Afterlife madness

— Кто-то давал ему свою кровь? Чонгук очевидно встревожен. В гостиной «Кровавой луны» снова давит на ушные перепонки звенящая тишина после заданного вопроса, и никто не знает, какой дать ответ – встревожены не меньше Чона, но абсолютно не понимают, что происходит. Тэхён, понурив голову, сидит на диване, подобрав под себя ноги, никак не может отойти от только-только прекратившейся истерики, претерпевает тремор, сжимая ладони в кулаки, чтобы его состояние не бросалось в глаза озадаченного Чимина, поселившегося возле барной стойки, или братьев Ким, сидящих на диване напротив. Те выглядят не менее сконфуженными состоянием Чонгука, мечущего глазами в разные стороны, будто его слышат не собравшиеся в комнате люди, а стены, отражающие его слова резким эхом. — Что произошло? — первым спустя затянувшееся молчание заговаривает Чимин. Вампир хмурится, бросая взгляды то на Чона, то на Тэхёна, и продолжает озадаченно пялиться в одну точку за спиной Чонгука. — Повторю вопрос… — тяжело вздыхает Чонгук, расставляя руки по бокам. — Кто-то из вас давал Тэхёну свою кровь? Он скользит острым взором по находящемуся в смятении Паку, перемещая его на притихших братьев (вернее, Намджуна, погрузившегося в свои мысли, и Джина, погрузившегося в раздумья Намджуна будто у них один мозг на двоих), и возвращает его на Тэхёна, так и сидящего с опущенной головой и перебирающего свои пальцы. Прекрасно видно, как он подавлен. — Да никто ему ничего не давал! — повышает голос Чимин. — Что произошло-то, твою мать? Можешь объяснить? Чонгук прекращает мельтешить перед глазами, измеряя периметр гостиной широкими шагами, и выдаёт то ли расстроенно, то ли раздражённо, выплёвывая слова сквозь зубы: — Когда на Тэхёна напали возле отеля, его укусили… — В смысле? — удивлённо вскидывает бровь Пак. — В коромысле, блять, Чимин! — рявкает из-за подступающей злости Чон, но когда замечает, как Тэхён поднимает голову, недовольно поджимая губы, глубоко вдыхает и медленно выдыхает носом, чтобы успокоиться и продолжить на пониженных тонах. — В него вцепился вампир. Я видел собственными глазами. — Но… когда я приволок его в свою комнату, на нём не было ни царапины. Я его осматривал, — Чимин поднимается с барного стула и выпрямляется, настороженно поглядывая на безучастного в происходящем консилиуме Тэхёна. — Значит… его рана затянулась сама собой? — поворачивает к ним голову Намджун. — Да этого быть не может! — восклицает и Джин. Он поднимается с дивана и подходит к детективу, непонимающе хмурясь и оттого дуя губы. — Он же человек, а не вампир, в конце концов! Сокджин присаживается рядом с Тэхёном, аккуратно берёт его за подбородок пальцами и запрокидывает голову, чтобы вновь присмотреться к шее, провести второй рукой по всей поверхности кожи и лишь ещё раз убедиться, что тот абсолютно физически цел. — Я не совсем человек, Джин, — хрипит неожиданно для всех Тэхён, из-за чего Чонгук чуть ли не подрывается с места, оказываясь рядом. — Я – двойник и… — Да плевать мне на твоё двойнничество или как там это называется, — настаивает младший из братьев. — Это не меняет того факта, что ты не можешь регенерировать как мы! Ты всё ещё простой смертный! Чонгук, — обращается он к древнему, таращась на него с явным недоверием, — ты вообще уверен, что его кусали? Может, у тебя на фоне стресса из-за опасности галлюцинации начались? — Ты спорить со мной вздумал? — опускает на Сокджина злостный взгляд Чон. А Тэхён, витая в своих мыслях, пропускает тихий нервный смешок. Галлюцинации? Он думал, что это они у него начались, когда перед глазами из-за пелены слёз и омута нервного срыва он видел перед собой то облик Давиана, то облик Чонгука и размышлял о том, что медленно, но верно сходит с ума. — Сокджин, — вновь хрипит Тэхён, привлекая внимание. — Я не просто человек, — он не спеша мотает головой, бросая обеспокоенный взгляд сначала на Джина, затем на Намджуна, а завершает всю цепочку Чимином, потому что знает, что именно Паку не понравится то, что он собирался сохранить в секрете, но придётся озвучить, чтобы попытаться прервать череду вопросов, но точно родить новые. — Во мне душа Давиана, и, вероятно, это его влияние из-за нахождения в моём теле. Ожидаемо, первым вспыхивает Чимин. — Что ты несёшь? — Пак быстрыми шагами сокращает расстояние между собой и Тэхёном и становится перед ним скалой, складывая руки на груди. Во взгляде – помесь истинного недоумения и зачатков ярости. — Сейчас не до твоих шуток. — Я не шучу, Чимин, — поднимает на него уставший взгляд Ким. — И у меня есть, кажется, теперь небольшая привилегия: я, похоже, бессмертный, — а с губ срывается очередной смешок. Всё такой же нервный, но теперь гораздо громче и ближе к новой волне истерики. Второго приступа за пару часов Тэхён точно не жаждет. — Тэхён, не смешно, — ещё больше хмурится Чимин, нависая над ним тенью. — Завязывай. — Он не лжёт, — заверяет Чонгук, и Пак резко оборачивается в его сторону, прожигая ненавистным взглядом. — Последствия ритуала по разрыву их связи, — поясняет он, сосредоточенно наблюдая за тем, как Тэхён подбирает под себя ноги ещё больше и натягивает на пальцы рукава пуховика, накинутый из-за крупной дрожи и неожиданно охладевшего воздуха в гостиной. — Я и сам этого не желал. Чимин всплёскивает руками. — По разрыву связи?! — вскрикивает он, а затем одним рывком прибивает Чонгука спиной к стене и прижимает предплечьем горло, обнажая острые клыки и являя кроваво-красные белки, наполненные самой искренней яростью. — Что ты, блять, наделал, Чон Чонгук? — рычит озлобленно Пак, надавливая локтём на горло Чона ещё сильнее, отчего он болезненно морщится, но не пытается выбраться из своеобразного плена, хотя мог бы сделать это всего парой движений. — Я предупреждал тебя ещё в первую нашу встречу: не приближайся к нему! Чонгук в ответ молчит, совершенно не собираясь оправдываться. Терпит выпад Пака, зная, что всплеск его неконтролируемого гнева ничто иное, как его главный порок – импульсивность, приправленная сильнейшими переживаниями за лучшего друга, а потому лишь прикрывает глаза, чтобы не видеть, как всё ярче и ярче становятся алый взор напротив, что сулит разочарование, ненависть, отрицание, гнев и несправедливость. Тэхён наблюдает за происходящим с тихим ужасом в груди, отчего немыслимо заводится сердце, вновь готовое пробить грудную клетку из-за окисляющего органы переживания, думает, что он умрёт быстрее не от тени Давиана, уже наступающей на пятки, не от никотина, потребляемого в немыслимых количествах, особенно последнее время, а от преждевременного сердечного приступа, поэтому, игнорируя холодные полы, ступает почти босыми ногами на покрытый тонкими половиками паркет и подходит к Чимину со спины, разрезая образовавшуюся вновь тишину громким, почти оглушающим: — Хватит. Без криков, воплей, без повышенных тонов. Холодно и чёрство, потому что разочарован он сейчас в поведении Чимина, но слишком устал, слишком вымотан, чтобы анализировать, пытаться выяснить причины, что и так очевидны. Тэхён невыносимо устал и просто хочет тишины. Не той, что царила в гостиной «Кровавой луны», похожая на плотную вуаль, что висит под потолком и давит, давит и давит, ровняя с землёй и не оставляя и следа, а той, что способна успокоить и прогнать самые жуткие кошмары. Той, что всегда стоит в коттедже Чонгука и дарит умиротворение. Тэхён просто хочет, чёрт возьми, домой. — Чимин, отпусти его. Сейчас же, — вновь холодно требует Тэхён, укладывая руку на плечо вампира и сжимая так, чтобы пробиться через эту застилающую его пелену ярости, но насколько вообще хватает сил. — Он не виноват в этом. Никто не виноват. — Тэхён… — Чонгук раскрывает глаза и ловит взглядом отстранённый взгляд детектива. — Ты его теперь защищаешь, серьёзно?! — не верит своим ушам Чимин, оборачиваясь в сторону Тэхёна. — Одумайся, Ким! Тэхён только устало вздыхает и отходит всё же на пару шагов назад. — Отпусти его, Пак, — повторяет вновь он с тем же холодом. — Я не намерен сейчас продолжать этот разговор. И никто из вас, — пробегается по каждому из присутствующих в гостиной глазами Ким, — тоже не станет этого делать. Поговорим позже, когда немного отдохнём, — намекает он на себя, сцепляя руки в замок за спиной, — и когда кое-кто умерит свой пыл и начнёт слушать, а не распускать руки на тех, кто совершенно не виновен, — и снова взгляд в сторону Чимина. — Я всё сказал. Тэхён разворачивается на пятках, чтобы подойти к дивану и обратно натянуть на ноги ботинки, а затем молча, так и не посмотрев вновь в сторону Чимина и Чонгука, выходит из гостиной. Чимин сразу же отступает на шаг назад, высвобождая Чона из своей хватки, и порывается отправиться вслед за Тэхёном, но Намджун вовремя перехватывает руку и не позволяет допустить ошибок ещё больше. — Не пытайся сейчас, сделаешь лишь хуже, — спокойно просит старший из братьев и силой усаживает Чимина на диван, надавливая ладонями на плечи, чтобы не пытался ослушаться. — Он слишком устал, Минни. Ты тоже. Тебе нужно отдохнуть и разбираться со всем уже завтра, договорились? Чимин медленно поднимает глаза на Намджуна, возвысившегося над ним, и понятливо кивает, соглашаясь, что в очередной раз он пошёл на поводу своих эмоций и в этот раз сильно обидел Тэхёна. Чонгук лишь зачёсывает волны пятернёй и выходит следом за детективом, что, упершись поясницей в дверь с пассажирской стороны медленно курит, устремив взор в непроглядную тьму. Чон подходит к нему вплотную, ловит взглядом струи дыма, устремляющиеся точно в ночное небо волнистыми, струящимися потоками, забирает из длинных пальцев сигарету, не встречая сопротивления, затягивается сам и кладёт свободную ладонь на талию Тэхёна, наклоняясь и проговаривая точно в шею, опаляя её тёплым дыханием. — Домой? — спрашивает он тихо, чтобы не нарушать хрупкую тишину и тревожное состояние чужой души, на что Ким в ответ утыкается лбом в его плечо и согласно мычит.

