Afterlife madness

— О каком клинке ты говоришь? Чонгук входит в гостиную в одном нижнем белье и садится на диван с бокалом крови в руках. Тэхён разбудил его посреди ночи и уснуть с того момента больше не мог. Около часа расхаживал по спальне из одной стороны в другую, бубнил себе что-то под нос, что даже Чонгук со своим прекрасным слухом не смог разобрать, а после чуть ли не побежал на первый этаж заваривать себе кофе. На настенных часах — около пяти утра. Тэхён поворачивает в его сторону голову, кусая губу, и пустым взором бегает по лицу вампира. — Которым можно убить Давиана, — как что-то само собой разумеющееся произносит детектив. Чонгук вздыхает и трёт лицо руками. Не понимает, что ему хочет донести Тэхён, потому что понятия не имеет, что произошло. — Я не умею читать твои мысли, — с лёгким укором отвечает вампир, бросая в сторону Кима красноречивый взгляд. — Чёрт! Тэхён подрывается с кресла, находясь в каком-то своём собственном мире, куда последние часа полтора ни для кого доступа нет, и опять собирается куда-то уйти с нездорово горящими глазами, но Чонгук, оказываясь возле него за одну секунду, хватает детектива за плечи и усаживает обратно, надавливая, чтобы он успокоился. — Куда ты в трусах подорвался опять? — хмурится Чон, нависая над ним сверху. — Угомонись и расскажи нормально, пока я тебя к месту не привязал. Ким глубоко вздыхает, поднимает взгляд на Чонгука и складывает руки на коленях. — Я снова во сне видел Давиана. Сначала это было во времена его детства, — говорит он полушёпотом, будто боится, что его громкий голос окажется орудием пыток. — Он с помощью тёмной магии и своей крови создал клинок, понимаешь? — спрашивает он с надеждой в голосе, только Чонгук, сидя на полу возле его ног мотает головой. — Из своей крови, Чонгук. Из крови Лорда Тьмы он создал клинок, способный его убить, потому что он — ребёнок-полукровка, и ничто другое ему не страшно. Он своими руками создал оружие против себя, чтобы в любой момент избавиться от вечной жизни. А… — Тэхён глубоко вздыхает, облизывая пересохшие губы. — А потом это был, кажется, тысяча пятьсот тридцать девятый, и дом… Дом, в котором мы были, когда Хан приглашал нас на конную прогулку. Давиан пытал О Хана, потому что тот выкрал его клинок. Давиан хотел его найти, но Хан не сдавался. Не говорил. Угрожал, что… — красные вдруг от выступивших неизвестно откуда слёз глаза поднимаются к лицу вампира, и Чонгук берёт его руку в свою, мягко сжимая ладонь. — Угрожал убить тебя, чтобы ослабить Давиана. Он говорил, что сожжёт всё к чертям собачьим, а потом придёт за ним и за тобой. Хан был так озлоблен на него, Чонгук, — слеза скатывается по щеке, разбивается об их сцепленные руки, и Тэхён не сдерживает тихого всхлипа. Шепчет ещё тише: — Давиан так за тебя боялся. Тэхён прочувствовал каждую его эмоцию на себе. Влияние Давиана сказывается ярко, от видений его прошлого в груди свербит. Там сердце болезненно бьётся о рёбра, потому что Давиан свою жизнь не расценивал как подарок Вселенной. Она стала его проклятьем, от которого не было возможности избавиться ни солнечным светом, ни зияющей дырой в груди, где навеки умерщвлённое сердце таится. Давиан от жизни своей избавиться хотел, нашёл способ, возродил из своей уникальной крови клинок, что стал тьмой, способной уничтожить тьму, и в итоге поплатился за своё решение иметь возле себя оружие поражения. Тэхён чувствует и леденящий душу страх, который сковал Давиана в тот момент, когда О Хан угрожал расправой над Чонгуком. Лорд Тьмы держал лицо, насмехался, наносил кошмарные увечья, а сам внутри горел ярким пламенем страха и ненависти. Он дарил в лицо врагу своё абсолютное безразличие, скрывая под ним свои настоящие эмоции. Тэхён делит эти эмоции на двоих, словно они его собственные. Невыносимо такое переживать. Чонгук поднимает вторую руку, стирая с разрумянившихся щёк капли слёз, и чуть привстаёт, чтобы поцеловать Тэхёна в висок, а потом снова присесть у его ног, продолжая держать за руку. — И почему ты плачешь? — с улыбкой смотрит на него Чон. Ему непривычно видеть слёзы всегда собранного детектива. Единственный раз, когда Тэхён не сдержался, безостановочно рыдая — мысль о том, что Чонгук отдал свою жизнь взамен его. — Не знаю, — хрипло вздыхает Ким. — Я чувствую боль в груди, а от чего… разобрать не могу. Может. Тэхён прекрасно знает источник, понимает, из-за чего его живое, трепещущее сердце прямо сейчас разрывается от уничтожающих чувств, но пугать Чонгука своими мыслями не хочет. Вздыхает глубоко, медленно набирая через нос в лёгкие воздух, чтобы так же медленно выпустить его через рот, и старается не смотреть в глаза вампира в тот момент, когда осознаёт отчего же Давиан так остерегался Хана: у него было то, что смогло бы его убить тогда, когда он, Дитя Тьмы, обрёл своё счастье. Но что осознавать страшнее, так это то, что Давиан доверял ему. Доверял Хану, зная, что клинок находится в его руках и жил, не подозревая, что озлобленный на него человек за все ужасные страдания готов принести те же страдания ему. Тэхён в эту самую секунду смотрит на Давиана совсем иным взором, и из-за этого становится невыносимо терпеть осколки, собравшиеся глубоко внутри, что режут до отвратительных кровавых ран. Давиан любил Чонгука искренне и страшился того, что ни в чём неповинный человек окажется случайной жертвой его неоправданной жестокости. Жестокости по отношению к тому, кто готов был уничтожить его голыми руками. Губы подрагивают от чувства собственной ничтожности. Если сам Давиан боялся О Хана и причинял ему боль, пытаясь тем самым обезопасить даже не себя, а Чонгука, то что тогда сможет сделать он, Тэхён, чтобы спасти его? Давиан — Лорд Тьмы, бессмертное существо, повелитель смерти, самое сильнейшее существо в мире, о котором ходят легенды, сковывал в своём мёртвом от рождения сердце страх за любимого человека, потому что знал, что угрозы Хана могут стать самой что ни на есть ужасной реальностью, а Тэхён — всего лишь смертный человек, и его преимущество в том, что оказался всего лишь его двойником, совершенно не играет никакой роли. Он хочет повести его на верную смерть — Хану Тэхён не верит и ни за что и никогда это не сделает, — из-за своей одержимости избавиться от Давиана в своём теле. Эгоист. Тэхён чёртов эгоист. Чонгук ради него готов отдать свою жизнь, будет с ним до самого конца, потому что он — какой-то жалкий человечишка — всё, что у него есть. Тэхён — всё для Чонгука. Всё. Как когда-то Давиан, что тоже был тем самым всем. Чистой и бескорыстной любовью. Давиан был его тьмой. Тэхён его свет. И этот свет просто не имеет права предавать. Тэхён не имеет на это права, но только с ним он будет чувствовать себя уверенным рядом с О Ханом. С тем, кто жаждал его смерти. Но отчего тогда он не убил Чонгука, когда смог всё же сразить Давиана? Тэхён запутался ещё больше. Пытается успокоиться, больше не льёт слёз — он ведь сильный, — но жар в груди от едкой обиды раздирает изнутри каждую клеточку души. Душа Давиана в нём давит на рёбра. — Чонгук, — Тэхён зовёт его тихо, вынуждая вампира поднять на него нежный взгляд, — кто обратил тебя? Сейчас ему нужно выяснить хоть что-то, поэтому только этот вопрос вертится в голове как волчок. — Давиан, — без доли сомнений отвечает Чон. — В последнюю нашу встречу. Тэхён понятливо кивает, но продолжает молчать. Думает о том, что бессмертие Чонгука не месть О Хана Давиану за бессмертие, подаренное ему, в котором он совершенно не нуждался, но до сих пор не может найти ответа, что же произошло в те года, кажущиеся прекрасным временем, а на самом деле являющиеся эпицентром сгущающейся тьмы. Голова кружится не от недосыпа, а от собственных мыслей и не его воспоминаний. С глубоким протяжным вздохом детектив роняет голову на спинку кресла и, вырвав свою руку из ладони Чонгука, зарывается пальцами в спутанные локоны волос. — Тэхён, — Чонгук поднимается с пола и присаживается на валик подлокотника, — о чём ты думаешь? — он чуть склоняется вперёд, нависая над головой Кима, и ласково проводит кончиками пальцев по его щеке. — Ты меня пугаешь. — Не бери в голову, — отмахивается Тэхён. Озвучивать свои мысли страшно — они могут оказаться правдивыми. — Сейчас не об этом. — О чём тогда? — заинтересованно склоняет голову к плечу Чон. — О клинке, — выдаёт он вполголоса. Это сейчас не самое важное — Тэхён понимает, — но мысли об этом не дают покоя куда больше, чем неминуемая опасность. Если не избавиться от души Давиана, может стать гораздо хуже. — Я, кажется, знаю, где его можно найти. — И что ты собираешься с ним делать? Давиана уже нет, Тэхён, если существуешь ты. Клинок тебе ничего не даст. Да и прошло уже столько лет — не факт, что он может быть ещё там, где ты его увидел. — Даст, — тем не менее, Тэхён прогоняет в голове одну очень глупую идею. — Ну-ка, — меняет на сосредоточенный взгляд Чонгук. — Только не говори что… — Да. Я хочу с его помощью избавиться от души Давиана в своём теле. — Нет. Чонгук мгновенно встаёт с кресла и становится напротив Тэхёна, складывая руки на груди. Брови сводятся к переносице, взгляд острый и недовольный. Выражает всё несогласие, тихо фыркая. — Чонгук, — Тэхён поднимается следом за ним, подходит вплотную, укладывая ладони на плечи вампира, и ведёт ими вниз к предплечьям. — Нет, Тэхён. Забудь об этом раз и навсегда, — Чон непреклонен. Режет карими радужками без ножа, пронизывая сжавшееся под его взглядом тело, пусть детектив