пущего эффекта даже вытягивает губы трубочкой, а сам вспоминает ненароком Чонгука, сразу отбрасывая от себя эту мысль куда подальше. — В романтическом… сложно сказать. Скорее, я, наверное, просто не искал. — Почему? — продолжает удивляться Чимин. — Или ты думаешь, что мы с Джином не приняли бы твой выбор? — Что? — теперь наступает очередь Намджуна удивляться. — Я бы вас и спрашивать не стал. Это не ваша жизнь. — Тогда в чём проблема? Намджун задумчиво ведёт бровью, окидывая пространство «Красных огней» немного скучающим взглядом и пожимает плечами. — Не знаю. — Только не говори мне, пожалуйста, что ты вообще девственник, я ни разу в это не поверю! Лёгкий смешок срывается с губ непроизвольно. — А что, если да? — играет бровями Намджун. — Нет, — Чимин неверяще мотает головой. — Да ну хватит издеваться! Ты же не серьёзно? — Кто знает… — Намджун! — Чимин даже разводит руками в сторону. — Правда, что ли? — Нет, конечно, — смеётся он. — Не правда. Я просто захотел над тобой поиздеваться. — Так нечестно! Я чуть не поседел! — Да что ты говоришь? — Намджун мягко улыбается и треплет Чимина по его густым серо-голубым локонам. — Седина тебе бы не пошла. — Ненавижу тебя, — фыркает он, закатывая глаза. — Так… кто же стал твоей первой? — Почему тебя это вообще интересует? — вскидывает брови Ким, бросая на Чимина негодующий взгляд. — И почему это именно должна быть она? — Ну… во-первых, мы никогда об этом не говорили, хотя знаем друг друга без малого охренительно долго. А во-вторых, ты больше предпочитаешь парней? Намджун снова заливисто смеётся и откидывается на спинку диванчика, покручивая в руке бокал. — Скорее, я бисексуален. Правда, к принятию этого я шёл слишком долго, потому что не мог поверить, что меня привлекает один парень, который давно уже мёртв, но… в этом мне когда-то помог именно Сокджин. Ходил за мной тенью и твердил, что в этом нет совершенно ничего ужасного и что любить каждый волен того, кого посчитает нужным. Но если уж тебя так интересует вопрос моей девственности, то это была девушка. — Я открываю новые горизонты, — усмехается Чимин. — Что ещё интересного мне поведаешь? — На сегодня мои исповеди закончены, Падрэ, — снова смеётся Намджун. — Твоя очередь. — Рассказать о своих предпочтениях? Ты и так уже знаешь, что я – гей. Я был влюблён в Чонгука. Что ты ещё хочешь знать? — Ни разу не засматривался на девушек? — Как-то не интересовало, — Чимин пожимает плечами. В семинарии, ещё в юношестве, он смотрел исключительно на мальчиков, что ходили вокруг него толпами из-за того, что Пак был весьма общительным и дружелюбным, а девочки, которых тоже было не мало, были для него не более, чем подругами. — Правда, тогда я об этом даже не задумывался. Просто принял, что, оказывается, мужчин я люблю больше. — И кто же оказался твоим первым? — задаёт ему встречный вопрос Намджун, склоняя голову к плечу. — Друг отца. — Что? — Мне было девятнадцать на тот момент, а ему тридцать шесть. Он захотел попробовать на вкус тело молодого мальчика, а я просто хотел знать, что секс с мужчиной может доставить мне удовольствие. Ничего, что было бы грубым или смахивало на домогательства или изнасилование. Обоюдное желание. Разошлись, конечно же, полюбовно, и, как бы, прискорбно не звучало, но унесли с собой этот секрет в могилу. Ну почти. Я не в счёт, — и подмигивает, тихо хихикая. — Вот это я сейчас открываю новые горизонты, — хлопает глазами Намджун. — Неожиданно, правда? — Признаться, я рассчитывал на романтическую историю о первой любви, первых поцелуях, держаниях за ручку… — А я развеял все твои представления о милом, нежном и романтичном Пак Чимине тем, что, оказывается, этот милый, романтичный и нежный Пак Чимин просто переспал со взрослым мужчиной как какая-то продажная шлюха. Фу, отвратительно. — Заметь, я такого не говорил, — осторожно говорит Намджун, чтобы Чимин не надумывал себе лишнего и уж точно не приписывал на свой счёт это как оскорбление. — Это сказал я, — Пак только пожимает плечами. — Но, как и сказал, я не считаю это чем-то ужасным. Это был юношеский интерес, играющие злую шутку гормоны и желание. Так что никто не имеет права меня за что-то осуждать. — Что ж… весьма весомый аргумент. — Давай теперь оставим наши светские разговоры и пойдём немного потанцуем, — Чимин поднимается с диванчика, оставляя на столике свой недопитый коктейль, и тянет руку Намджуну.