***

По своей уже выработавшейся привычке Тэхён засыпает в машине. Хроническая усталость берёт верх, моральная истощённость оказывается куда сильнее, и потому он даже не открывает глаз, когда мерседес останавливается возле коттеджа и Чонгук со слабой нежной улыбкой поднимает его на руки, чтобы занести в дом. Тэхён только что-то бубнит, носом потираясь об оголённое плечо вампира, и кладёт руку ему на грудь, устраиваясь поудобнее. Он не чувствует и сильных порывов холодного ветра, пока его несут от машины до дверей, не ощущает и того, что вместе с ним же на руках Чонгук поднимается по лестнице на второй этаж, но когда Чон всё-таки укладывает его на кровать, стянув единственно пуховик с плеч, он разлепляет глаза. Словно ощутил, что чего-то вдруг стало не хватать: то ли крепких рук на талии, то ли исходящего от иронично холодного тела тепла, без которого стало совсем неуютно, то ли почему-то среагировал на шорох постельного белья под ним… Тэхён не мог не проснуться, когда перестал ощущать успокаивающее небьющееся сердце вампира рядом. Он промаргивается, чувствуя себя слепым котёнком, только-только начинающим видеть и познавать краски мира, трёт кулаками глаза, улавливая силуэт Чонгука, стоящего к нему спиной и стягивающего с себя разодранную в клочья рубашку, что в начале вечера была под пуловером, которого почему-то на Чоне не оказалось ещё в «Кровавой луне», и, подложив руку под голову, молчаливо наблюдает за широкой спиной. В темноте он едва что может уловить, но отчего-то воображение рисует ему на чужом теле под левой лопаткой зияющую дыру, кажущуюся громадным кратером, разъедающим его собственную кожу, и более-менее пришедшим после короткого сна в себя сознанием до него вновь доходит отрезвляющая мысль, что эта самая зияющая дыра – знак того, что Чонгук готов был отдать собственную жизнь лишь бы защитить. А поверить в это всё ещё сложно. Во всю эту карусель безумия поверить сложно, но как бы ни хотелось отгородиться от этого «театра для одного зрителя», не получалось. Не выходило вновь спровоцировать свою психику запечатать травмирующие события где-то глубоко внутри, а вместо них налепить ярких вспышек, не несущих в себе никакого смысла. Она просто не справлялась. Как и не справлялся уже сам Тэхён. Ким продолжает бесстыдно рассматривать спину Чонгука, пока тот под светом луны исследует взглядом грудь, проверяя на наличие незатянувшихся шрамов, а затем слегка приподнимает голову, упираясь локтём в подушку, и шумно выдыхает. — Почему не спишь? — оборачивается на него через плечо Чон. Но Тэхён не спешит отвечать. Любуется в миллионный раз профилем, стараясь задавить назойливое понимание, что он мог сейчас трястись в истерике над этим профилем совсем при других обстоятельствах, и болезненно морщится, чувствуя, как от одной только мысли о возможной смерти Чонгука сердце пропускает один единственный гулкий удар, ломая рёбра. — Почему ты это сделал? — спрашивает он в ответ вполголоса, будто пытается разузнать сокровенную тайну. — Сделал что? — Чонгук разворачивается к нему лицом, в одной руке сжимая разодранную в клочья рубашку, а вторую убирая в карман брюк. А на лице редкая серьёзность вместо таких порой раздражающих ухмылок. — Закрыл меня собой, — ещё тише проговаривает Тэхён, чтобы подавить подступающий к горлу ком. Кажется, повысь тон голоса хоть на пару децибел – и вновь сорвётся спусковой крючок, еле-еле зацепившийся за свой якорь. Чонгук тихо хмыкает. Он отбрасывает ничтожный кусок ткани в сторону и присаживается на край кровати. Кладёт ладонь поверх тэхёнового бедра, скрытого плотным слоем одеяла, и совсем невесомо поглаживает. — Последние двадцать четыре часа ты задаёшь слишком много вопросов, начинающихся с «почему», — говорит он с лёгким смешком. — Ты снова пытаешься уйти от ответа, — замечает очевидное Тэхён. Он поднимает корпус, упираясь руками в матрац позади себя, бросает короткий взгляд на руку вампира, покоящуюся на его ноге, чувствует совсем лёгкие мурашки то ли от царящей в спальне прохлады, то ли от прикосновения, ощущаемого даже сквозь преграду пуха, и поднимает глаза на лицо Чонгука, вглядываясь в его тёмные напротив так, словно он видит их при свете дня. — Хватит юлить, Чонгук. Мы, кажется, не в тех отношениях, когда ты можешь что-то от меня скрывать и недоговаривать будто мы незнакомцы. Будто их недавний поцелуй совершенно ничего не значил. Тэхён опускает голову, поджимая губы, на самом деле боясь услышать честный ответ, который, он уверен, непременно последует, потому что Чонгук ведь никогда не лжёт, и не лгал ему в принципе – всегда была лишь недосказанность, – но приходится затаить дыхание, когда Чон, подцепляя подбородок пальцами, наклоняется к его лицу и упирается своим лбом в чужой, объединяя их общее горячее дыхание между слегка приоткрытых от неожиданности губ Кима и его, плотно сомкнутых. — Ты и сам знаешь, — произносит полушёпотом Чонгук, спуская ладонь с щеки вниз, снова под подбородок, чтобы коснуться большим пальцем нижней губы. — Знаю, — кивает Тэхён. Знает, что «ты всё, что у меня есть»… Знает, что Чонгук им несказанно дорожит. Уже знает, что и жизнь готов отдать за него, пусть это и кажется Тэхёну чрезмерно абсурдным, чем-то совсем опьяняющим, лишающим здравого смысла, но… он ведь его утерял уже слишком давно, чтобы сейчас что-то говорить об этом чёртовом здравомыслии. Здравомыслящим в таких водоворотах останется только тот, кто напрочь лишён чувства самосохранения. Тэхён далеко не настолько отбитый. Он просто нуждающийся. В любви, в защите, в опоре, в поддержке, в объятиях, бесконтрольных поцелуях, возможно, страсти, которой ему давно никто не дарил. Тэхён нуждается в Чонгуке, и на этом весь нескончаемый перечень можно прервать.