и пытается распрямить плечи, доказывая свою уверенность в решении. Оно импульсивное. Идиотское. Он видит в нём выход. — Я должен попытаться, — шепчет Тэхён, массируя напряжённые холодные бицепсы Чонгука. Успокаивает не только его, но и себя. — Даже. Не. Думай. Строго, отрывисто, по слогам. Блеща недобрым взором под сведёнными бровями. Тэхён вздыхает. Спорить не получается. Он тянется к жилистым предплечьям вновь, расцепляет сложенные на груди руки без особой силы — Чонгук поддаётся, — и льнёт своей горячей обнажённой грудью к холодной напротив, утыкаясь в неё носом, а ладони располагает на острых напряжённых лопатках, поглаживая ровную кожу. Чонгук, словно обидевшись (вернее, разозлившись), не сразу обнимает в ответ, но спустя пару недолгих секунд укладывает свои руки на чужую спину, вжимая в себя кажущееся невероятно хрупким тело, что сразу же покрывается мурашками от ледяных прикосновений. — Почему ты мне не веришь? — бурчит куда-то ему в район ключицы Тэхён, не поднимая взгляда. — Я не не верю, Тэхён, — вампир скользит по лопаткам вверх, к загривку, и в итоге касается мягких каштановых волн, перебирая их пальцами. — Ты слышишь вообще, что за чертовщину ты несёшь? — всё ещё немного раздражённо продолжает Чонгук. — Ты хочешь проткнуть себя клинком, который способен лишить жизни Давиана… Понимаешь, о чём я говорю? — как с ребёнком разговаривает, а Тэхён в его ключицу бурчит неразборчивое «да». — Ты не будешь этого делать. — Ты лишаешь меня шанса избавиться от него, — отстраняясь немного от Чона, заглядывает в его глаза Тэхён. — А ты собираешься лишить себя жизни таким глупым способом в попытке добраться до цели, в исходе которой ты не уверен, — вскидывает одну бровь вампир. — Считаешь, что я должен бегать по дому с помпончиками и радоваться тому, что ты собрался совершить суицид? — Можно без помпончиков, — Тэхён несдержанно закатывает глаза. — Правда? — с ярким сарказмом прыскает Чонгук. — Хорошо, а то ради них мне пришлось бы прибить парочку черлидирш. — Не глумись надо мной, — фыркает детектив, поднимая грозный взгляд. — Я вижу в этом реальную возможность, потому что Давиан сотворил его для того, чтобы у него была возможность покончить с жизнью. С жизнью он распрощался, а с душой — нет. Так, может, этим же способом я смогу избавиться и от души. Она что-то эфемерное, но она существует, Чонгук. Существует во мне, понимаешь? В моём теле, а я не согласен делить его с кем-то ещё. — Даже со мной? — в лёгкой полуулыбке изгибает уголки губ вампир. Тэхён хмурится и бьёт его ладонью по груди. — Не нужно пытаться сбить меня с толку своими идиотскими шутками. Я говорю сейчас абсолютно серьёзно. — Ты несёшь бред, — хмурится в ответ Чон. Он выпускает Тэхёна из своих рук, отходя на пару шагов назад, и растирает лицо руками, грузно выдыхая. — Я не позволю тебе этого сделать. Ты понимаешь? — он снова подходит вплотную и берёт Кима за руку, заглядывая в глаза. — Не позволю отнять тебя у меня, — говорит он уже на грани слышимости, и Тэхён прикрывает глаза. Не позволит. Конечно. Тэхён и не хочет, чтобы кто-то отнимал его у Чонгука. Только не Давиан. Не его душа. Но и он не позволит кому-либо отобрать у себя человека, без которого он и дышать теперь свободно не может. Приходится только отвернуться, чтобы спрятать свои дрожащие губы, но дрожащий голос скрыть не удаётся, когда он сникает, опуская плечи, и произносит, как считает сам Тэхён, твёрдое, уверенное: — Ты меня не переубедишь. — И в чём же ещё я не смогу тебя переубедить? — Чонгук вновь раздражается. Бегает уже заалевшими глазами по бронзовой, равномерно вздымающейся спине и стискивает зубы. Тэхён невыносим, когда на что-то нацелен, и спорить с ним становится невозможно. — В том, что ты что-то вбил себе в голову и готов к чёртовой смерти только из-за Давиана? — почти рычит Чон, сдерживая гнев от такой нелепой мысли. — Или, может быть, в том, что ты собрался оставить меня одного? Тэхён, — и всё же от резких порывов из-за ярких эмоций удержать себя не получается: вампир хватает его за плечо, разворачивая к себе лицом, и пышет алыми белками глаз, уничтожая одним только ядовитым от злости взглядом, — я не переживу второго предательства! Я сдохну в ту же минуту, если ты, в попытке спасти себя, уничтожишь нас! Я не смогу без тебя, чёрт возьми, как ты не поймёшь?! А Тэхён стоит на месте и даже не думает двигаться. Смотрит в разъярённые глаза Чонгука перед собой, тянет руку к его лицу, проводя ладонью по острой скуле, выделившейся из-за оскала, и мотает головой, собирая крупицы своего хладнокровия, чтобы вновь позорно не разреветься. Он и так последнее время позволяет себе слишком много эмоций. — Чонгук, — несмотря на боль в локте, потому что вампир сжимает слишком сильно, у него определённо останутся следы на коже, что сойдут, правда, через пару секунд, ласково зовёт Тэхён, — я спасаю не себя, а всех. Себя спасти мне не хватит смелости. И пожалуйста, — просит, неторопливо растягивая слова, — давай не будем больше возвращаться к этой теме. Лучше свяжись с О Ханом и попроси его о встрече в ближайшие дни. Скажи, что я хочу узнать побольше о Давиане и двойниках. Думаю, он поверит, — Тэхён дёргает локтем, вырывая руку из захвата, и болезненно морщится, когда его всё же отпускают, но с белыми следами, что тут же краснеют. — Я в душ. Поговорим, когда успокоишься. И, не оборачиваясь, действительно уходит. Тэхён, скрываясь за поворотом, где лестница ведёт на второй этаж, слышит оглушающий треск бьющегося стекла, но тут же от всего этого шума абстрагируется. Бежит на негнущихся ногах скорее в ванную, чтобы, как только переступить её порог, закрыться и сползти вниз по двери, прижав колени к груди. Сердце вот-вот разобьётся на тысячи осколков. «В попытке спасти себя, ты уничтожишь нас!». «Я сдохну в ту же минуту». «Я не смогу без тебя». У Тэхёна дрожат руки. Дрожит что-то в лёгких, когда он, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться, задыхается. Кислорода становится в разы меньше, и от этого ужасно кружится голова. Горькие слёзы срываются с ресниц. Тэхён не может больше сдерживать в себе эти мучительные чувства. Прижимает ладонь ко рту — то ли тремор пытается унять, то ли заглушить отчаянные всхлипы, потому что Чонгук их точно услышит, — и дышит носом. Дышит и дышит. Много и глубоко. Часто. А надышаться не может. Без Чонгука Тэхён не сможет. Но и выхода другого нет. Ему и так порой кажется, что душа Давиана в нём пытается взять верх, подавить его личность, забрать себе тело, словно не Тэхён его хозяин, а именно он, этот чёртов Лорд Тьмы, ставший вдруг роднее и ближе, чем хоть когда-либо Ким предполагал. Его воспоминания, его жизнь, его страх, ненависть и боль — всё это постепенно захватывает разум, испепеляет крупицы оставшегося в нём сознания Тэхёна. Давиан занимает его место, а так быть не должно. Тэхён не должен поддаваться этой тьме, не должен позволять брать контроль. Не для этого он все двадцать семь лет пытается выжить, проживая собственную мясорубку из болезненных воспоминаний о семье, которую он толком-то и не помнит. Не для того, чтобы и чужие, не менее болезненные сейчас гудели в голове как назойливые мухи. Тэхён не хочет делить себя с Давианом. Они абсолютно разные, и только одному из них суждено оказаться живым и продолжать дышать дальше. И Тэхён сделает всё, чтобы не позволить древнему злу вновь воскреснуть. Даже если для этого придётся убить себя. Под холодными струями воды думается уже чуть легче. Тэхён грызёт губы до крови, срывая тонкие корочки только заживших ранок, и упирается лбом в кафель, позволяя обжигающей ледяной влаге падать на спину. Слёз после пяти минут рыданий от беспомощности не осталось — они словно высохли разом, вывелись из организма, — но свербящее чувство в солнечном сплетении не угасает. В голове проносятся мысли, что, возможно, стоило бы дождаться момента, когда способ избавиться раз и навсегда от Давиана найдёт Селестия, она ведь пообещала, а Тэхён ей безусловно верит, но сколько придётся ждать — неизвестно. Так просто вытеснить из своего тела Лорда Тьмы невозможно, и на поиски способа, в котором не придётся кому-то отдавать свою жизнь, может уйти слишком много времени. Его у Тэхёна нет. Он и так давно теряет себя. И, как бы отчаянно это ни звучало, но найти ответ в устах О Хана может быть вполне реально. Тэхён не хочет думать о том, что из-за его настойчивости под угрозой может оказаться и Чонгук. Мысль о том, что Хан пятьсот лет назад мечтал убить и его тоже, не выходит из головы, и, если он сохранил невинному человеку жизнь тогда, то ничто не может помешать отобрать её сейчас. Становится только гнуснее, стоит прикрыть глаза и поднять голову вверх, чтобы ледяные струи обжигали теперь и кожу лица, отрезвляя, да только избавиться от этих тараканов, что захватили мозг, не получается. Он для убедительности даже вертит шеей в разные стороны, прогоняет весь кошмар, наплывший в сознание, трясёт головой вверх-вниз, массирует виски, но легче не становится. Тэхён не хочет рисковать собой. Не может рисковать Чонгуком. У него нет иного выхода. Поэтому, когда спустя долгие сорок минут он, стараясь выглядеть всё так же непоколебимо, спускается вниз с желанием заполнить желудок свежим кофеином, видит в гостиной только разбитую вазу, пустую бутылку рома на треснутом стекле журнального столика, рядом с ним же одинокий стакан и пустоту… Чонгука дома нет. У Тэхёна грудь стягивает острыми шипами.