Lloyd – All I need (slowed)

Тот со вздохом допивает остатки своего и следует за Паком вниз, в сторону танцпола, где собой окутывает приятная слуху, манящая мелодия и витает аромат свободы и лёгкости. Чимин утаскивает Намджуна почти в самый центр, пусть их из-за достаточного количества тел не видно, но, давно не получавший наслаждения от такого беззаботного отдыха Пак, просто прикрывает глаза и отдаётся битам. Плавные движения тела получаются сами собой: Чимин сначала неспешно двигает бёдрами, словно разогревая самого себя, кружится вокруг своей оси, запрокидывая руки за голову, и проводит ладонями по шее, очерчивая пальцами, усыпанными серебряными кольцами, кадык, сглатывая, от чего он маняще дёргается, привлекая далеко ненужное сейчас внимание. Намджун старается от него не отставать, вслушивается в голос исполнителя, низкий, пропущенный через автотюн, отчего добавляются приятные обертона, но смотрит именно на Чимина. Тот совершенно не обращает ни на кого внимания; тело, словно обвитое нотным станом плавно и грациозно вьётся рядом. Пак облизывает губы, вскидывая голову прямо под блики прожекторов, что окрашивают его бледное точёное лицо оттенками алого, что и так в избытке преобладает в «Красных огнях», поэтому Намджуну приходится лишь гулко сглотнуть и постараться отвлечься. «Не существует того человека, которого бы я полюбил…». «Я просто не искал». Приходится зажмуриться. Ложь. Намджун просто увиливал от ответов каждый чёртов раз, потому что единственный человек, которого он полюбил, но при этом совершенно не искал, потому что искать уже не имело смысла, прямо перед ним. Извивается змеёй. Точно аспид. Ядовитый, но прекрасный. Он совершенно перестал замечать, когда его чувства, упорно прячущиеся глубоко внутри, чтобы никто и никогда не увидел, стали выходить наружу. Казалось бы, почти сотню лет делать вид, что ничего не происходит, когда он просто сидит рядом и болтает с Чимином проще простого. Сто лет почти пролетели незаметно. И дело ли в быстротечности времени или в том, что время для них, вампиров, совсем не важная единица измерения… неважно. Важно то, что Намджун глубоко вдыхает и открывает глаза, встречаясь с блестящим взглядом Чимина. Пак усмехается чему-то своему, хватает его за запястье и тянет на себя, укладывая обе его руки себе на талию. Он умело разворачивается в них, прижимаясь спиной к груди Намджуна, и, если бы у того билось сердце, то сейчас бы оно пробило не только его собственную грудную клетку, но и сломало к чертям собачьим позвоночник хихикающего Чимина. Пак откидывает голову на его плечо, прикрывая глаза и приоткрывая рот, просто движется в такт мелодии, наслаждается моментом, а Намджун еле дышит, понимая, что, кажется, он попал. Абсолютно, полностью, целиком, от и до, бесповоротно… И ещё сотни синонимов. Он чувствует жар, разливающийся в солнечном сплетении, перебирает ногами, чтобы уж точно не казаться идиотом, но когда понимает, что собственные брюки становятся узкими, готов сам себе размозжить голову о ближайшую поверхность. Так не должно быть. Это уже слишком. Просто недопустимо. Но кто он такой, чтобы приказывать своему организму и сердцу? Намджун мягко отстраняется, понимая, что ещё пара минут или уверенных, соблазнительных движений Чимина – и он попросту сойдёт с ума, и исчезает из поля зрения за секунду. Вываливается через