Blaise Moore – Feel it Every Time

Ким немного отстраняется, оставляя меж их лицами небольшой промежуток – не так, чтобы сильно далеко, но чтобы всё ещё близко с одним дыханием на двоих, – поднимает глаза, выражая ими все свои накопленные и одновременно выплеснувшиеся за сегодня чувства, от которых всё ещё трепещет сердце в груди, с громким «ту-дум» пробивающее рёбра от каждой неосторожной мысли о чём-то худшем чем то, что уже имеется, и, уложив свою ладонь, поверх руки, что ласкает огненную кожу на подбородке, сам подаётся вперёд, накрывая своими губами губы Чонгука. Этот поцелуй, на который ему отвечают сразу же, затягивая сползшими на талию руками на колени, совершенно отличается от того, что был на грани опасного фейерверка эмоций в отеле. Не жадный, не резкий и скомканный. Не безудержный, а безумно нежный. В нём нет той агрессии с покусыванием чужих губ, чтобы отомстить за вспышку острой боли, нет мании влиться под грудную клетку напротив, чтобы там осесть и остаться навсегда, нет безумных порывов. Только чистая искренность. Только всё невысказанное обожание. Чонгук укладывает Тэхёна обратно на постель, нависая сверху тёмным холодным облаком, от которого исходит небывалый жар, контрастируя и вызывая двоякие эмоции, и не собирается отрываться и на секунду. Целует мягко, но глубоко, не упуская возможности касаться языком чужого нёба, и срывать тихие задушенные вздохи, пока Тэхён скользит огненными ладонями из-за поднявшейся в теле температуры по ледяной спине, гладит морозную кожу, вновь не желая отпускать от себя и на миллиметр, чтобы близко до невозможности, и откидывает голову назад, рассыпая по подушке волнистые каштановые пряди. Он цепляется за густые локоны Чонгука, стоит тому отпрянуть от раскрасневшихся губ, что жжёт от настойчивых ласк, и припасть к медовой шее, лаская неторопливыми поцелуями, вызывая мурашки и мелкую дрожь, чтобы точно довести до чистого безумия. Тэхён и не сопротивляется. У него, кажется, опять останавливается сердце, и в этот раз он находится в сознании, чтобы точно ощутить как этот бессовестный орган отказывается выполнять свою работу. Да и к чёрту. Слишком приятно, слишком жарко, чтобы было правдой. Невыносимо становится тогда, когда Чонгук, оставляя в районе ключиц заметный след зубов – жаль, что не полноценный укус, потому что Тэхён, пребывая в подвешенном состоянии, даже и не понял бы, что только что произошло, – ныряет ледяными руками под толстовку серого цвета и кончиками пальцев пробегает по пылающей от каждого прикосновения коже. Дрожь бьёт с новой силой, и уже не от холода чужой кожи, а от накатывающего возбуждения, от которого избавиться так просто не получится. Он цепляется руками за шею вампира, скребёт ногтями кожу, раздирая до алых полос, исчезающих сразу же, как только появляются, опять прижимает к себе вплотную настолько, насколько это возможно, потому что Чонгук упирается руками в кровать возле его головы и даже не думает сдвигаться с места под напором, дышит ужасно тяжело, задыхается, желая избавиться уже не то, что от одежды, а от кожи в целом, потому что она кажется словно не его собственной, какой-то противной оболочкой, от которой потеют кости. А те словно горят, изнутри выжигая, рассыпаются пеплом, и только лёд сторонних прикосновений способен их остудить. Но Чонгук не спешит раздевать и переходить к чему-то большему: нетерпеливо целует алые губы, ловит языком чужой, целует скулы и щёки, лижет шею, ключицы, слабо покусывает, не разрывая плоть клыками, а просто невесомо царапает, даже не до крови – оставляет тонкие алые полосы, которые с человеческого тела не сходят за секунды, – и ласкает, ласкает, ласкает… У Тэхёна от нехватки кислорода кружится голова. Или от усталости вкупе с жаром разыгравшейся фантазии? Или это от долгожданной близости с Чонгуком? Не имеет смысла. Чонгук языком проходится по кадыку, вызывая вновь мурашки и хриплый сдавленный стон, который Ким не в силах сдержать, поднимается к линии челюсти, и там оставляя слабые следы зубов, мажет языком по губам, утягивая в новый, уже гораздо горячее поцелуй, скользя ладонями по острым рёбрам, но и не думает обнажать тело под собой. Тэхён недовольно мычит, когда Чонгук, не выпуская из плена горячего рта его языка, убирает руки из-под толстовки, а затем, оставляя в покое пылающие огнём губы, целует нежно в кончик носа, смотря снизу вверх пронзительно и невыносимо желанно, что сводит внутренности. Тэхён смотрит в ответ, даже немного жалобно, облизывая опухшие губы, тянется вновь к лицу Чона, чтобы притянуть к себе и вновь насладиться сполна тягучими поцелуями, но Чонгук не двигается с места. Рассматривает через вуаль сумрака и редких лунных лучей и молчит, глубоко выдыхая. — Что не так? — хмурится Ким, не понимая, почему вдруг всё прекратилось, когда так безумно колотится сердце в груди и тело от нетерпения безумно дрожит. Чонгук только мотает головой. — Ты сильно устал, — шепчет он, что-то, очевидно, обдумывая. — Не нужно выматывать свой организм. — Что? — Тэхён неверяще морщится, перемещая ладони с крепкой шеи на плечи Чонгука. — Ты сейчас серьёзно? — Да, — кивает вампир, а сам подаётся вперёд, чтобы коснуться губами горячего лба с испариной. Тэхён прикрывает глаза, наощупь возвращая ладони к лицу Чонгука и поглаживая большими пальцами скулы, всё равно урывает с его губ короткий поцелуй, потому что большего ему не позволяют, мягко надавливая на талию сквозь толстовку, чтобы остудить, но совладать с собой не получается. Чон остановился слишком поздно. Он всё ещё нависает сверху, обдавая жаром своего дыхания, а у Тэхёна колени предательски трясутся. Он так давно не ощущал чьего-то желания в глазах. Так давно не отвечал на поцелуи, что дарили сразу безграничный океан эмоций от душевного спокойствия до тщедушного возбуждения. Так давно желал быть с Чонгуком во всех смыслах этого чёртового слова «быть», что прямо сейчас он плевать хотел на его усталость, изнеможённость и моральное опустошение. Ким вновь приподнимается на локтях, почти упираясь носом в нос вампира, и, шумно выдохнув, открывает глаза, вперившись горящими глазами в глаза напротив. — Чонгук, пожалуйста, — просит он умоляющим шёпотом, цепляясь руками вновь за шею, чтобы его тут же подхватили и снова разместили на своих коленях. — Не нужно так делать. — Как? — тем же шёпотом спрашивает в ответ Чонгук, опасно сверкая взглядом словно умалишённого. — Следовать правилу «Возбудим и не дадим», — такая глупость срывается с губ непрошено. Тэхён уже себя не контролирует, хоть и очень пытается. Честно признаться, ему всё ещё кажется, что это слишком затянувшаяся иллюзия. Что он находится в комнате Чимина в «Кровавой луне», безустанно задушено плачет, выворачивая пальцы, чтобы угомонить грёбанный тремор из-за чёртового нервного срыва. Что Чонгука перед ним и нет, а всё происходящее – плод его воспалённого воображения, что глумится, стоило только оказаться в бессознательном состоянии. Оно издевается, низко и хрипло смеётся откуда-то сверху, наблюдая за мучениями как за самым востребованным спектаклем. Опять этот «театр для одного зрителя», где в главных ролях снова Тэхён и этот неизвестный кто-то, только амплуа изменились: теперь зритель не замученный жизнью детектив. Отныне он главный великомученик, обречённый на бесконечные страдания. Но смеётся не неизвестный режиссёр-актёр-сценарист, а именно Чонгук, перебирая взмокшие каштановые пряди на затылке Тэхёна. — Ты в такие моменты умудряешься шутить? — в полголоса спрашивает Чон, вынуждая вынырнуть из этого внутреннего диалога со своим глупым, назойливым «Я», кричащим, что пора бы уже перестать вести себя как самый настоящий кретин. Но у Тэхёна и с ним справиться не получается. Уже ни с чем справиться не получается, когда рядом его личный мучитель нежно ведёт ребром ладони по линии челюсти, что выцеловывал так трепетно. — Ты не оставляешь мне выбора, — признаётся Тэхён, продолжая неотрывно созерцать пытливый взгляд напротив. — Чонгук, пожалуйста, — вновь вторит он, — я хочу тебя. Очень. Чонгук ведёт носом по его щеке, оставляя короткие поцелуи, не забывая про крохотную родинку, и сам шумно дышит, пальцами сплетая всё те же каштановые пряди. — Я тоже, — честный ответ рубит без ножа. Тэхён не может тихонько не простонать, словно его коснулись в запретных местах. Слова – его запретное место. — Но не сегодня. Я… не могу так. — Как? — возвращает его же вопрос детектив, ёрзая на чужих коленях. Он готов терпеть. Когда угодно, чёрт возьми, но не сейчас, когда от близости чужого крепкого полуобнажённого тела сводит низ живота, а лёгкие горят от терпкого аромата в желании быть заполненными им полностью. — Пользоваться, — Чонгук и сам уже хрипит, напрягая скулы так, что Тэхён чувствует заострившиеся углы челюсти, когда поддаётся этим с виду невинным ласкам. — Не неси бред, Чонгук, — Тэхён продолжает нетерпеливо ёрзать, задевая своим пахом чужой, отчего тело вновь покрывается колючими мурашками. Он лишь раскрывает рот, вдыхая побольше накалившегося в прохладной спальне воздуха, и неосознанно водит ладонями по спине Чона. Напряжённой и тяжело вздымающейся. — Я ценю твою заботу, но она совершенно сейчас неуместна, — опять переходит на шёпот губы в губы. — Пожалуйста… Очень жалобно. Очень тихо, зная, что его слышат. Очень искренне, с нескрываемой нетерпеливостью и желанием. Тэхёну надоело бегать. Надоело идти по тропам, которые выстраивает не он сам. Хоть раз кто-то услышит его желания? Он кусает губу, хаотично водя руками с шеи Чонгука до спины, вплетает пальцы в чёрные пряди и вновь тянется за поцелуем, игнорируя абсолютно все препирательства и попытки остановить. Чонгук наконец-то не пытается пойти против. Обвивает руками талию Тэхёна, сжимая в ладонях чуть ли не до треска рёбер, гладит сквозь ткань, пока не спускается до подола толстовки и подцепляет, чтобы стянуть через голову. Тэхён нехотя отрывает руки от ледяной кожи спины и губы от горячих губ, подаётся бёдрами чуть вперёд, чтобы вновь коснуться своим пахом чужого, отчего Чонгук нетерпеливо