***

Хосока не могло не радовать то, что через пару дней Чеён уже разгуливал по территории поселения, прихрамывая на одну ногу. Мелкие раны, обильно смазанные лечебными мазями под плотным бинтом, затянулись в первую же ночь, как оборотень почувствовал себя немного лучше. Более глубокие остались розовыми шрамами, что должны были исчезнуть в последующие пару дней, а перелом ребра сросся почти у Юнги на глазах, когда они с Хосоком сидели возле постели Чеёна в доме Мелин и разговаривали о всякой ерунде, лишь бы неугомонному младшему волку не было скучно. Мин только услышал совсем тихий хруст, как будто за окном кто-то прошёл мимо по пушистому сугробу, но хрип Чеёна и его «ну хоть ребро на место встало» всё объяснило, вызвав у Хосока отчаянный вздох и закатанные глаза. Где-то с того же дня у Чеёна с Юнги не было ни одного конфликта. Даже из-за какой-нибудь нелепой мелочи как прежде, и это вызывало у новорождённого вампира долгожданное умиротворение. Хосок на младшего брата всё ещё поглядывал с опасением, оправдывая неожиданный порыв Чеёна дружелюбничать «затишьем перед бурей», но когда Юнги нежно целовал вожака перед сном и обещал ему, что их вражда с привередливым младшим окончена, а все их любезности только шаги к примирению, вожаку пришлось скептически выгнуть бровь, но смириться. Мысль о том, что больше никакой вражды между его младшим братом и его парой не будет, грела волчью душу. А теперь, когда Чеён поздним вечером сидит у костра и переговаривается с Шисоком и ещё парой членов стаи, он машет рукой мимо проходящему Мину и подзывает его к себе, словно старого доброго знакомого. Юнги немного мнётся, но подходит, садится так же к костру, и Чеён рассказывает забавную историю из их с Хосоком детства, как они на перегонки пытались поймать в окрестностях лань, но Хосок только забрался на дерево и свалился с него в ту же секунду, сломав обе передние лапы, из-за чего ему пришлось четыре дня блуждать по дому в волчьем обличии, чтобы переломы срослись без вреда для человеческого тела. Юнги, несмотря на то, что на него порой падают немного странные взгляды других волков, чувствует себя наконец-то спокойно, а, когда они с Чеёном остаются наедине, то он без тени сомнений говорит, что после того как он на своём хребту притащил его на грани жизни и смерти домой, почти вся стая единогласно пришла к решению, что на следующем общем собрании они склонят перед ним головы в знак уважения и того, что Юнги теперь будет считаться полноправным членом стаи, даже будучи вампиром. От таких слов Мину становится не по себе — он опускает глаза и смущённо улыбается, совершенно не понимая, за что он заслужил такое отношение. Он всего лишь спас человека, который заслуживал жить, несмотря на всю его агрессию в сторону новорождённого, но приятное тепло в груди разрасталось с каждой секундой, и уже не особо имело значение, что было в прошлом. Юнги по большей части волновало только будущее — он себе места не находил, ночами думая о том, что же будет, если О Хан не остановится, — и каждый раз вглядываясь в темноту леса, он искал хоть чей-нибудь силуэт, ожидая новой напасти. К счастью, или же нет, но три дня прошли в спокойствии, и это не могло не радовать хоть немного. — Решил увести у меня Юнги? — за спиной раздаётся вдруг голос Хосока, и Мин непроизвольно дёргается, понимая, что задумался настолько, что даже не услышал его приближающихся шагов. Чеён поворачивает голову в сторону брата и тихо фыркает, закатывая глаза. — Сдался мне твой вампирёныш, — младший Чон бросает взгляд в сторону целующего в макушку Юнги Хосока и отворачивается, лицезрея яркое пламя огня. — Как давно тебя вообще с волчиц переклинило на парней-вампиров? Хосок без зазрения совести отвешивает брату лёгкий подзатыльник, получая в ответ тихое шипение, и присаживается возле Мина, переплетая с ним пальцы рук. Юнги сразу же укладывает голову волку на плечо и исподлобья смотрит на испепеляющего Хосока злобным взглядом Чеёна. Они не рассказывали что-то о своих взаимоотношениях, считая, что Чеён может отнестись к этому вновь агрессивно, потому что с самого начала он считал связь брата и вампира катастрофической ошибкой, но догадался обо всём сам со словами: «Я, по-вашему, слепой, что ли, горе-любовники? Сотрите свои улыбочки с лица, аж тошно становится». Юнги не стал противиться, Хосок по-доброму улыбнулся и потрепал младшего по макушке. — Это тебя не касается, — рыкает в сторону Чеёна оборотень, вызывая у Юнги тихую усмешку. — Радуйся: роль отца будущих вожаков стаи возлагаю на тебя. — Какая честь, — морщится Чеён. — А если я тоже себе какого-нибудь парня-вампира найду? Или просто парня? — он поворачивается всем телом в сторону пары и вскидывает бровь. Юнги от такого заявления даже промаргивается в неверии. — Уже есть кто-то на примете? — Хосок же этот разговор решает поддержать и хитро щурится. — Тот вампир из «Кровавой луны», с которым вы цапались? Чимин, да? — уточняет он уже у Юнги, который растерянно кивает в ответ. Чеён складывает руки на груди, и подаётся чуть вперёд, одним видом бросая вызов брату. — Допустим, — выдаёт он со всей уверенностью в голосе. — Хороший выбор, — кивает старший Чон, пока Юнги мечет в него удивлённым взором. — Он милый. Только агрессивный немного. Вы сойдётесь. — Хосок! — Юнги, не перенося больше этого бреда сумасшедших, бьёт оборотня по плечу и тут же смотрит в сторону Чеёна тяжёлым взглядом. — Даже не думай, волчья ты задница! — обращается он к младшему, тыча пальцем ему в грудь. — Я тебе Чимина не отдам. Не мечтай. — А чего ты за него решаешь? Может, я ему тоже понравился? — Он тебе готов хребет сломать за покушения на мою жизнь, — разводит руками Мин. — Нет… ну если это такой способ проявления симпатии, то он слишком странный, но я более чем уверен, что ты у него кроме отвращения особо ничего и не вызываешь. Чеён вздыхает и прикладывает руку к сердцу: — Я разбит и подавлен! Мои чувства отвергли! — Чеён, угомонись, — Хосок тихо смеётся над ухом Юнги и прижимает новорождённого к себе, заметив его встревоженное состояние явной провокацией. — Тебе лишь бы потрепать нервы. Не бойся, ему твой Чимин не сдался, он издевается, — поворачивается в сторону Мина Хосок. Юнги в его руках немного расслабляется и выдыхает, оставляя свой план по убийству Чон Чеёна где-то на задворках сознания, потому что он совершенно не готов к тому, чтобы его прекрасный Чимин водился именно с этим немного придурковатым оборотнем; а Хосок вновь обращается к брату, закатывающему глаза, и смотрит на него уже гораздо спокойнее. — Лучше скажи, как твои раны? Те, что серьёзнее, затянулись? Чеён сразу меняет выражение лица с хитрого прищура, которым издевался над Юнги, на серьёзное и расчищает ногой снежный небольшой комок перед собой. — Нет. Шрамы остались. Думаю, скоро затянутся окончательно. Или так и останутся. — Чем вампир мог тебя так ранить? — Хосок сводит брови к переносице. — Не когтями же? Да и от них раны затягиваются быстро. — Не знаю, — пожимает плечами Чеён. — Вообще… это было что-то похожее на нож. Или кинжал. Я особо разглядеть не сумел. — Кинжал? — вскидывает бровь Юнги. — Ну, или клинок. Я не знаю, но это было что-то металлическое и очень острое. — Вампиры нынче на волков с ножами нападают? — хмыкает Хосок. — Это что-то новенькое. Но… даже если это и нож или кинжал, почему раны от него затягиваются так долго? Сколько раз я себя по случайности резал? Ни разу ни одна рана на мне шрамом не оставалась. — Может, он заговорённый? Или какой-нибудь там… с тёмной магией, например, — задумчиво тянет младший Чон, потирая подбородок пальцем. — От него ещё так жгло кошмарно места ранений, будто… мне в тело раскалённую лаву залили. Юнги от представления подобной картины морщится и сжимается в объятиях Хосока. — Жуть, — выдаёт он на выдохе. — Где он его только достал? — Да я откуда знаю, — фыркает Чеён. Он поднимается с места и отряхивает штаны от мелких снежинок, нападавших на ноги. — Пойду лучше загляну к Шисоку. Он на чай с чабрецом звал, так что… оставлю вас наедине, голубки. Не скучайте, — волк подмигивает и бросает уже через плечо, развернувшись к ним спиной: — Я вернусь к полуночи. Сильно не шумите. Хосок только закатывает глаза, понимая, о каком «шуме» разглагольствует младший, а Юнги скромно хихикает ему в ключицу, перемещая ладонь с шеи вожака ему на плечо. — Была бы моя воля, я бы его выпорол, — фырчит Чон, поглаживая Мина по холодным прядям волос. — Отец бы точно ему уши надрал. — За шутки про секс? — отстраняется чуть от оборотня новорождённый, закусывая губу. — За такое отношение к старшему брату, — Хосок щёлкает Юнги по носу пальцами и устремляет взгляд на алое пламя костра. — У нас с этим было строго. Пока отец был жив, Чеён у него по струнке ходил. Дерзил, конечно, иногда, но когда отец его пинками под пушистый зад из дома выгонял, чтобы он о своём поведении подумал, то тут же поскуливал и просил прощения, махая хвостом в разные стороны. Только после его смерти совсем распустился. У меня уже нервных клеток на него не хватает. Двадцать четыре года, а ведёт себя как пятилетний. — Мой ровесник, — подмечает Мин. Он на секунду задумывается, что Юнги и при живых родителях вёл себя отвратительно, за что становится стыдно, но он обращает внимание на профиль Хосока, внимательно рассматривающего яркие рыжие языки пламени с переливами ало-синих оттенков, и двигается ближе, протягивая к нему руку. — А что с вашим отцом произошло? Он спрашивает полушёпотом, боясь, что затрагивает слишком болезненную тему, потому что при одном только упоминании своего отца Хосок заметно поник, выражая взглядом тоску, но тот тихо хмыкает и тянет вторую руку к костру, чтобы прочувствовать обжигающее тепло. — Погиб из-за своей любви, — отвечает он так же тихо. Юнги сочувственно