задний вход на холодную улицу, даже не прикрыв за собой дверь (доводчик помогает), и прикладывается спиной к холодной кирпичной стене соседнего здания. Дышит. Дышит глубоко, прогоняя ужасные, как ему кажется, картины из своего сознания. А на них Чимин в постели с каким-то мужчиной: горячий, обнажённый, молодой мальчик. Алые губы, подрагивающие ресницы, румяные щёки. Нельзя. Нельзя, твою мать! Он себя ненавидит за подобное, потому что это просто отвратительно с его стороны, но в голове пульсируют мысли, а на ширинку давит возбуждение. — Чёрт, чёрт, чёрт! Намджун бьёт кулаком по кирпичу, отчего в стене образуется небольшая выбоина, а вверх расползается трещина, и трёт лицо руками. Вдыхает глубоко, выдыхает медленно. И так несколько раз, до тех пор пока до слизистой не доносится аромат знакомого парфюма, поэтому приходится выпрямиться и присесть на корточки, чтобы очевидный бугорок был не его возбуждением, а казался складкой из-за собравшейся ткани брюк. Чимин спускается по ступеням, держась за поручень, будто он пьян и может свалиться, и из заднего кармана кожаных брюк достаёт пачку сигарет. Прикуривает и выпускает сизый клуб дыма через приоткрытый рот, опуская взгляд на притихшего Намджуна. Он искренне верил, что его не заметят. — Ты чего так быстро убежал? — смеётся Пак. Ради интереса протягивает Намджуну пачку, предлагая, и тот даже не думает отказываться. Ему это мало поможет, но попытка – не пытка. Он достаёт из пачки одну сигарету, чиркает протянутой зажигалкой и втягивает едкий дым медленно. Непривычно. Жжёт, но он терпит, чувствуя, как от этого жжения становится легче. Правда, помогает? — Стало жарко, — врёт Намджун после пары затяжек. — Чего? — Чимин даже хмурится, вскидывая бровь. — У тебя всё в порядке? — Что? — диалог получается прекрасным, но его отчего-то одолевает такая неловкость, что, кроме глупостей, изо рта ничего и не выходит. Когда он вообще успел до такого докатиться? Когда понял, что возбудился из-за танца Чимина, в которого влюблён без малого около сотни лет? — Намджун, что случилось? — Пак смотрит на него обеспокоенно, и присаживается рядом, напротив. — Всё в порядке, иди. Я сейчас приду, — он старается говорить ровно. Чимин смотрит на него скептически, поднимается на ноги обратно и дёргает Намджуна за руку, заставляя подняться. Лучше вообще-то сбежать. Вот так по-идиотски, потому что ничего другого в его голову не приходит, но он стоит на месте, сжимая в пальцах сигарету до тех пор, пока она не ломается на пополам, а её части падают на асфальт. Чимин смотрит на его лицо, стараясь понять, что произошло, но как только его взгляд падает куда-то вниз, Намджун и так знает куда, он прикрывает глаза и шумно выдыхает. — Чёрт, — усмехается Пак, не веря своим глазам. — Серьёзно? — Я не специально, клянусь, — снова говорит он то, что приходит в его голову, а именно, глупость, и опускает голову точно провинившийся ребёнок. Намджун втягивает воздух сквозь стиснутые зубы и быстро придумывает куда логичный способ как избавиться от позора хотя бы на полчаса: он хватает Чимина за голову, вызывая у него поражённый вздох, и одним резким движением сворачивает ему шею, ловя безжизненное тело. Смотрит на него сверху вниз, склоняется, чтобы оставить лёгкий поцелуй на бледной щеке и шепчет в ухо, будто его кто-то услышит. — Прости, но ничего умнее я не придумал.