рычит, сдерживаясь, чтобы не обнажить клыки, под блеском луны которые Тэхён успел заметить, вновь опрокидывает Кима на кровать, нависая сверху и руками цепляется опять за острые рёбра. Тэхён под ним нетерпеливо извивается, снова приподнимаясь на локтях, чтобы схватить Чонгука за шею и почти завалить его на себя. В очередной раз ещё ближе, чтобы прочувствовать весь холод грудной клетки напротив. Стать почти неразделимыми, будто огненная кожа Кима способна расплавить лёд кожи Чонгука и чуть ли не слепиться, как пластилин. Кусает за нижнюю губу, больно, но не до крови, ведёт по ней кончиком языка, затягивая в свой рот, посасывает, выдыхая шумно и хрипло. Желание, рождённое прежде, вновь вспыхивает, словно спичка, когда Чонгук спускается губами на шею, втягивая кожу и оставляя багряные пятна, пальцами пробегается по бокам, невесомо щекоча, накрывает большими пальцами соски, кусая тонкую кожу на ключицах. Тэхён раскрывает рот в немом стоне, стоит Чонгуку заменить пальцы на его груди горячим влажным языком, закидывает руки за голову, отдавая своё тело приятным ласкам и пальцам, что продолжают настойчиво гулять по солнечному сплетению и ниже, к полоске чёрных коротких волос, уходящих под пояс поношенных голубых джинсов, проезжаются по косым мышцам и еле проглядывающим очертаниям пресса, который теряет свою прежнюю форму из-за истощенности, и снова поднимаются к чувствительным от ласк соскам. Чонгук возвращается к губам, бесстыдно проникая языком в рот, чередует глубокие поцелуи с непорочно неглубокими и лёгкими, пока ладонями оглаживает грудную клетку и спускается вновь к низу живота, пальцами подцепляя пояс джинсов. Тэхён стонет тихо, но оглушающе громко для чуткого вампирского слуха, когда рука Чонгука накрывает его возбуждение сквозь плотную ткань и сжимает, вскидывает бёдра вверх, улавливая сверху нескромную ухмылку, сводящую с ума. Ким распахивает до этого закрытые глаза, чтобы увидеть её во всей красе, убирает руки из-за головы, перемещая их на плечи Чонгука, отталкивает его слегка назад, не встречая особого сопротивления, заставляя усесться на пятки, и снова перебирается на колени. Он откидывает голову назад, вновь открывая усыпанную созвездиями алых засосов шею, по которой Чонгук водит носом, наслаждаясь ароматом кожи, целует пульсирующую вену, очерчивая её языком, не обращая внимания на то, что Тэхён уже дрожащими руками расстёгивает пуговицу на его брюках, перебивая эхо их общего тяжёлого дыхания звуком разъезжающейся ширинки, и еле-еле касается этой самой вены клыками. Тэхён вздрагивает, отчего клык проезжается по коже, оставляя ощутимую царапину, испуганно распахивает веки, немного отстраняясь, и смотрит на кроваво-красный взор, устремлённый на него, прикрывая ладонью шею. — Чонгук… — хрипит Тэхён, пытаясь не выдавать своего волнения. На секунду вспоминает, как сам чуть ли не умолял укусить его, но фантомное ощущение боли от чужого укуса всё ещё давит на грудную клетку, вспыхнув наравне с возбуждением, что клокочет под исследованными вдоль и поперёк рёбрами. Чонгук перехватывает его руку, заключая в свою, сплетает пальцы и подносит к своим губам, оставляя на костяшках скромные поцелуи, когда в глазах плещется дикий огонь. Тэхёна откровенно ведёт, а сердце в груди как заведённое отбивает чечётку назойливым «ту-дум ту-дум ту-дум». — Я не буду тебя кусать, — произносит он слабым шёпотом, засматриваясь на раскрасневшееся напротив лицо. — Очень хочу. Безумно. Но не буду. — Я даже не буду спрашивать почему, — скользя взглядом по их сплетённым рукам. — Потому что знаю ответ. — Знаешь? — расцепляет пальцы Чонгук, чтобы податься вперёд и коснуться кончиком языка тэхёновых губ. А сердце снова трепещет. Скоро, твою мать, точно проломит грудину. — Да, — выдыхает шумно Ким, поддаваясь новым ласкам и понимая, что угрозы от Чона ждать не стоит. Доверяет безукоризненно. — Скажешь, что с меня сегодня достаточно. Чонгук тихо хмыкает, наблюдая за тем, как Тэхён опять откидывает голову, жадно хватая ртом воздух, и облизывает губы, поэтому ведёт руками по его обнажённой спине, останавливая руки на ягодицах, всё ещё скрытых ненавистными уже джинсами, и мягко сжимает, целуя в основание у плеча. — Предположим, — довольно улыбается вампир, придвигая Тэхёна ближе к себе, умалчивая правду. — Но если когда-либо ты захочешь этого сам – скажи. Я не откажу, — продолжает он серьёзно, целуя изгиб плеча и возвращаясь к истерзанным ключицам. — Я запомню, — лишь усмехается в ответ Тэхён. Он снова облизывает губы, потому что из-за частого дыхания они кажутся сухими донельзя, и в очередной раз утягивает Чонгука в поцелуй, не желая больше тратить время на бесполезные разговоры. Тэхён обвивает руками его шею, наслаждаясь вновь языком, ласкающим его собственный, и, плавно скользя ладонями по крепкой груди, возвращает их к брюкам Чонгука. Те давно расстёгнуты, но их до ужаса хочется снять, поэтому Тэхён самую малость дразнит, касаясь длинными пальцами возбуждённого члена, водит по всей длине, и сам резко падает обратно на постель, тихо посмеиваясь с удивлённого лица Чона. Чонгук недовольно фырчит, будто хищник, упустивший добычу, то ли от того, что Тэхён так неожиданно исчез из его рук, то ли от того, что руки детектива исчезли с его ширинки, поэтому он вновь нависает сверху и снова болезненно, но не сильно кусает за ключицу. Тэхён из-за этого громко стонет, совершенно не стесняясь себя и снова довольствуясь близостью чужого тела. Он самую малость задумывается над тем, что все испытываемые сейчас эмоции сильно разнятся с теми, что он проживал, находясь в одной постели с теми, с кем делил одну лишь страсть на двоих, потому что именно сейчас он находится в одной постели с человеком, в которого до ломоты в костях и жжения в лёгких влюблён, и чувствовать, что ты желанен этим человеком так же в ответ, гораздо приятнее. Кружит голову. Тэхён приподнимает бёдра, когда Чонгук, выцеловывая грудную впадину, цепляется за пояс джинсов, стягивая их к коленям, чтобы потом уже сам Ким избавился от них самостоятельно, отбрасывая ногой куда-то в основание кровати. Он не стыдится и того, что из-под резинки трусов виднеется налившаяся кровью головка, что марает нижнее бельё вязкой смазкой, снова облизывается, встречая на своём возбуждении голодный взгляд, и не упускает возможности вновь поцеловать. Чонгук кусает за верхнюю губу, низко выстанывая, когда Тэхён вновь приподнимает бёдра, потираясь пахом о живот вампира, а затем обвивает его талию ногами и плавно спускает лодыжки вниз, стаскивая и брюки с Чона. В прохладной спальне становится в два раза жарче. Кажется, что где-то расходится на части литосфера и Халласан брызжет огненными потоками магмы, когда тела остаются полностью обнажёнными и Чонгук, заключает в кулак член Тэхёна, мягко проводя вверх-вниз несколько раз. Громкий звучный стон срывается с искусанных губ детектива, не уступая учащённому шумному дыханию и редким сиплым нотам, озвученным в особенно приятные моменты. Чонгук глушит стон в поцелуе. Не потому что он кажется ему чем-то чересчур оглушающим, а потому что доводит до исступления. Тэхён вскидывает бёдра, толкаясь в руку несдержанно и рвано, зажмуриваясь до бликов перед глазами, потому контраст температур бьёт прямо под дых, вынуждая разом выпустить весь кислород из лёгких, а затем вновь хватануть его полной грудью и чуть ли не задохнуться от переизбытка чувств. Чонгук этим откровенно довольствуется, целует коротко, но целомудренно, пока Тэхён пытается отчаянно ухватиться своими губами за его, но выходит чертовски плохо из-за дрожи в каждой клеточке и без того чувствительного тела. Он, словно рыба на суше, просто раскрывает и закрывает рот, при этом дыша носом, отчего получается скорее сопение, но дикое, будто у льва, разозлённого не на шутку. Ким отчаянно хватается руками за взлохмаченные чёрные пряди вампира, всё-таки прокусывая губу до крови, когда Чонгук, точно издеваясь, трёт большим пальцем руки раскрасневшуюся огненную головку, размазывая по ней естественную смазку, а указательным пальцем массирует место возле уздечки, а затем снова заключает в ледяной плен ладони и несколькими резкими движениями вновь срывает громкий стон, разрываемый частыми вздохами на отдельные отрывки, что звучит будто заевшая песня, не способная сдвинуться дальше. — Дальше этого мы сегодня не зайдём, — наблюдая за сдвинутыми к переносице бровями, что изредка дёргаются от наслаждения, шепчет Чонгук ему в губы. Но Тэхён его отказывается слышать. Не сейчас, когда Чонгук, целуя искусанные до крови губы, слизывает с них уже подсохшую кровь, порыкивает, жадно облизываясь, и своей ладонью обхватывает уже оба члена, ускоряя движения кулака. Дышать нечем, комната перед глазами расплывается неясными силуэтами, руки беспорядочно блуждают куда только достают, голова гудит, но кажется невероятно лёгкой, в то время как внизу живота натягивается острая серебряная струна, которую разорвать представляется чем-то невозможным, но оказывается таким беспечным занятием, потому что Чонгук, снова целуя глубоко и языком касаясь нёба, вместе с движениями руки толкается и бёдрами вперёд, создавая ещё большее трение. Удерживает себя над Тэхёном одной лишь рукой, смотрит ему исключительно в глаза, что наполнены небывалой эйфорией, блестят подобно самой яркой звезде, затянуты поволокой вожделения, обожания, безграничными тёплыми чувствами с примесью адского пламени, сам рассыпается от тягучих учащающихся с каждой секундой стонов, что подобно прекрасной музыке сводят с ума, заставляя давно мёртвое в груди сердце заходиться в немыслимом ритме, вновь лижет языком шею, и, когда чувствует, что Тэхён чаще вскидывает бёдра, приближая разрядку, слегка замедляет темп своей руки. Детектив заламывает брови, хватаясь ладонями за лицо вампира, вновь тянется к его губам, обдавая их жаром частого дыхания, и шепчет надрывно, чуть ли не умоляя: — Нет, нет, нет, прошу, не останавливайся. Пожалуйста. Слова вырываются бесконтрольно, лишь бы Чонгук продолжал доводить его до точки кипения, лишь бы стал его катализатором