кивает, даже не уверенный в том, что его видят, но жмётся ближе. Поддержать и дать понять, что он рядом. А вместе же они точно со всем справятся. — После смерти матери, которая умерла при родах Чеёна, — продолжает он, несмотря на тянущую боль от воспоминаний в грудной клетке, — он долгое время не смотрел ни на волчиц, ни на кого-либо другого, кроме нас с братом, потому что мы были для него всем. Воспоминанием о любимой жене. Особенно Чеён. Он в первые пару лет своей жизни был её точной копией. Он отдавал всё своё время нам, на наше воспитание, и, когда мы более-менее выросли — мне было уже двадцать четыре, а Чеёну двадцать, — он начал выбираться в город. Гулял по паркам, засиживался в кафе… Не знаю, что у него были за причуды, но мы с Чеёном ему не мешали, а потом… он неожиданно привёл в дом женщину. Вампира. Она была действительно красивой, умной, доброй… поначалу. Мы с Чеёном её приняли, старались налаживать контакт ради блага отца, даже глаза закрыли на то, что между волками и вампирами натянутые отношения… но ровно через полгода она убила его, — Хосок замолкает, глубоко вздыхая, и прикусывает губу, сжимая в своей руке ладонь Юнги. Вспоминать больно и неприятно. — Она убила нашего отца и ещё четырёх волков в стае, потому что ей просто нужна была кровь. В тот день я и стал вожаком стаи… после похорон, конечно же. А Чеён… совсем отбился от рук. Я его еле удержал на месте, чтобы он не сорвался с места, дабы прикончить эту бессмертную суку. Для него это стало сильным ударом. Он потерял маму из-за своего появления на свет, часто винил себя в этом, когда мы с отцом пытались ему донести, что он не виноват, так сложилась судьба, и мама бы была бесконечно рада тому, что её дитя живёт и дышит ради неё же, но… смерть отца для него стала практически спусковым крючком. Он первый год после его смерти почти не выходил из волчьего обличия. Слонялся по поселению серой тенью, скулил, разрывал дичь, окрашивая кровью весь периметр, только бы унять свой гнев, а потом более-менее смирился. Только вампиров возненавидел. Он их терпеть не может, даже если они ни в чём не виноваты. Юнги слушает его с замиранием сердца, что и так не бьётся, переваривает всё услышанное, всю тяжёлую историю, что, по его подсчётам, произошла четыре года назад, и понимает, почему Чеён так вдруг резко отнёсся к нему, ни в чём неповинному. — Поэтому он готов был меня убить при любой возможности, — с нескрываемой грустью озвучивает Юнги, перебирая своими пальцами пальцы Хосока. — Потому что он слишком боялся, что я сделаю с тобой то же самое. — Когда… он узнал, что я привязал к себе вампира, он чуть с ума не сошёл. Дома почти неделю не появлялся, — кивает Хосок. — Я – всё, что у него есть, и он старался защищать меня любыми способами, когда поклялся защищать отцу его я. Он просто не хочет потерять и меня. — Но… я ведь никогда в жизни такого бы не посмел сделать! — Юнги накрывает совсем лёгкое возмущение от непонимания. — Я… я люблю тебя, Хосок, и… у меня и в мыслях не было причинять тебе вреда! Никому из вас, клянусь! — Я знаю, Юнги, — Чон вдруг широко улыбается и целует Мина в кончик носа. — Я знаю. Я тоже тебя люблю, и я тебе верю. Думаю, Чеён уже тоже изменил своё мнение. Ты совершенно иной: нежный, чуткий, заботливый и прекрасный человек, каким бы ты ни считал себя в прошлой жизни. И я на самом деле рад, что вы наконец-то смогли найти общий язык. Хоть минус один геморрой на мою шею, — мягко улыбается волк. Юнги тихонько смеётся и сам тянется ближе к оборотню, укладывая одну ладонь ему на шею. Льнёт к тёплым полюбившимся губам с привкусом кедра и хвои и не может сдержать улыбки, когда Хосок перетягивает его к себе на колени, крепко сжимая талию в руках. Юнги обвивает шею волка двумя руками, покусывая его губы, и, немного отстраняясь от его лица, шепчет в самые губы: — Останешься сегодня со мной на ночь? — У меня есть выбор? — проходится по холодным губам Юнги языком. — Нет, — хихикает Мин, елозя задницей по его коленям. — Тогда останусь. Комната встречает полумраком и приятным холодком, но Юнги кажется, что в небольшом помещении слишком душно. Он, не выпуская Хосока из своих рук, падает на кровать, сбивая заправленный плед в огромные пушистые клубки. С губ срывается тихий смех, когда Хосок стаскивает с него толстовку, выцеловывая острые, бледные ключицы, и сменяется тихим стоном, стоит шершавому горячему языку оставить влажный след на шее. Зубы прикусывают кадык, спускаются ниже, пока Юнги руками цепляется за взлохмаченные локоны волос оборотня, и снова бесчинствует язык, вылизывая ярёмную впадинку и ниже, вновь к ключицам и груди. Юнги подвиливает бёдрами, выгибаясь в пояснице, стоит языку коснуться алых бусинок сосков, приоткрывает рот в немом стоне, а руками тянет с Хосока футболку, оголяя горячее тело. Исследует его руками, прощупывая крепкие мышцы, скользит кончиками пальцев вниз по животу, к ремню джинсов, и подцепляет пряжку, ловко расстёгивая. Хосок сверху одаривает его хриплым полу-вздохом, стоит ладони вампира накрыть ощутимый бугорок на ширинке и чуть сжать, а потом припадает к порозовевшим губам. Затягивает в мокрый поцелуй, жадно вылизывая рот и покусывая губы, а Юнги вовсе не сопротивляется. Он бесконечно наслаждается минутами близости, жаром, исходящим от тела оборотня, его нескончаемыми ласками, потому что, кажется, никто и никогда ему подобного не дарил. Только Хосок своими поцелуями возрождает вновь его мёртвое сердце, отчего Юнги не может сдержать улыбки, стоит губам волка коснуться четырёх ужасных шрамов, которые он же оставил на этом бледном теле. Юнги больше эти громадные царапины не считает своим проклятьем или уродством. Благодаря им он нашёл своё успокоение и любовь, и плевать, что тысячи лет они будут храниться в районе сердца. Он готов носить их с гордостью и обожанием. Хосок поднимает в потемневшие от возбуждения глаза Юнги виноватый взгляд, вновь ласковыми поцелуями извиняясь за причинённый вред, но Мин мотает головой, закусывая губу, и тянет за шею оборотня на себя. Целует безостановочно, задыхаясь ароматом хвои и кедра — его лёгкие уже забиты им под завязку, другие запахи не смогут протиснуться, если вдруг пожелают, — царапает короткими ногтями сильные плечи, совершенно не стесняясь проявлять свои чувства. Только с Хосоком он может ими делиться без остатка. Только ему он открывает себя. И только ему дарит себя, отдаваясь безоговорочно. Юнги запрокидывает голову назад, вновь приподнимая бёдра. Хосок тянет его спортивные штаны за резинку вниз, оставляет обнажённым полностью, любуется бесстыдно совсем недолго, и мягко обхватывает аккуратный, небольшой член пальцами. Проводит пару раз вверх-вниз, целуя вокруг пупка, отчего Мин зарывается пальцами ему в волосы, постанывая от колющего внизу живота наслаждения, а затем вновь тянет оборотня за волосы к своему лицу. Он, применяя лишь совсем немного нечеловеческой силы, опрокидывает его на кровать спиной, нависая сверху, и невесомо лижет линию челюсти языком. Задыхается не только теперь от аромата хвои и кедра, но и запаха крови. Юнги чувствует её, стоит носу пройтись по пульсирующей вене на шее Хосока: чуть сладковатая, с той же примесью ароматов леса и лёгким флёром металла. Клыки удлиняются совсем не специально, Юнги их пытается тут же спрятать, но запах крови пленяет. Дёсны начинают пульсировать, отзываясь тупой болью, но Юнги даже не думает позволять себе такую вольность — кусать Хосока без его разрешения он не собирается. Стараясь противоборствовать неприятному зуду, он невольно вспоминает фразу, брошенную Чоном в первый его день пребывания здесь, в которой чётко было упомянуто, что Юнги никогда в жизни даже не коснётся его кожи клыками, но случайно царапает, когда тянется к кадыку, чтобы поцеловать. Хосок слабо шипит, но не рыпается. Царапина бледная, даже не налилась кровью, поэтому Юнги её тут же зацеловывает, извиняясь. Всё-таки пересиливая своё желание вцепиться в манящую вену клыками, вампир немного отстраняется, всё ещё не в состоянии спрятать клыки, потому что они его не слушаются, и тянется руками к поясу джинсов. Чон не сопротивляется, помогает избавить себя от оставшейся одежды, и смотрит в глаза напротив: они у Юнги совсем немного налились алым. — Мне нравится такой твой вид, — шепчет он сокровенно, притягивая Мина к себе за руку, чтобы вновь опрокинуть на кровать спиной и нависнуть сверху. — Злого вампира, готового впиться тебе клыками в шею? — Юнги старается звучать соблазнительно, разводит колени в стороны и улыбается широко, обнажая острые клыки, по которым проходится языком. Хосок хмыкает, одну руку сжимает на бледной узкой талии, сдавливая настолько, насколько хватает силы, а второй проводит по бледной холодной щеке, склоняясь ближе к уху. — Возбуждённого и очень красивого. Юнги от одних только слов несдержанно стонет. Ему слова льстят, несмотря на то, что прямо сейчас он распластан на кровати, а два длинных пальца нежно растягивают, пока он грызёт свои губы до крови своими же клыками, чтобы хоть немного унять зуд и обострить свои же яркие чувства. Юнги почти подкидывает на кровати, стоит трём пальцам найти чувствительную точку, он выгибается до хруста позвонков, стонет гораздо громче и хрипло, когда пальцы сменяются горячим членом, и совершенно не отдаёт себе отчёта в своих действиях. Хосок не просто где-то глубоко в его теле. Он гораздо глубже — в его мёртвом сердце, и он действительно плевать хотел на все эти нелепые схватки между вампирами и оборотнями. Между ним и Хосоком — любовь, а на остальное ему наплевать. И уже под утро, когда с первого этажа слышит насмешливое «ну я же просил потише» от Чеёна, Юнги только прячется в объятиях оборотня и засыпает на его груди, обнимая в ответ за талию и перекинув одну ногу поперёк его бёдер.