атомного взрыва, лишь бы просто не отрывался от него ни на секунду, и в ту минуту, когда Чон вновь возвращает прежний темп, он беспрестанно готов молиться богам, пусть и атеист, потому что тело сводит прекрасной судорогой, и Тэхён, с очередным, но на этом последним громким стоном, кончает себе на живот и грудь, сжимая в одной руке челюсть вампира, а в другой влажную простынь. Чонгук кончает за ним следом, протяжно хрипло выдыхая, и заваливается на свободное место на постели рядом, утопая в послеоргазменной дрожи. Он на пару мгновений прикрывает глаза, беря совсем крохотную передышку, а затем расплывается в широкой улыбке и поворачивает голову к Тэхёну, встречая его светящийся, но уставший взгляд. — Что? — спрашивает одними губами Чон, касаясь его взмокшей чёлки, и убирает непослушные пряди назад, открывая широкий потный лоб. — Ничего, — Тэхён улыбается в ответ немного застенчиво, что удивляет даже его самого, но переполняющие его чувства берут верх, и совладать с ними тоже не получается от слова совсем. — Просто… я, наверное, счастлив, — он робко пожимает плечами и кладёт голову на грудь Чонгука. Тот и не сопротивляется. Приобнимает его одной рукой за талию, целует в макушку, и мягко ведёт ладонью по спине до поясницы и обратно. — Наверное? — усмехается Чон. Тэхён снова пожимает плечами, не зная, как выразить свои эмоции адекватными словами, потому что его голова попросту опустела, и поднимает взор на вампира, кусая губу от лёгкого ненавязчивого волнения. — Я не хочу, чтоб эта ночь заканчивалась, — признаётся он честно, проводя кончиками пальцев по грудным мышцам. — Боюсь, что эта идиллия растворится в завтрашнем утре, снова погрязнув в бесконечном потоке тьмы. — Не думай о ней, — просит Чонгук, оставляя короткий поцелуй на лбу Тэхёна. — Не могу, — мотает детектив головой, устало вздыхая. — Она буквально во мне. И я говорю сейчас даже не о Давиане. Всё не могу выкинуть из головы кулон и силу, что была заключена в нём… Он ведь достался мне после смерти бабушки, и… я никак не могу понять, откуда он у неё и что всё это значит? Тэхён рассуждает о своём, сильно уставшим мозгом начиная перебирать одну мысль за другой, что никак не могут сложиться в единую картину, а Чонгук самую малость напрягается, поджимая губы. — Тэхён… — Та же сила и в кольце Селестии, — продолжает он, игнорируя зов Чона, — потому что она – потомок Аделины. Той самой молодой девушки-ведьмы, что была няней Давиана и открыла все эти тёмные силы… И… я всё чаще задумываюсь, что моя бабушка тоже была как-то связана с её родом, раз эта побрякушка оказалась столь сильной магической вещью. Но… это ведь безумие? Я же знал бы тогда? Или, может, я именно поэтому двойник Давиана? Потому что моя родня была потомками Аделины, как и Селестия? Тия моя родственница? Но почему я никогда ничего о ней не слышал? И эта странная гравировка… — Тэхён, — Чонгук зовёт вновь, но снова встречается с полным игнорированием. — «Сильнее тьмы в твоих руках лишь моё сердце»… О ней ведь и ты знаешь. Говорил мне ту же фразу. Я не сразу задумался об этом, потому что не придал значения, — Тэхён так и продолжает монолог, пока не упустил мысль. — А теперь всё обретает совершенно иной окрас. Если я двойник по принципу перерождения, и всё действительно сводится к тому, что мой род задолжал что-то этому Давиану, а может, именно и Аделина, что была с ним почти всю его сознательную жизнь до самой смерти… то… получается, я тоже могу быть колдуном? Это… это же смешно, Чонгук. Я просто в это не верю… — Тэхён! — Чонгук зовёт его уже громче, из-за чего Ким резко прекращает свой бесконечный рассказ, состоящий из суждений и их взаимосвязанных, и поднимает взгляд на слегка взволнованные глаза вампира. — Я знаю эту фразу не просто так, и не потому что Аделина была няней Давиана и когда-то, возможно, говорила так своему воспитаннику. Как и кулон, который попросил достать для обряда… —Что? — а детектив непонимающе хмурится, вспоминая, что Чонгук обещал рассказать об этом чуть позже. — Этот кулон… мой подарок Давиану. И фраза на нём означает признание в бескорыстной и искренней любви, — переходит он на полушёпот, отводя взгляд в сторону. — Этот кулон – моих рук дело. И я его узнал, потому что лично выгравировал на нём эту фразу на латыни. Поэтому, когда ты впервые оказался в моём доме, я сорвал его с твоей шеи и стал расспрашивать, — Чонгук вновь поворачивает голову в сторону Тэхёна, болезненно морщась от одного только осознания того, о чём он говорит. — Я только поэтому принял тебя за Давиана… И за внешность, да… Тэхён поднимает голову с груди Чона, присаживаясь на кровати, и из-за неверия в услышанное мотает головой, глазами выражая несоизмеримое ни с чем вновь накатившее цунами эмоций. — Ты сейчас серьёзно?! — вскрикивает он поражённо. — И ты молчал об этом столько времени?! — Я долго сомневался, — честно отвечает Чонгук, тоже присаживаясь и складывая руки на своих коленях. — Думал, что это может оказаться совпадением, но… как видишь, мои догадки оказались правдой. Ничего не остаётся, кроме правды. Тэхён прикрывает лицо руками, трёт глаза, что от усталости начинает резать, и, несмотря на свою наготу, поднимается на ноги. Стаскивает с кровати одеяло под озадаченный взор Чонгука, прячет в его оковы тело, будто снова натягивает защитный кокон, и достаёт из кармана джинсов пачку сигарет. Скрывается за дверью веранды, становясь у приоткрытого окна, и чиркает зажигалкой, затягиваясь. В груди невольно затаилась обида. Тэхён выпускает густое облако дыма перед собой, локтями упираясь в деревянный выступ, и подтягивает одеяло до шеи. Морозный ветер бьёт по ногам из-за сквозняка. Дверь он оставил не закрытой. Как и не закрылась брешь в его восприятии происходящего. Думать было особо некогда, только в редкие минуты спокойствия, как, например, поездки домой (а когда Тэхён вообще последний раз ночевал в своей квартире?), ежедневно в водоворот затягивало по самую макушку, и выбираться из него получалось лишь наполовину, чтобы вдохнуть на секунду полной грудью, а затем вновь кануть в неизбежность поглощения тьмой, но теперь хотелось молча посидеть перед камином, взять блокнот, начеркать в нём пару размашистых линий, подписанных обстоятельствами, именами, временем или датами с именами, как когда-то он делал, расследуя громкие дела, чтобы не заблудиться в выстроенных самим же теориях. Сейчас теории строить было бесполезно, потому что ни одна уже не поддавалась логике. Раскрывать преступления легко. Раскрывать истину своей сущности и рождения на свет – подобно фильмам Тима Бёртона, которые детектив Ким любил пересматривать в одинокие вечера после работы. Скачки во времени, разъяснения каких-то действий, их последствия в будущем, а затем резкая смена картинки на события прошлого. От таких американских горок кружилась голова, а тошнота всё ещё давит на горло. Выблевать бы всё это из своего организма, но не выходит, сколько не пытайся. Тэхёну и память-то не стереть, пробовал же уже. Внушению не поддаётся, оказался двойником, одним из кусочков паззла «Той Стороны», считая себя всю жизнь самым обычным человеком, теперь обитель зла, именуемая древним именем Давиан с его же внешностью и голосом, и раны, как оказалось, заживают на нём за считанные секунды. Ким тихо хмыкает, затягиваясь вновь и стряхивая нагоревший пепел в оконную щель, опускает взгляд на свою ладонь, и понимает, что шрам, что должен был остаться, когда Селестия клинком разрезала его руку, тоже исчез. Прикладывает эту же ладонь к шее, а там совершенно идентично чистая кожа. Он и не удивится, если сейчас посмотрит в зеркало и обнаружит, что алые засосы с его тела сошли так же обыкновенно, будто их и не было вовсе. Двойник по принципу перерождения? Родственник древней ведьмы, обладающей сильнейшей тёмной магией во Вселенной? Недоколдун? — Кто же ты, Ким Тэхён? — вырастает за спиной тень Чонгука, и его голос прерывает повиснувшую тишину, перебивающуюся треском жжёного табака. Он подходит к Тэхёну ближе, кладёт руки на его талию, спрятанную за слоем пухового кокона, носом зарывается во всё ещё слегка влажные волосы на затылке и мягко целует в загривок. Тэхён даже не оборачивается. — Чёрт его знает, — горько усмехаясь, отвечает он. — Видимо, человек-невидимка. Может, меня и вовсе не существует. — Такого не может быть. Ты же стоишь сейчас передо мной. Живой. С бьющимся сердцем. Из плоти и крови. — А мне ли это тело предназначалось? — выдыхает детектив сизый дым, игнорируя безудержное сердце, что снова против его воли тянется к вампиру за спиной. — Быть может, я был рождён, чтобы спустя двадцать семь лет никчёмной жизни стать просто новым сосудом для Дитя Тьмы? Вселенная ведь точно надо мной издевается. Чонгук кладёт подбородок на его плечо, протягивая руку вперёд, чтобы забрать из пальцев Кима сигарету, щелчком пальцев отправить её с веранды вниз, в сугроб под окном, и нежно произносит на ухо имя, целуя где-то у кромки волос. — Тэхён, пожалуйста, не неси ерунды. В первую очередь, ты – человек, рождённый, чтобы прожить свою жизнь, какой бы она ни была. А то, что тебе пришлось узнать совсем недавно – уловки судьбы. Быть может, если бы я не собрался вернуться в Сеул спустя почти пятьсот лет, не увидел бы тот злосчастный кулон, то мы бы и не встретились. А Тэхён и не знает, радоваться ли этому или же скорбеть по себе единственному, обречённому на невероятно скучную жизнь. Ведь что-то во всей этой кутерьме и есть увеселительное. Он разворачивается в руках Чонгука, укладывая голову на его плечо, чувствуя, что его крепко обнимают, и прикрывает глаза. Усталость всё же берёт верх, и электронные часы на прикроватной тумбочке показывают почти пятый час утра. — Давай просто поговорим об этом позже, — и даже обида отходит на второй план, уступая сонливости. — Пойдём спать? Ким поднимает голову с плеча, натягивая одеяло, что сползло, повыше, улыбается вымученно уголком губ, потому что спорить и пререкаться сегодня уже нет никаких сил, и Чонгук, кивая, но не размыкая рук, вместе с Тэхёном возвращается в спальню.

***

Находиться в одиночестве Чимин не привык. Последние пару недель он и так держал в себе все негативные чувства, стараясь сосредоточиться на своих проблемах, которых, казалось, уже и нет: о возвращении Чонгука он старался не думать, Юнги давно выпорхнул из-под его крыла, как маленький птенец, готовый к самостоятельной взрослой жизни, каких-то особых случаев тоже не предоставлялось, – но после разговора с Тэхёном, где он наконец-то хоть кому-то, а не своему отражению в зеркале, рассказал о тревожащих его чувствах, стало чуточку легче, но от того яснее, что он будто оказался брошенным. Такой максимализм, конечно же, плоды его импульсивности и чрезмерно обострённых эмоций, но даже понимание своих отрицательных черт характера не позволяло весь этот ураган успокоить. Проводив Тэхёна с Чонгуком, после того, как он еле унял свой гнев, стало тошно. От ситуации в целом, от своей несдержанности, от принятия происходящего в глазах Чона, от горькой обиды в глазах единственного лучшего друга. Перечислять этот список можно хоть всю оставшуюся ночь, а там и день, следующий после, потому что Паку тошно почти от всего, что он видит, но стоило выйти на морозный воздух, под любимый, с оголёнными ветвями под снежным настилом, кедр и забрать с собой купленную недавно пачку сигарет, стало самую малость свободнее дышать. Чимин не держал зла ни на кого, априори не способен, но стоило только услышать о Давиане, его душе и причастности её к Тэхёну, охватило необъятное чувство гнева. Он знал, что уж никак повлиять на исход событий не мог, и тем более как-либо переубедить упёртого в своих решениях детектива, только сильное волнение за единственного человека в его окружении каждый раз берёт верх и вынуждает неконтролируемо выплёскивать свою агрессию на любые очаги её возгорания. Чимин, чему удивляется сам, доверяет Чонгуку, потому что когда-то всецело доверил ему и свою жизнь, понимает глубоко внутри, что и убийство его спровоцировано далеко не желанием Чона, а третьим лицом, но позволить подобное пережить Тэхёну он попросту не может. Знает на личном опыте, как это может ранить. Видит, как Ким, обычно прячущий свои искренние чувства в непроницаемом панцире, влюблён, и от этого становится в два раза хуже. Он всего лишь пытается уберечь от подобных обстоятельств. Но и запереть его в камере в подвале «Кровавой луны» не может. Сам от себя уже устал. Пак облокачивается спиной об избитый временем ствол, накидывая на голову капюшон толстовки, и размеренно курит, обжигая лёгкие горьким дымом. Он глазами бегает по редким бликам луны, оседающим меж худыми соснами и елями в ближайшем лесу, поворачивает голову в сторону здания отеля, подмечая, что ни в одной из комнат не горит свет, и выдыхает весь кислород из лёгких вместе с клубом дыма, думая, что вновь его грызёт это отвратительное одиночество. Только когда совсем рядом раздаётся тихий кашель, скорее просто для привлечения внимания, Чимин медленно поворачивает голову в сторону нарушителя своего покоя, и видит покорно ждущего неподалёку Намджуна. Вампир так и стоит в паре метров от Пака, сложив руки на груди, и, когда он наконец-то докуривает, выбрасывая окурок в близлежащий сугроб, подходит, проницательным взглядом изучая острые черты лица. — Давно я не видел тебя с сигаретой, — без укора произносит Намджун. — Что-то стряслось? Догадайся-ка, глумится про себя Чимин, ты же вроде самый умный. Но делиться своим ядом и с самым близким человеком Чимин не решается. Намджун ведь отнюдь не виноват в том, что Тэхёну угрожает настоящая опасность, а он не может справиться с собой, когда его разом охватывает противоречивый океан. — Многое, на самом деле, — Чимин старается отвечать спокойно. — Знаешь, я всё чаще понимаю, что теряю своих друзей, оставаясь абсолютно наедине. Мой лучший друг теперь привязан к какому-то древнему отморозку, в которого был влюблён мой бывший лучший друг, в которого влюблён был я, а ещё меня раздражают оборотни. Вот прям сильно. Аж руки чешутся дать им по щам. Особенно ушлёпку Чеёну. Пак вынимает из пачки вторую сигарету, закуривая, и протягивает её Намджуну. Ким только морщится, отворачиваясь. — Ты был влюблён в Чонгука? — Намджун отчего-то не удивляется. Скорее просто уточняет, не послышалось ли ему. — Да, — уверенно кивает Чимин, пожимая плечами. — Долгая история. Слишком долгая. — То есть, вы знакомы давно? — Он тот, кто обратил меня. Ещё одна повесть не для слабонервных, — отмахивается, потому что вновь говорить об этом не имеет смысла. Пройденный этап. — Уже не имеет значения. — А сейчас? — Намджун вскидывает бровь и слегка поджимает губы. — Влюблён ли я сейчас? — спрашивает Пак, поворачивая голову в сторону Кима. Выглядит точно не заинтересованным в диалоге, но поддерживает его, потому что хотя бы сейчас ему уделили время, и он его ценит. Уже не ощущается своё существование последние дни таким тоскливым. — Нет. Собственно, по этой же причине. — Из-за Чонгука? — Да, — и снова кивок. — Почему ты никогда об этом не рассказывал? — Намджун подходит ближе, наблюдая за тем, как с пухлых губ срываются мелкие дымовые кольца, и прислоняется плечом к тому же стволу кедра, оказываясь с Чимином на расстоянии вытянутой руки. — Я так понимаю… это тот человек, о котором ты упоминал вскользь, когда при нашем знакомстве делился своей историей? — Ты сегодня в ударе, — всё равно лёгкая насмешка находит выход. — Но так оно и есть. Я не счёл важным делиться такими подробностями жизни, потому что тогда, триста лет назад, был уверен, что мы с вами разойдёмся как в море корабли. Да и с ним тоже. Только кто же знал, что в итоге, спустя столько лет вы с Джином станете единственными родными для меня людьми, а Чонгук объявится и сойдётся с моим лучшим другом, знакомство с которым тоже стало просто стечением обстоятельств, — Чимин грузно выдыхает и вновь затягивается до фильтра. — Какого чёрта этот мир так тесен? — Вопрос риторический, — хмыкает в ответ Намджун. — Наверное, это работает по принципу каких-нибудь связей. Не знаю… Возможно, нам всем просто уготовано было однажды встретиться. — Ты уходишь в философию. — Пытаюсь отвлечь тебя от дурных мыслей, — и это чистая правда. Намджун всегда находит способы вывести Пака из перманентного состояния подавленности. — Ты… поэтому напал на Чонгука? Очевидно, ты настроен крайне негативно по отношению к нему. — Я настроен негативно не по отношению к нему, а по отношению к тому, что он делает, — Чимин слабо хмурится. — Дело не во мне, Намджун, а в Тэхёне. Я слишком за него переживаю, места себе не нахожу, не зная, как он и где, что с ним происходит. От него за последние недели ни одной новости, а тут я сразу узнаю, что какой-то древний терминатор вселился в его тело, а виной всему именно Чонгук, что был его любовником пятьсот лет назад, и… если бы этот чёртов, мать его, Чон Чонгук не припёрся в Сеул, не сказал, что Тэхён копия этого блядского Давиана, то он бы жил себе спокойно, расследуя преступления в своём захолустном участке и не был бы связан с этой тьмой и её прилегающими! Чимина вновь охватывает волна едкой ярости. Он резко замолкает, хотя на языке вертятся ещё сотни невысказанных слов, переводит дыхание и растирает ледяные от мороза щёки. Намджун кладёт свою ладонь на его плечо, мягко сжимает, а затем легко похлопывает, будто выбивает ненужную пыль из чужого воспалённого сознания. — Значит, виной всему именно Чонгук? — констатирует Ким, мягко улыбаясь. — Забудь о нём. — Легко сказать, — фыркает раздражённо Пак. — Я же говорю, что до него мне дела нет… — Тэхён, — кивает понимающе Намджун. — Я помню. Но… знаешь, он слишком сильный человек, чтобы так просто сдаться. Возможно, я смотрю на все события через свою собственную призму: немного скептически, стараясь абстрагироваться от того факта, что Тэхён наш близкий друг, чтобы оценивать ситуацию на холодную голову, – и лишь поэтому я могу сказать, что рядом с Чонгуком ему не угрожает опасность. Я в одном взгляде увидел, как он ему дорог, и более, чем уверен, что не из-за Давиана. Наверное, он его любит, и далеко не как друга. В голосе проскальзывает уловимая нотка грусти, Намджун и не пытается её скрыть, достаточно выразительно впечатываясь взглядом в профиль Пака, но Чимин, будучи погружённым в свои мысли изменений в спокойном тоне не замечает. Отходит от кедра на пару шагов и чешет затылок, спрятанный за капюшоном толстовки. — Я очень хочу верить в то, что всё будет в порядке, — вдруг на грани слышимости произносит он, так и продолжая стоять к Намджуну спиной. Прячет редкую одинокую слезу. — Хочу думать о том, что мне