***

Тэхён привык находиться в одиночестве. Для него не составит труда уйти с шумной тусовки, чтобы наконец-то остаться наедине; и человека ему рядом не нужно — он и один чувствует себя вполне прекрасно, но уснуть ночью в пустой кровати не получается. Слишком привык к нахождению Чонгука рядом, а того целый день не было дома, и где он был всё это время — Тэхён понятия не имеет. Он пытался дозвониться, пытался писать сообщения, потому что тревога накатывала с каждой секундой всё больше и больше, но «абонент вне зоны доступа сети» и «ваше сообщение не доставлено» бесило неимоверно. Тэхён ни от кого и никогда не был зависим, а от Чонгука слишком сильно, и, лёжа на холодной постели в спальне вампира, он немигающим взглядом смотрит в окно, разглядывая макушки деревьев, а сам трясётся от промозглого ветра, развевающего шторы на приоткрытых окнах. С холодным телом возле было гораздо теплее, чем под плотным одеялом. Даже пачка сигарет на прикроватной тумбе вызывает отвращение. То ли от того, что за целый день он выкурил уже одну целиком, и запах табака поперёк горла встал, то ли потому что опять эти чёртовы проделки Давиана с влиянием на его организм. Тэхён о нём даже думать не хочет. К чёрту, он и без того слишком устал, а забивать себе сейчас голову Лордом Тьмы сродни признанию его власти над простым человеком. Этого он не допустит никогда в жизни, и, если он действительно должен уничтожить его душу вместе с собой, то так тому и быть, сколько бы Чонгук не пытался его в этом переубедить. На настенный часах — второй час ночи; у Тэхёна от обиды дрожат губы. На первом этаже в гостиной раздаётся звон стекла, и он резко присаживается на кровати. Тэхён не сомневается, кому оттуда же принадлежат шаги. Видимо, Чонгук вернулся и соизволил убрать осколки разбитой вазы, к которым Ким даже не притронулся. Он за весь день только дважды спускался со второго этажа: съесть холодную пиццу из холодильника, которую привезли вчера доставкой, и взять из кармана куртки вторую пачку сигарет. Тэхён ложится обратно в кровать и, прикрыв глаза рукой, даже не хочет шевелиться. Сам убедил Чонгука в том, что готов к любым решениям, даже если ради своей цели ему придётся умереть, но на самом деле ужасно боится. Ему нужны были крепкие объятия и поцелуи, нужны были слова о любви, но в ответ на свои необдуманные поступки он встретил только разбитую вазу, трещину на журнальном столике и абсолютную тишину в течение всего дня. Дверь в спальню открывается ровно через пятнадцать минут, а Тэхён так и лежит на спине, прикрыв глаза рукой. Он даже почти уснул, осознав, что Чонгук наконец-то вернулся домой, но, когда под весом ещё одного тела проминается кровать, он выныривает из лёгкой дрёмы и нечитаемым взглядом смотрит перед собой, убрав ладонь с глаз. Чон молча ложится рядом, поворачиваясь лицом к Тэхёну, но не говорит ни слова. Просто смотрит на профиль, оттенённый бликами луны из окна, и молчит. Даже руку не протягивает, словно касаться его боится. — Ты ушёл, — загробным голосом эту душащую тишину разрывает Ким, но не поворачивается. Всё ещё сверлит потолок, будто рисунки на плитке гораздо интереснее, чем черты любимого лица. — Ушёл, — кивает Чон, подтверждая. — Где ты был? — тем же тоном интересуется. — Успокаивался, — Чонгук пожимает плечами. — Ты же хотел поговорить, когда я успокоюсь. — Многих убил? — почему-то вдруг голос Тэхёна хрипит. И то ли от волнения, что успокаивался Чон не там и не с теми, то ли от того, что вскоре он вернётся на работу с незапланированного отпуска и ему придётся разгребать новые дела о тонне трупов, оставленных его вампиром. — Я никого не убивал. Даже не кусал. — Тогда где ты был? — Это допрос, господин детектив? — Это вопрос от человека, который за тебя волнуется, чёрт возьми, — вздыхает Тэхён. Он переворачивается на бок, в сторону Чонгука, и смотрит пристально в его глаза, разглядывая в темноте блеск карей радужки. Чон вдруг нежно улыбается и протягивает руку, касаясь его щеки кончиками пальцев, и Тэхён её перехватывает, накрывая сверху своей. — Человек боится за вампира… Меня так просто не убьёшь, — усмехается он, поглаживая большим пальцем его скулу. — Напомнить, как тебе чуть не вырвали сердце, когда ты меня спасал? — хмурится Тэхён. — Или сорви с твоего пальчика кольцо — и ты сгоришь заживо на солнце, — Ким проводит указательным пальцем по среднему пальцу Чонгука, цепляет украшение, которое заметил уже давно — знает, что в них лазурит, что защищает вампиров от дневного жаркого солнца, — и крутит его в разные стороны. — И это мне говорит тот, кто собрался протыкать себя каким-то клинком — закатывает глаза от раздражения Чон. Он чувствует приближающуюся волну злости, поэтому прикрывает глаза и шумно выдыхает, успокаиваясь от тепла Тэхёна рядом. — Я был с Чимином в баре. — С Чимином? — удивляется Ким, приподнимаясь на локте. — Рассказал ему о твоём бредовом плане, послушал его тираду о том, что ты совсем с катушек слетел, удержал его чуть ли не цепями, потому что он грозился надавать тебе подзатыльников на двести лет вперёд, и… чему я удивился больше всего: он меня поддержал и даже не стал со мной пререкаться. — Ты рассказал ему о том, что я хочу сделать? — испуганно шепчет Тэхён. Он отнимает от своего лица руку Чонгука, присаживаясь на кровати, и смотрит на него раскрытыми широко глазами. — Кому угодно, но только не Чимину, Чонгук! Я… я не хочу его впутывать во всё это! — Да что ты говоришь? — язвительно тянет Чон. — Значит, о его чувствах ты печёшься, а о моих не нужно? Он не злится — пытается, по крайней мере, — но обиду никуда деть не получается. — Да дело не в этом! — Тэхён всплёскивает руками, рассекая воздух до тихого свиста, и поднимается с кровати, сбрасывая одеяло на пол. — Он к этому непричастен! Ты и я — да, но не Чимин! Хан убьёт не только нас с тобой, но и его! Понимаешь? — Если бы Хан хотел от нас избавиться, он бы сделал это уже давно, — Чонгук оставляет кровать следом за ним, больше не видя смысла в ней находиться, и встаёт напротив Тэхёна. Скулы вновь заострились, и челюсть сомкнута от напряжения. — Ему нет до нас дела. — Сразу видно, что ты не умеешь работать с преступниками, — поднимает на него противоречивый взгляд Тэхён. Складывает руки на груди и делает глубокий вдох. Эмоции снова пытаются взять верх. Чонгука от такого сравнения пробивает на тихий смешок. Недовольный. — Он и не преступник, Тэхён. Он древний вампир. — Но он человек, Чонгук, — Ким делает короткий шаг в его сторону, сокращая между ними расстояние, и почти упирается носом в ключицу Чона, виднеющуюся из-под ворота чёрной рубашки. — Человек, который готов прикончить весь белый свет. А я знаю психологию такого типа людей. Они не нападают сразу, потому что это повлекло бы только неудачу. Они выжидают время, когда жертва сама придёт в его руки, а он будет подготовлен. — Умно, — не спорит с ним вампир, кивая. — Но ты не расследуешь убийство или любое другое преступление. Ты сейчас не в своём амплуа детектива. Ты… — Я в расследовании своего происхождения, как бы прискорбно это ни звучало, — Тэхён настаивает. Ему не нравится, что с ним спорят в том, чего не понимают, поэтому он лишь немного повышает голос, пытаясь, наконец, донести то, что вертится в голове. — А Хан для меня — главный подозреваемый и свидетель. Мне так легче думать, но раз уж ты желаешь услышать более правдоподобную версию того, что я пытаюсь тебе сказать, так вот знай: Хан мечтает убить Давиана почти все пятьсот лет, а то и больше. И тебя вместе с ним, потому что ты — главный рычаг давления. И я беру это не из воздуха, я всё это, мать твою, вижу в чёртовых воспоминаниях Давиана, которыми он со мной делится. Я до сих пор не знаю, правда, почему он не убил тебя вместе с ним, но после моего появления в замке в Венеции он только этого и желает. Это я понял, когда мы были в его загородном доме в Сеуле, — Тэхён старается говорить медленно, чтобы не запутаться в своих же мыслях, а Чонгук не возникает — слушает его, вскинув бровь. Даёт договорить до конца. — Помнишь, он всунул мне чай с вербеной, от которой ты там чуть не задохнулся? Хан в первую нашу встречу не поверил, что я именно Ким Тэхён, человек, а не Давиан. Ты тогда сказал, что расскажешь мне о своих предположениях позже, но я додумался до них сам: он проверял меня. Хотел убедиться, что мы не лжём, потому что все знают, что Давиана убить невозможно. Только он не учёл одного маленького факта: Давиану нет дела до вербены. Он — ребёнок-полукровка. Наполовину вампир, наполовину человек, потому что его мать была человеком, и от неё он перенял все черты, которые не смогут его разрушить: ни солнечный свет, ни вербена, ни вырванное сердце. Он уникален, а Хан забыл об этом. В порыве ли своей ненависти не стал об этом думать, или же просто об этом не знал, но его трюк не сработал бы в любом случае. Я и так человек, а он — полукровка. Но в ту же нашу встречу он смотрел на меня с явным недоверием, — Тэхён делает ещё один короткий шаг, совсем крохотный, и упирается указательным пальцем Чону в грудь. — Ему не прельщает то, что по земле ходит человек, похожий на того, кого он готов разорвать своими руками. И ладно если бы дело было бы исключительно в нашей внешней идентичности, но он точно знает, что я и Давиан связаны гораздо больше, чем просто нашим с ним личиком. Он остерегается того, что появится кто-то, кто сможет быть настолько же силён, как и он сам. Он остерегается Давиана, а Давиан тысячу лет назад своими же руками породил того, кого начал остерегаться сам. Замкнутый круг, понимаешь? Он боится, что я смогу его сразить. Возможно, тут я немного преувеличиваю, но и своих полных способностей я не знаю, кроме как быстрой регенерации, что внезапно появилась из-за души Давиана в моём теле. И, исходя из всего, что я только что сказал, я делаю вывод, что именно поэтому Хан начал убивать оборотней, собирая с них яд — он хочет обратить себя в гибрида, потому что они почти так же бессмертны, как и полукровка. Он увеличивает свои шансы на победу, потому что моя колоссальная связь с Давианом может стать сокрушительной силой, о которой не знает никто. Даже я. Я думал об этом не одни сутки, Чонгук, и не один месяц. Я всё это время думаю, складываю кусочки паззла, как улики, и делаю выводы, выстраивая цепочки. И вот моя цепочка. В ней я уверен больше, чем в себе самом. Тэхён наконец-то ставит в своих мыслях жирную точку, делая маленький шаг назад, и смотрит на Чонгука. Тот обдумывает услышанное — видно по задумчивому взору, устремлённому перед собой, — и трёт пальцем подбородок. Моргает пару раз, пытаясь уловить суть, преподнесённую в таком длинном монологе, и в завершении кивает, возвращая взгляд на Кима. — И ты всё равно решил убить себя, — подытоживает коротко Чонгук, смиряя нечитаемым взглядом. — Ты меня не слушал? — Тэхён отчаянно вздыхает. Он присаживается на край кровати, складывая руки на коленях, и сверлит пол перед собой. — Я тебя слушал, — вкрадчиво шепчет Чон, подходя к Тэхёну ближе и присаживаясь на корточки возле его ног. Берёт его руки в свои и смотрит в его глаза, полные усталости, нежно. — И я понял, что ты хочешь мне сказать, но ты понимаешь, что твоя смерть ничего не решит? Хан останется жив. Он продолжит делать то, что задумал. А что он задумал, мы не знаем. Ты умрёшь. Душа Давиана умрёт. Возможно, умру и я. Всё. Конец. Разве ты этого хочешь? — вампир оглаживает холодными пальцами его костяшки и аккуратно целует каждую косточку. — Это не выход, слышишь? Тэхён, так не пойдёт. Ты этим ничего не добьёшься. Тэхён кивает. Вот так просто кивает и соглашается, потому что Чонгук прав. Ким в первые секунды так загорелся этой идеей, так отчаянно за неё боролся, думая, что это правильный выход, но… если он убьёт себя, что это изменит? В своём калейдоскопе безумных мыслей он совершенно не подумал, прицепился к первому попавшемуся апогею его безумных идей, а теперь слушает, успокоившись, и соглашается с тем, что этим он ничем не поможет. Только сгинет зря, оставив всё так, как и было. Он растерянно кусает губу, наслаждаясь прикосновениями Чонгука, что успокаивают и приводят в чувства, и кусает щёку изнутри, тихо выпуская из лёгких воздух. — Значит, этим клинком я убью О Хана, — выдаёт он на грани слышимости. — Если он способен убить Давиана, саму тьму, то сможет лишить жизни и гибрида. — Ещё лучше, — со вздохом произносит Чонгук. — Что тебе опять не нравится? — недовольно бурчит Тэхён. — Теперь я не собираюсь убивать себя. Или это тоже ничего не изменит? — Это опасно, — как ребёнку объясняет вампир. — Это реальная возможность избавить мир от этого ублюдка. С Давианом мы разберёмся позже, — кивает он своим же мыслям. — Если он не успеет полностью поглотить меня. — Поглотить тебя? — усмехается Чон, мягко улыбаясь. — Как душегуб? — Что-то вроде, — Тэхён ведёт плечами и смотрит на Чонгука сверху вниз. — Не хочу сгинуть в никуда. Давиан гораздо сильнее меня и моей души, так что… я боюсь исхода его пребывания во мне. — Всё будет в порядке, — то ли себя, то ли его заверяет вампир. — Давиан не посмеет этого сделать. — Ты знаешь его хуже, чем я, — хмыкает Тэхён. — Вот это новости, — удивлённо вскидывает брови он. — Это как так вышло? — Я в своих снах чуть ли с ним не общаюсь, так что… мы что-то вроде подружек-сплетниц. — Интересно… — задумчиво тянет Чонгук. Он чуть приподнимается на коленях, и подаётся вперёд, почти касаясь своими губами губ Тэхёна. — А вы там с ним случайно мой член не обсуждаете? Ну… мало ли… — Господи, — Тэхён тихо смеётся, укладывая обе руки на шею Чона, — ты идиот. — Я просто пытаюсь сменить тему, — улыбается в ответ Чонгук. Мажет губами по губам Кима и нежно целует в уголок. — Это я уже понял, — соглашается детектив. — Но мы к ней ещё вернёмся, а сейчас просто поцелуй меня уже. Я с ума сходил, пока ты там с Чимином по барам шлялся.

Maroon 5 — Lips on you

Чонгук проводит ладонью по его холодной от ветра в спальне щеке и накрывает губы в трепетном поцелуе. Мягко раздвигает его губы своими, проникая в рот языком. Тэхён за шею тянет его на себя, опрокидываясь на кровать, и улыбается в поцелуй, царапая ногтями кожу на затылке Чонгука. Чон в поцелуй рычит, ладонями исследуя горячее тело под собой, что от контраста температур покрылось мурашками, проходится по груди, цепляя чувствительные бусинки сосков, срывает с губ напротив тихие полустоны. Тэхён слишком извёлся, слишком скучал за целый день: не церемонясь, дёргает за полы рубашки Чонгука, заправленные в брюки, и дёргает их в стороны, рассыпая по постели чёрные матовые пуговицы, получая за свою шалость шлепок по ягодице. — Нежнее, — шепчет горячо в губы Чон, раздвигая коленом чужие ноги. — Я мщу. За долгое ожидание. За потраченные впустую и без того в недостатке нервы. Чонгук плотоядно скалится и прикусывает острую ключицу, тут же зализывая след зубов влажным языком. — Решил потягаться со мной? — хмыкает вампир. Рывком за талию переворачивает Тэхёна на живот и нависает над его спиной непроницаемой скалой, целуя в загривок удивительно нежно. — Имею право, — задушено отвечает Ким. Он виляет задницей, потираясь ей сквозь слои одежды об ощутимое возбуждение Чонгука, чувствуя, как в груди с каждой секундой всё новые и новые вулканы разверзаются. С ним невозможно успеть за сменяющимися эмоциями. Злость, обида, одиночество, страх, нежность, страсть… Их целый океан, и в нём Тэхён тонет без единой надежды на спасение. Ему одно спасение нужно — в руках любимого человека. Чонгук низко и хрипло смеётся ему на ухо, холодной ладонью оглаживая позвоночник, что грациозной дугой вздымается вверх от каждого ледяного касания; мурашки по телу бегут неконтролируемо; Тэхён стонет, запрокидывая голову назад, и крепкая рука тут же ложится на горло. Не давит, не так ощутимо, но самую малость. Ким распахивает до этого прикрытые глаза, облизывает губы, заглядывая из-под бровей в тёмные радужки карих глаз над ним, и распадается на части только от одного жгучего взгляда. Чонгук смотрит с неприкрытым желанием. Пожирает взором. Колени еле держат придавленное к постели тело. — Ты с ума меня сводишь, — водит пальцами по кадыку под своей рукой Чонгук и ухмыляется, чувствуя, как тот дёргается, когда Тэхён гулко сглатывает, приоткрывая рот. — Это комплимент или жалоба? — Сочетание идеального, — хмыкает вампир. Чонгук прислоняется обнажённой грудью к раскалённой будто от пышущего огня спине, упирается бугорком на ширинке в ягодицы Тэхёна, языком ведёт по его щеке вверх, к скуле, тянется к губам, смачивая их своей слюной, проникает в приоткрытый рот, облизывая ровный ряд зубов, и целует. Голодно и жадно. Тэхён упирается руками в матрац, стараясь удержать равновесие: сверху давит мощное тело, на шее крепкая хватка сильной руки, колени от чувств непослушно разъезжаются, а под ними простыня натягивается, образуя противные складки, что режут кожу. Стон наслаждения срывается с его губ непроизвольно; он хочет дотянуться до головы Чонгука, чтобы вжать его в себя, не отпускать никогда и ни за что — без него не сможет просто, — но только сжимает в пальцах белую ткань, виляя бёдрами. Бельё давно влажное, от этого жуткий дискомфорт, но оторваться от горячих поцелуев нет никакого желания. Вечность бы делил один вздох на двоих, который приходится сделать из-за жжения в лёгких. Кислорода мало, голова кружится, но Чонгук всё же руку от его шеи убирает. Тэхён от бессилия роняет голову, прикусывая губы, когда поцелуи яркими ожогами переходят на позвоночник, касаются каждого острого позвонка, засасывают карамельную кожу, оставляя на ней алые отметины. Ким впервые в жизни жалеет, что обрёл чёртову способность быстрого заживления ран — он хочет носить на своём теле отметины столько, сколько бы они держались, а Чонгук не мелочится, делает больнее, всасывая кожу, чтобы пятна ярче и больше, чтобы Тэхён чувствовал их и знал, кто за него пойдёт до последнего. Чонгук с Тэхёном до самой смерти, а чья будет первой — не имеет значения. Подрагивающие бёдра тоже становятся усыпаны поцелуями. Чонгук выцеловывает внутреннюю сторону, избавляя Тэхёна от нижнего белья, возвращается к манящим ягодицам, прикусывая нежно каждую из них, руками разводит в стороны, удобнее умещаясь меж разведённых ног. Проводит влажным горячим языком по сжавшейся в предвкушении дырочке, поднимается выше к ложбинке. Тэхён дышит шумно и тяжело; сердце в груди будто на экстремальных гонках — скорость такая, что ещё немного, и вылет на обочину гарантирован. Оно не справится с такой нагрузкой, с такими виражами на такой бешеной скорости. Тэхён со своим телом справиться не может. Сжимая в ладонях и так собранную где только можно простыню, стонет громко, пока язык мягко ласкает колечко мышц, проникает совсем немного внутрь, раздвигая стенки. К нему через пару минут добавляется и палец, и в этот раз Тэхён вновь вскидывает голову, почти сразу же роняя её обратно на подушки. По спине стекают капли пота, и их Чонгук нагло слизывает, вновь лаская позвоночник. Доводит до краски на щеках, хотя она там уже давно: Тэхёну жарко. Невыносимо. Он задыхается. Теряет голову, когда чувствует, как два влажных пальца проникают внутрь, растягивая. Касаются чувствительных стенок, давят, принося удовольствие; но стоит сочащейся смазкой головке толкнуться внутрь, Тэхён несдержанно вскрикивает. Чонгук перехватывает его под грудью, прижимая спиной к своей, проникает неспешно, растягивает удовольствие, входя по основание так, что шлепки кожи о кожу. Тэхён сам не понимает, как оказывается уже сидящим на крепких бёдрах, и сжимает дрожащими руками изголовье кровати. Чонгук уверенно держит его за талию, позволяя расслабиться, и входит в податливое тело сам. Поднимает таз, продолжая входить до основания, задевает при каждом толчке простату, от чего перед глазами плывёт у обоих. Тэхён ловит языком каплю собственного пота, что скатывается от виска до уголка губ, запрокидывает голову, и шепчет точно в бреду, думая, что вместо связных слов из него вылетают только бредовые, хрипящие звуки: — Укуси меня. Тэхён на грани. Еле держится, чтобы не кончить раньше времени, уже все губы искусал до крови — он чувствует её привкус на языке и до сих пор не понимает, как держится Чонгук, потому с тех пор, как он вновь сорвал все корочки с потрескавшихся мест, его не целовали. Тэхён хочет сойти с ума окончательно. Чонгук вдруг смотрит на него нечитаемым взглядом, замедляясь, вызывая разочарованный вздох Кима сверху, и резко перехватывает одной рукой его затылок. Прислоняется губами к пульсирующей на его шее вене, лижет её языком, словно пытается так насладиться вкусом сладкой крови, но не спешит. — Уверен? — вместо этого шепчет он, кончиком носа скользя по линии подбородка. Тэхён опускает голову чуть вниз, встречается с уже алым взором, острыми клыками, которые не скрыть — они блестят при лунном свете, как алмазы, — и кивает. Хочет. Так ужасно хочет проверить всё сказанное, самим же Чонгуком. Хочет испытать настоящую эйфорию. Хочет быть охваченным безумием. Чонгук мягко улыбается, целует в подбородок, голодным взором пожирая раскрасневшиеся губы, до которых не дотрагивался, как только почувствовал запах крови, и возвращает толчкам прежний темп: быстрый и несдержанный. Тэхён от нового попадания по чувствительной точке вскрикивает, цепляясь пальцами за волосы вампира на затылке, и запрокидывает голову, открывая шею. Он готов. Готов к тому, что острые клыки вдруг царапают местечко у вены, проливая первую каплю крови, а затем резко вонзаются в плоть, разрывая кожу. Громкий вопль срывается с его губ, как только он чувствует невероятную боль, но спустя буквально две секунды она исчезает, а перед глазами взрываются фейерверки. Огромные, яркие всполохи затмевают обзор. Он кончает в тот же момент, обильно и густо, поскуливая от наслаждения. Тело накрывает небывалой лёгкостью. Оно словно парит в невесомости. Кажется, что и душа остаётся за гранями своего сосуда. Обе души. Чонгук так же резко вынимает клыки, оставляя по немного побледневшей коже стекать мелкие капли крови, облизывает губы, растворяя на языке невероятную сладость, прикрывает глаза, мычит, проходясь кончиком языка по клыкам, снимая с них остатки небывалого лакомства, и тут же притягивает Тэхёна к себе, врезаясь в его губы жарким поцелуем. Тэхён даже не в состоянии двигать губами навстречу. Он опустошён морально и физически. Каждая нервная клетка будто окончательно умерла, а возрождаться не собирается. Совсем немного кружится голова, но тошноты нет — только вкус собственной крови, разделённый на двоих. Чонгук кончает спустя пару несдержанных толчков, изливаясь внутрь. Сжимает в своих руках талию до хруста рёбер, отчего Тэхён из оставшихся сил морщится, а затем валится на холодную грудь Чона, прикрывая глаза. Обмякает в его руках и словно на пару минут совершенно покидает реальность. Он действительно сошёл с ума.