это вообще всё снится, но, каждый день просыпаясь в своей кровати, я обнаруживаю удушающую тишину и то, что совершенно некому вбить мне в голову иные мысли. Что вдруг случилось, что ты попросту пропадаешь, а я даже не представляю, что с тобой происходит? — Пак всё же оборачивается, перед этим ненавязчивым движением стерев тыльной стороной ладони влагу с щёк, и озадаченным взглядом водит по лицу напротив. — Ты обычно всегда мне всё рассказывал. Звучит совершенно по-детски, наивно, осуждающе, будто ребёнок куксится из-за того, что второму в семье уделяют больше внимания, но Чимин лишь такую реакцию считает правильной. Давно повзрослел, обрёл бессмертие и силу духа, порой дающую сбои, но не растерял своей наивности и чистоты сердца. До сих пор от них нещадно мучается. Намджун самую малость ведёт бровью, натягивая щёку языком изнутри, корит себя, чего измученный сегодняшним всплеском эмоций Чимин тоже не замечает, поэтому Ким вновь подходит к нему ближе и тянет руки к его плечам, чтобы в следующую секунду обнять, прижав к груди, и легко поцеловать в макушку. — Не накручивай себя, ладно? — вполголоса просит Намджун, мягко поглаживая по спине, когда Чимин обнимает его в ответ, утыкаясь носом в плечо. — Ничего такого со мной не произошло. Я в последнее время тоже погружён в свои мысли, но они… не значат чего-то, что требует безотлагательного совета, — посмеивается Ким тихо, чувствуя, как Пак улыбается в его руках. — Если бы произошло что-то серьёзное, ты бы узнал об этом одним из первых, потому что вы с Джином – самое дорогое, что у меня есть. Веришь мне? — спрашивает он, получая в ответ слабый кивок. — Прости, что последнее время не уделял тебе времени, поэтому предлагаю завтра вместе выбраться на охоту, хочешь? Или можем сходить в бар, чтобы немного отвлечься. Или… совместить и то, и то? — хитро хмыкает Намджун. — Бара будет достаточно, — бубнит ему в плечо Чимин. — Платишь ты. Моральная компенсация. — Скорее, денежная, — улыбается Ким. — Совместишь и то, и то. — Договорились, — Намджун утвердительно кивает, выпуская Пака из своих рук, но всё ещё держа его за плечи, а затем заглядывает в глаза и улыбается уже гораздо шире, являя очаровательные ямочки, что всегда успокаивали. — Чимин? — зовёт он, встречая всё внимание, обращённое ему. — Ты же знаешь, что я тебя люблю? Пак широко улыбается в ответ и несколько раз кивает, поджимая губы. — Конечно, знаю. И я тебя. Прости, что закатил истерику. Ты же знаешь, что я чертовски непостоянный. — Ты прекрасный, Чимин, — вновь прижимает к себе Намджун. — Какой ты есть. «И значишь для меня гораздо больше, чем можешь себе представить», — остаётся глубоко в душе.

***

Гулять днём под солнечным светом Юнги не любил никогда. Его любимым временем суток всегда была ночь, когда город утопает во мраке, рассеиваемом неоном билбордов и различных вывесок на заведениях. Притягивала атмосфера единения с самим собой, своими мыслями, пустынными переулками, что оказались в одну такую вот роковую ночь предателями, заманившими в логово голодного вампира, но от того привлекательность темноты не стала противней. Наоборот, только усилилась. Юнги ведь нынче дитя ночи, и в основном он выбирается на незамысловатый рейд по привычной территории волков ближе к вечеру. Поначалу, это было необходимостью, потому что днём волки находились на улице, занимались своими делами, возились с волчатами или просто собирались на солнышке, чтобы погреть лапы, а ночами, когда все уже разбредались по своим домам или заступали на посты охранять территорию, становилось гораздо спокойнее. Юнги не чувствовал возможной опасности, исходящей от оборотней, и мог спокойно прогуливаться и изучать территорию. Теперь же такие вылазки стали приятной привычкой. После того раза, как Мин спас Чеёна от гнева Хосока, многие волки порой склоняли перед ним головы, стоило ему пройти мимо, а некоторые, что были в обличие человека, приветливо улыбались. Вымученно, правда, так как о недавнем происшествии никто и не спешил забывать – стая всё ещё несла траур по погибшим, – но улыбались, радушно интересуясь, как дела у самого Юнги или Хосока, потому что последние пару дней вожак стаи на глаза своих оборотней не показывался, предпочитая сидеть дома и пытаться нарыть какую-то информацию о загадочном древнем О Хане и гибридах, чтобы наконец-то разобраться в том, почему какому-то неизвестному вампиру вдруг понадобился волчий яд, если он не решил часом совершить самоубийство весьма болезненным и изощрённым способом. С Хосоком у Юнги тоже отношения стали чуть теплее. Они изменили свой натужный характер ещё после того разговора в лесу, и, несмотря на то, что Мин по-прежнему не мог понять себя и то, что чувствует к оборотню, будучи вампиром, но к волку тянулся, всегда находясь рядом. Совсем короткий, не менее важный диалог и в гостиной тоже стал своего рода очагом возникновения чего-то светлого. Юнги не мог вот так сразу сказать, что его сердце выбрало в качестве своей пары именно некого Чон Хосока, с которым его связывает случайная волчья привязка, но отрицать того, что Чон был весьма привлекательным и с волевым характером, было глупо. Хосок Юнги нравился, и это уже было огромным шагом навстречу. Порой ночами его безустанно посещали мысли, что такие отношения ведь отнюдь неправильные, а от того хотелось нарыть источников, покопаться в древних письменах и узнать, что же стало причиной таких натянутых отношений между родами оборотней и вампиров. Наверное, достоверных фактов он найти и не сможет, а может и хоть каких-либо фактов вовсе, потому что разногласиям уже более тысячи лет, но интерес становился всё больше и больше. Особенно после слов Хосока во время их пребывания в «Кровавой луне». Такие пары ведь существовали вопреки всем запретам. Так отчего же и они не могут стать ещё одним исключением из правил? Но наряду с этими проблемами выделялась иная, та, что, по мнению Юнги, была куда важнее – Чеён не появлялся в поселении уже вторые сутки. Хосок при недавно заданном вопросе «где он шляется?» ответил, что его младшему брату свойственно во времена ссор убегать в лес и теряться, чтобы остыть и освежить голову, только этот ответ новорождённого успокаивать не спешил. Как бы он ежедневно не цапался с Чеёном до кровавых клыков, но волнение за волка не покидало ни на одну минуту с тех пор, как он бесследно скрылся в густой чаще. Догнал ли его Хосок в ту ночь – тоже оставалось неизвестным, поэтому Юнги не находил себе места и всё не переставал думать о том, что убивший трёх волков вампир – а именно неизвестный ему древний О Хан, – мог причинить вред и Чеёну. А не переживать за него Мин почему-то не мог. Поэтому, выйдя около полуночи на территорию поселения, где всё ещё теплились следы недавнего поминального костра, он обходит его вдоль и поперёк, вглядываясь во все возможные силуэты, пробегает вдоль начала лесов, но так ничего и не находит. Многие давно уже спят, Хосок сидит в гостиной, из окна которой исходит мягкий свет и оседает на белоснежном покрывале, являя приятные глазу блики, а он становится возле небольшой скамейки и проводит пальцами по её спинке, стряхивая снег, чтобы просто подумать и немного успокоиться. Неподалёку раздаётся тихое шуршание сухих веток кустов, и Мин невольно бросает туда взгляд, замирая. Только когда в близи виднеется серый сгусток шерсти, он затаивает дыхание, вспоминая, кто же из стаи имеет такой окрас, потому что всех уж он упомнить точно не может, а когда волк принимает обличие человека, вырастая перед Юнги тенью, он расслабляется. На него, спрятав руки в карманах чёрных спортивных штанов, смотрит Шисок, когда-то получивший за то, что напал, и мягко улыбается, подходя к новорождённому неспешно. — Вампирята не спят? — без сарказма или издёвки спрашивает он, становясь рядом, и Юнги в ответ кивает. — Пытаюсь всё высмотреть Чеёна, — признаётся он честно. — Ах, да… Этот обалдуй опять убежал как истеричка, — Шисок закатывает глаза. — Не переживай, он вернётся сам, когда успокоится. — Хосок мне сказал то же самое, — поджимает губы Юнги. — Так, а чего ты тогда тут разгуливаешь в такую холодрыгу? — Я не чувствую температур, забыл? — интересуется с лёгкой усмешкой новорождённый. — Прости, в особенностях вампиров я не силён, — Шисок пожимает плечами. — В любом случае, не стоит так себя накручивать. Чеён просто вредная мелкая задница. Скоро явится. Шисок старается звучать весьма убедительно, мило улыбаясь и морща нос, встряхивает головой, откидывая чёрные пряди волос со лба, но Юнги неуверенно мнётся, не в силах избавиться от собственного беспокойства. Его