***

— Ты всё ещё уверен, что это хорошая идея? Чонгук поворачивает голову в сторону Тэхёна, прислонившегося к капоту мерседеса и выкуривающего уже третью сигарету подряд. Он кошмарно нервничает. Прошлым днём, после очередного тяжёлого разговора, закончившегося новой ссорой и примирением на кухонном столе, Чонгук всё же договорился с О Ханом о встрече. Переубедить Тэхёна, как бы он ни пытался, не вышло, и всё, что оставалось ему сделать — сжать руки в кулаки, поскрипеть зубами, бросить яростный взгляд и смириться. Смириться с тем, что раз Тэхён решил убить древнего ублюдка, то переспорить не получится. Конечно, попытка провести «воспитательную беседу» перед сном после нежного секса в душе могла оказаться успешной, но Тэхён показательно отвернулся спиной, накрылся одеялом чуть ли не с головой и заявил, что, если следующим после О Хана не хочет оказаться сам Чон, то ему следует просто поверить в «своего любимого детектива» и помочь. Убивать с первого же шага в дом Тэхён не собирался. Во-первых, он не был уверен в месте нахождения клинка, а во-вторых, сначала он всё же хотел поговорить, но сейчас, стоя у капота машины и кусая губы от напряжения, на которые вновь засматривается Чонгук — вкус сладкой крови всё ещё растекается по языку, — он понимает, что ужасно нервничает и уже ни в чём ни черта не уверен. Он даже не стал звать оборотня, хоть и обещал тому. Риски велики и не оправданны. Для начала он разберётся с этим сам. — Ты мне не веришь? — спрашивает он, вскидывая бровь. — Ты опять заводишь не ту шарманку, — фыркает Чонгук. Вампир подходит ближе и вынимает из кармана пуховика Тэхёна пачку сигарет. Сам нервничает не меньше. Никотин ему вряд ли поможет, но он верит в условный рефлекс своего организма. Может, станет чуточку легче. — Покусай меня за это, — кривит губы Ким. — Когда ты полностью восстановишь свои силы и гемоглобин, тогда поговорим. — Да нормальный он у меня! — вскидывает брови Тэхён. — У тебя кровь на вкус хоть и сладкая, но немного отдаёт в горчинку, — Чонгук хмурится и подходит ближе, поддевая пальцем его подбородок. — Так что придётся откармливать тебя сладким. — Не надо было просить тебя меня укусить. Ты хуже моего лечащего врача, — бурчит Тэхён, мотая головой в сторону, чтобы убрать от своего лица руку Чона. — Зато тебе так понравилось, — Чонгук затягивается и выпускает сизый дым в воздух. — Ты так прекрасно скулил… Клянусь, если бы я знал, что это произведёт на тебя такой эффект, сделал бы это гораздо раньше. — Заткнись, — раздражённо фыркает он. — Мы вообще говорили о другом! — Хорошо, — разводит руками в стороны вампир. — Так… ты всё ещё уверен, что это хорошая идея? — повторяет он свой вопрос, упираясь взглядом в карий напротив. Тэхён устало вздыхает и выбрасывает дотлевший почти целиком окурок в ближайший сугроб. — Надеюсь, — вполголоса отвечает Ким, пряча руки в карманах пуховика. Сегодня гораздо холоднее, чем в предыдущие дни. — По крайней мере, мы хотя бы поговорим. — И ты думаешь, что Хан, мечтающий избавиться от всего, что касается Давиана, и пышущий к нему необъятной ненавистью, будет вести с тобой светские беседы? — Хочу в это верить. На минуту повисает молчание. — И где, по-твоему, должен находиться клинок? — ещё один вопрос, который волнует Чонгука с того самого момента, как он о нём узнал. — В гостиной в его доме висит портрет Юстиниана Первого, и… — То есть, клинок находится в картине? — откровенно удивляется Чон, смотря на Тэхёна немного презрительным взором. — Скорее всего, за ней. Может… там какой-то сейф или хранилище, — пожимает он плечами. — В первый раз я не обратил на неё внимания, хоть и видел, пока рассматривал интерьер, но… в последнем сне-воспоминании, Давиан проходил мимо него и задержал на этой картине взгляд. Я думаю, это подсказка. — Бред, — мотает головой Чонгук. — Бред не бред, но я хочу проверить. Мне нужно лишь, чтобы ты его заговорил, отвлёк, а я быстренько всё осмотрю. — Чувствую себя агентом под прикрытием, — с усмешкой тянет Чон. — Пусть будет так. Доезжают до дома Хана Чонгук с Тэхёном менее, чем за час. С их первого и последнего визита ничего не изменилось: та же тропинка, вымощенная из тротуарного камня, только засыпанная снегом; туи по периметру так же укрыты белоснежным пледом; только ржания коней не слышно, но, может оно и к лучшему. Хан встречает гостей у порога — стоит, разодевшись в тёмно-синий классический костюм, держит руки за спиной, вскинув горделиво подбородок, — а стоит ему заметить гостей, то расплывается в широкой, неискренней улыбке, обнажая белые зубы. Чёрные короткие волосы зачёсаны назад, спина ровная, подобно осанке аристократа, а взгляд тяжёлый и тёмный. Визиту явно не рад и чувствует подвох. Тэхён его прекрасно понимает. — Добрый вечер, господа, — елейно тянет вампир, когда Чонгук с Тэхёном подходят ближе, и от тона голоса этого внутренности сводит. Тэхён смотрит на него с вызовом, стараясь не морщится от противного, напускного уважения, и становится аккурат к плечу Чона, кивая в знак приветствия. — Добрый, — Чонгук же протягивает ему руку для рукопожатия и улыбается так же натянуто. Находиться здесь не хочется обоим. Тэхёну бы вернуться домой, укрыться с головой тёплым одеялом и греться о холодное тело, что дарит ласку и покой, но он только следует за О Ханом в просторный, светлый холл, держась Чонгука, изредка поглядывающего на детектива, и осматривается по сторонам. В проходе в гостиную он замечает ту самую картину Юстиниана, украшенного лавровым венком, и сразу же принимается её рассматривать. Становится напротив этого произведения искусства, изучает золотую раму, полотно, каждый штрих, словно прямо сейчас под этим пытливым взглядом краски расползутся и оставят только чёрную гладь, в которой Тэхён сможет разглядеть очертания клинка, но на пороге комнаты появляется хозяин дома, несёт на подносе три чашки, и от изучающего взгляда детектива хрустальная посуда не может ускользнуть. Он вскидывает бровь, оставляя картину и присаживаясь на диванчик, и берёт в руки одну из чашек, изучая тёмную парящуюся жидкость. — В этот раз без вербены? — исподлобья смотрит Тэхён на Хана. Вампир под его взором ухмыляется и растягивает губы в едкой улыбке, прикладываясь губами к кромке чашки. — А Вы, господин детектив, не любите её? — словно издевается, пытаясь выведать своё. Тэхён показательно делает большой глоток, не обращая внимания на то, что нёбо и язык жжёт от температуры напитка, и облизывается. — Наоборот, — кивает он, отставляя чашку обратно на блюдце. — Зато никто и ничто не сможет мне внушить, так ведь? И так внушению не поддаётся, но разыграть спектакль стоит. О Хан одобрительно кивает, соглашаясь, и бросает взгляд на притихшего возле Тэхёна Чонгука, что смотрит перед собой, о чём-то размышляя. — Так что же вас привело вновь ко мне? — интересуется Хан, вальяжно восседая напротив: нога на ногу, рука за спинкой дивана. — Чонгук мне ответил невнятно, но уж лишать вас возможности вновь посетить мои скромные владения я не стал. Раз вы сами того желаете, конечно же, — хмыкает вампир. Тэхёна от напускного уважительного тона коробит. Он готов зубами скрипеть от пущенного лживого песка прямо в их лица, но принимает уверенную позу, упираясь локтями в колени. — Чонгук не полностью осведомлён о моих мыслях, — лжёт он. Отгоняет любые подозрения, лишь бы Хан его не тронул. — Я здесь… ради своего интереса, — звучит уже правда. — Хотел бы поговорить о Давиане. — Давиане? — искренне удивляется Хан. — И что ты хочешь узнать? — отбрасывает он весь официоз, а по тёмным глазам видно, что тема ему заранее не нравится. — Предполагаю, что ещё в прошлый раз мы всё выяснили. — Правда? — усмехается Тэхён. — Как насчёт… способа убить его? — не скрывает мотивов детектив. — Ты ведь знаешь об этом? Клинок, я прав? Взгляд напротив расширяется, выражает всю злость и ненависть, что Тэхёну уже довелось увидеть через сны, и он не может не радоваться. Попал точно в мишень. Но Хан тут же меняет маску удивления на маску хладнокровия. Только напряжённые скулы выдают состояние. И желваки, что дёргаются опасно. — Откуда тебе об этом известно? — спрашивает вампир ровным тоном. — Ты знаешь, — разводит руками Тэхён. Откуда в нём вдруг такая уверенность, сам не понимает. Ещё перед выездом готов был спрятаться в руках Чонгука и к чёртовой матери бежать с корабля как крыса, но сейчас, сидя напротив Хана и лицезрея его оттенки хорошо скрываемой злости и ненависти к человеку, уничтожившему его спокойную жизнь, в крови адреналин подталкивает к резким фразам и точным высказываниям. Тэхёну нравится хоть какое-либо превосходство над древним вампиром. Не исключено, что в нём душа Давиана беснуется. — Теперь двойникам свойственно знать всё о своих создателях? — фыркает злобно Хан. — Если создатели лично делятся с двойниками важными фрагментами своей жизни, то да, — Тэхён провоцирует. Краем глаза наблюдает за Чонгуком, что сам напряжён не менее, чем Хан, но он почему-то молчит и не спешит влезать, позволяя детективу самому разобраться. — И как же интересно? — хмыкает он. — Это не имеет значения. Важнее всего то, что ты был готов растерзать его на части, когда он тебя, такого жалкого, ничтожного, пытал, — Тэхён вдруг поднимается на ноги и прячет руки в карманах джинсов. Себя не контролирует. Не он владеет своим телом. Подходит вновь к картине Юстиниана, кончиками пальцев проводя по золотой раме, а взгляд — точно в глаза Хана. Те пышут яростью. — Исчадье Ада, — вдруг шипит вампир. Он подрывается с места, оказываясь возле Тэхёна менее, чем за секунду, но дотронуться до него не успевает: Чонгук становится перед ним преградой, недовольно скалясь и обнажая клыки. — Так ты называл его, верно? — за спиной Чона продолжает изводить Тэхён. Давиан берёт бразды правления, и он этому противостоять не может. Наоборот, ужасно восторгается в глубине ещё своей души. — Я тебя уничтожу, — шипит Хан. Он смотрит не на Чонгука, преградившего путь, испепеляет алым взором человека за его спиной, но больше резких движений не делает. Выжидает. Тэхён знает. Давиан ликует. — Давиана ты уже уничтожил, — кивает своим словам Ким, продолжая пальцами водить по раме картины. — Но видишь ли… не до конца. И его душа очень недовольна, — блеф, зато какой искусный. — Она в моём теле себе места не находит. — Что? — Хан вновь распахивает веки. — Что значит «в твоём теле»? — Неужто не знаешь? — издевается Тэхён. — Или прикидываешься дурачком? Давиан недоволен. Тэхён тоже недоволен. Ответов на свои вопросы не получает. Злится. Или эта злость Лорда Тьмы? Разобрать уже невозможно. Они едины, и Тэхён это чувствует. — Считаешь, что я его убил? — мотает головой вампир. — Как бы я этого хотел… Только Давиан жалкий трус. Не Лорд Тьмы, не великое существо. Познал истину человеческих чувств, и за них готов был убить меня, но отступил, представляешь? — скалится он, делая короткий шаг. Чонгук напротив с места не двигается, охраняя. Только охранять тут нужно не Тэхёна. — Жалкий, мерзкий трус, — цедит Хан сквозь зубы. — Раз ты его не убивал… — хмурится Ким, а потом вдруг посмеивается тихо, но пугающе, — тогда же почему я сейчас здесь? — Ещё не понял? — цокает в ответ. — Какой жалкий спектакль… — Спектакль здесь только твой, — пожимает плечами Тэхён. Вновь не ведает, что творит: убирает руки от рамы картины и перекладывает ладонь точно на полотно Юстиниана. Проводит по шершавой поверхности пальцами, надавливает, а рука медленно, но верно исчезает в картине, точно в чёрной дыре. Тэхён в ту сторону даже не смотрит, держит зрительный контакт с вампиром напротив, а рукой, что уже по кисть погружена в пространство картины, нащупывает рукоять. Холод металла обжигает, словно сливается с ним, и Тэхён так же медленно тянет руку назад, вытягивая орудие, созданное Давианом. Оно приятно лежит в руке, точно влитое, и от него вдруг не холод исходит, а жар. Точно все внутренности воспламеняются. О Хан наблюдает за тем, что происходит, обнажает клыки, и одним точным и резким движением сворачивает ничего не успевшему понять Чонгуку шею, отбрасывая его безжизненное тело в сторону. Тэхён рывком вынимает клинок из тёмного пространства за картиной, и выставляет его напротив, кончиком острия упираясь в грудь вампира. Он успевает только бросить короткий жалобный взгляд в сторону безвольного тела Чона, и это оказывается его слабостью: Хан прижимает его спиной к стене и вырывает из рук клинок, пронзая им Тэхёна точно в области сердца. Не точно в него, но совсем рядом. Хан отходит на шаг назад, заливисто смеясь, скалится, облизывает губы; взгляд умалишённый. Больной. Тэхён только хватается одной рукой за рукоять клинка, вонзённого в него, но не вынимает — умрёт сразу же. Он рычит от жуткой боли, терпит, но не отводит от вампира взгляда, бледнея на глазах. — Ты проиграл. Вновь, — цедит О Хан и, на глазах обернувшись чёрным массивным волком, уносится прочь. Тэхён тут же оседает на пол, запрокидывая голову, и на дрожащих из-за слабости коленях медленно подползает к Чонгуку. По щеке стекает единственная, но самая горькая слеза, на полу растекается кровь, окрашивая собой его в алые оттенки, а он кладёт окровавленную ладонь на холодную щёку, склоняется к губам, шепча единственно «прости меня», и ложится рядом, закрывая глаза. Игра Тэхёна окончена.