одолевает далеко не хорошее предчувствие. — Да я бы и с радостью, — отвечает вполголоса Мин. — Сам знаешь, какие у нас с ним натянутые отношения, но… не могу я просто делать вид, что он просто умотал пообижаться как недолюбленная барышня. Совсем недавно были убиты три волка в окрестностях леса. Ещё двое – в ночном клубе по той же причине, а Чеён не объявляется вторые сутки. Я же видел, как каждому из вас было мерзко на душе в ту ночь, видел, каким подавленным был Хосок, особенно после того, как он напал на Чеёна из-за того, что этот прохвост напал на меня, и… если он так чувствовал себя из-за убийства своих сородичей, то что с ним будет, если убьют и его младшего брата? Этого не переживёт Хосок, а с ним и я, потому что… ты, наверняка, знаешь, какой эффект имеет привязка… — Единение чувств со своей парой, — кивает своим же словам Шисок, задумываясь. — Да, знаю. — Так вот, я в ту ночь чуть с ума не сошёл от обрушившегося на меня града невероятных душевных терзаний и нескончаемой боли… Я просто боюсь представить, что будет тогда в таком случае, — Юнги тихо вздыхает и поднимает на волка действительно встревоженный взгляд. — Да и как бы Чеён не вёл себя со мной, он всё равно не заслужил гибели. Никто из вас, — повторяет он свои же слова, озвученные Хосоку в ту ночь в гостиной. — Поэтому я сильно переживаю и ничего не могу с этим поделать. — Вижу, ты сильно привязался к их семье, — по-доброму хмыкает оборотень, а Юнги немного хмурится. — Не думай, я не издеваюсь. На самом деле, я рад, что Хосок хоть теперь не одиноко одинокий одиночка. Он никого и никогда в своё сердце не пускал, — Шисок говорит серьёзно и, замечая удивлённый взгляд вампира, тихонько смеётся. — Да, вот такой он. Волк-однолюб. На самом деле почти все волки однолюбы. Знаешь эти вот сказочки про то, что волки на всю жизнь выбирают себе одну волчицу и живут с ней до скончания веков, рожают потомство и тому подобные фольклорные штучки? — с невероятно важным видом проговаривает он чуть ли не на одном дыхании. — Это по большей части правда. Сам в шоке, не смотри на меня так. И… когда-то отец Чеёна и Хосока мечтал, что они найдут свою пару, и он станет счастливым дедушкой, что передаст бразду правления стаей достойному из них… только не успел он, в общем, а Хосок с Чеёном так и бродят. Неприкаянные души. Шисок закатывает глаза, складывая руки на груди, и бросает взгляд на окно, ведущее в гостиную в их доме, где за журнальным столиком и крепким кофе сидит вожак, листая какую-то очередную книгу в поисках чего-то интересного, а Мин улыбается, отводя взгляд в сторону. Смущение берёт верх, когда оборотень увилисто говорит о том, что Хосок – однолюб и именно его выбрало волчье сердце в свою «одну любовь». Становится даже немного не по себе, но отчего-то безумно приятно и тепло. — Тебя Хосок не убьёт за то, что ты, во-первых, стоишь ко мне так близко, а, во-вторых, треплешься за его спиной? — шёпотом спрашивает новорождённый, будто Чон его услышит на таком огромном расстоянии и через преграду в виде плотной стены. — Он будет не особо рад. — А ты ему не говори, что я тут тебе тайны его бытия сливаю, и мы оба останемся живы, — подмигивает Шисок. — Кстати, я не держу на тебя зла из-за того, что Хосок меня чуть не прикончил в ту ночь. Наверное, я даже извиниться должен перед тобой. У нас просто есть, так сказать, приказ «сверху», — тычет оборотень пальцем в небо, а взглядом вновь указывает на вожака в гостиной, — что всех чужаков с территории мы должны выпроваживать либо за её границы, либо за границы жизни. Особенно, если это вампир. Я, конечно, слышал, что наш непробиваемый Чон-чёрствый сухарь-Хосок привязал к себе новорождённого по ошибке, но тогда я и знать не знал, что это именно ты. Я тебя даже не видел ни разу. Поэтому напал, — Шисок чешет затылок, виновато улыбаясь. — В общем, прости. Ты очень хороший, Мин Юнги, как оказалось. Я думаю, Хосоку с тобой в этом плане повезло. — Ты так легко о нём говоришь, будто он и вовсе не твой «главный», — хмурится Мин, хоть на самом деле ему безумно интересно услышать что-то ещё о жизни оборотня, к которому оказался привязан. — Мы знакомы с Хосоком и Чеёном с детства. Со старшим мы одногодки, и этот говнюк-младшенький потрепал нам нервы в своё время весьма знатно. Так что… у меня что-то типа привилегии, — пожимает он плечами. — И если Хосок будет тебя обижать, дай мне знать. Я пропишу ему пинка под его пушистый чёрный зад, — Шисок подмигивает, мягко улыбаясь, и осматривается по сторонам. — Наверное, я скорее обращусь к тебе, чтобы ты прописал пинка Чеёну, — смеётся хрипло Юнги. — Он меня обижает чаще. — Знаешь… я думаю, у него есть на то причины. Нет, ты не виноват, не переживай, и я бы поделился, почему он настроен так враждебно, но это уже точно повлечёт за собой мою скорую кончину, — нервно усмехается волк. — Думаю, стоит спросить у самого Чеёна. Или хотя бы у Хосока. С ним у вас, как я погляжу, мир, любовь и жвачка. Юнги медленно кивает. — Заинтриговал, — тянет он. — Умею, — Шисок вновь пожимает плечами и глубоко вдыхает морозный ночной воздух, прикрывая на секунду глаза. — Слушай, раз уж ты всё равно ходишь-бродишь, то можем прочесать окрестности леса вместе. Поищем этого несносного волчонка. Мне всё равно делать нечего, а ты уже чуть ли не готов сорваться на топот кролика в кустах, — уже всё же издевается оборотень, за что получает недовольный взгляд новорождённого в свою сторону. — Если ты продолжишь издеваться, войдёшь в мой рацион вместо местных обитателей фауны. — Тогда Хосок мне точно хвост на ёлку намотает. Я, вроде как, слышал, что у вампиров это интимный жест. — В сексуальном плане, — закатывает глаза Юнги. — А я просто тебя сожру. — У меня жена есть! — возмущается Шисок. — Ты оставишь её без своего защитника? — Не дави на жалость, — Мин ловит смешинку, уже прекращая так сильно нервничать благодаря чувству юмора Шисока, с которым они смогли найти общий язык, но неожиданный громкий рык привлекает внимание обоих, заставляя настороженно переглянуться. — Это что сейчас было? — Хрен знает, — бегает глазами по теням ветвей в лесу волк. — Либо чужак, либо пиздец. — Очень красочно, знаешь ли, — фыркает новорождённый, уже не считая, что самое время отпускать шутки. — Пошли проверим. Юнги согласно кивает, понимая, что, видимо, этот рык слышали только они, потому что Хосок за окном гостиной даже не дёрнулся, и, дождавшись, когда Шисок примет вновь форму волка, срывается за ним в чащу леса. В самом начале редкие деревья почти не мешали, да и посторонних звуков, кроме хруста снега под волчьими лапами не было слышно, поэтому Юнги, проносясь на своей максимальной скорости между тонкими и толстыми стволами немногочисленных елей и сосен, уже подумывал возвращаться обратно, но когда вновь раздался рык, только уже более тихий, а за ним жалобный скулёж, стало понятно, что проверить всё-таки стоило. Они останавливались каждые десять-пятнадцать метров, сверяя предположения, откуда мог доноситься звук, но Мин с уверенностью мог сказать, что это место было в противоположной от обрыва стороне, поэтому, когда Шисок затормозил у очередного поворота, мордой указывая то в одну сторону, то в другую, как бы предлагая выбор, Юнги на секунду сосредоточился на звуках, отсекая все ненужные, и, уловив, что новый тихий вой доносится слева, уверенно ткнул в то направление пальцем, встречая уверенный кивок волчьей головы, что обозначал, что выбор сделан верно. Ближе к середине леса деревьев становилось всё больше, из-за чего приходилось замедляться, чтобы случайно не встретиться с корой стволов нос к носу, но звуки скулежа становились всё ярче, поэтому останавливаться было уже нельзя. Юнги пришлось чуть ли не перепрыгивать через поваленные огромные сучья и брёвна, пока волчьи лапы уверенно перескакивали преграды на пути, и, когда они вышли почти что к пустырю, на котором не было ни единого намёка хоть на какую-либо растительность, взгляд Мина зацепился за силуэт неподалёку от них, что лежал, почти не шевелясь, тихо поскуливая. Юнги первым делом пронёсся туда, пока Шисок шёл за его спиной, вынюхивая что-то, и когда он склонился над этим силуэтом, то почувствовал отвратительную волну страха, от того что увидел: окровавленная шерсть, вырванные на лапах когти, местами голые участки кожи с разодранной кожей и кровавая пасть с поломанным одним клыком и жалобный взгляд, туманный и полный невыносимой боли, устремлённый лишь на него. Перед ним, отрывисто дыша и всё ещё поскуливая, от чего сводило в солнечном сплетении, лежал Чеён, находясь на грани жизни и смерти.