Южная Корея, Сеул,

22 ноября 1539 год.

Жарко. Яркие всполохи пламени везде. От них не скрыться, не убежать. Они заполоняют собой всё вокруг. Густой, едкий дым душит. Дышать невыносимо. Глаза слезятся, и он впервые в жизни проклинает родную мать за то, что родила его наполовину человеком. Кругом громкий визг. Людской страх витает в воздухе, душит собой дым, перекликается с множеством различных ароматов крови: тела везде — сожжённые заживо, убитые до пожара, дотлевающие останки, полуживые, но на грани смерти. Он привёл за собой смерть. Коттедж полыхает тоже. Все гости из него давно убежали, а теперь носятся по территории и не знают, что делать дальше. Выхода нет. Чёртово отродье пришло по его душу. Он знал, что следовало убить. Знал, что стоило лишить жизни ещё пару дней назад, но никогда бы не подумал, что, прояви он хоть толику сострадания — окажется ею же убитый. Какая же, твою мать, ирония. Давиан стоит посреди всего этого безумия, что образовал сам, пусть и не своими руками, и глазами ищет лишь одного. Только свою любовь ищет среди пожарища. Благо, он ещё не успел узреть весь этот кошмар своими глазами. Давиан исчезает с этого праздника огня за секунду, проносится по лесу вдыхая свежий воздух, останавливается только возле очередного коттеджа, до куда пламя не дошло и не дойдёт, и видит фигуру, что переминается с ноги на ногу. Оказывается за спиной тоже за считанные секунды, закрывает глаза рукой, улыбаясь так нежно, насколько сам себе позволяет, а последний раз вдыхает аромат любимого человека, зарываясь носом в чёрные волны на затылке. — Давиан, — шепчет родной голос, а у Лорда Тьмы сердце разрывается. Только выхода другого нет. Уберечь, спасти от этого кошмара, не дать его личному палачу тронуть единственное белое пятно в его персональной тьме. Он закусывает губу и сразу же вонзает клыки в давно манящую шею. Человек в его руках дёргается, кричит от боли, но как только в вены яд в избытке растекается, он рыпаться перестаёт. И постепенно в сильных аристократичных руках оседает, лишаясь жизни. Навсегда. Чтобы получить бессмертие. И одиночество на пять сотен лет.

Румыния, Бухарест,

2014год.

— И что тебя привело ко мне спустя столько лет, моё любимое дитя? — молодая на вид девушка восседает за столом, отпивая немного чая с шалфеем из своей кружки, и проводит ногтем по каёмке, поднимая лучистый взгляд на своего гостя. — Я подарил тебе бессмертие и возможность использовать свою магию, будучи вампиром, — хмурится гость, но улыбается удивительно по-доброму. — Где твоё уважение? Девушка поправляет волосы, собранные в высокий хвост, и закатывает глаза. — Прошу прощения, Ваше Высочество, — кланяется она сидя. — Что же Вас привело в мою лачугу спустя почти тысячу лет? — Мне нужна твоя помощь, — признаётся он, не скрывая мотивов. — Хочу полностью подавить свою истинную сущность. — Что? — девушка неверяще хлопает глазами, разглядывая до боли знакомое лицо с лазурным взглядом. — Давиан, ты с ума сошёл? — Думай, как пожелаешь, Аделина, — разводит он руками. — Но я хочу хоть один век прожить простой человеческой жизнью. — Для чего тебе это? — не понимает она, продолжая ногтем царапать каёмку кружки. — Мать не зря уродила меня полукровкой. Хоть какая-то интересность в этом есть, — хмыкает Давиан. — И раз у меня есть возможность прожить жизнь, полностью подавив свою сущность вампира, то я хочу ей воспользоваться. Мне всегда было интересно, что чувствуют люди в те или иные моменты, каково это, когда в груди бьётся сердце, каково это дышать и наслаждаться воздухом. Иногда… я вспоминаю Чонгука, и… его взгляд в некоторые дни нашей жизни меня приковывал настолько, что и я чувствовал себя поистине живым. Понимаешь? Не возродившимся после смерти, а рождённым, чтобы быть живым. — Боже, — вздыхает Аделина, прикрывая глаза. — Твоя любовь тебя сгубит. — Она заставляет меня желать быть живым, — уверенно заявляет вампир. — Я уже решил. — Ты… — она прокашливается, отставляя от себя чашку подальше. — Ты же понимаешь, что это твой единственный шанс? После окончания человеческого века, ты окончательно вернёшься в свою истинную сущность и больше не сможешь выбраться? — Да. — И ты готов к этому сейчас? — всё ещё не верит она. — Не когда-либо ещё, а именно сейчас? — Абсолютно. — И что ты будешь делать? — Хочу… хочу вернуться в Сеул. Это то место, которое разлучило меня с Чонгуком, и человеческую жизнь я хочу провести там. — Ты сумасшедший, — Аделина мотает головой, но не согласиться не может. Она всегда для своего Высочества. Она в долгу перед своим Лордом Тьмы, и если он просит, то отказать было бы непростительной грубостью и неблагодарностью. — Все мы не без греха, — пожимает плечами Давиан. — Только у меня будет ещё одна крохотная просьба. — Какая же? — со вздохом произносит девушка. — Запечатай все мои воспоминания как Давиана. В свой человеческий век я ничего не хочу о себе знать. Я хочу прожить совсем иную жизнь, в которой я не буду тем, кем был всю тысячу лет. Благо, я остался на границе двадцати лет в своём молодом теле, и у меня действительно вся жизнь впереди, чтобы стать кем-то другим. — Но… но как ты будешь жить без воспоминаний? — Создай мне новые. Вернее, внуши, — уверенно отвечает он. — Я после своего перерождения в человеческой ипостаси буду неспособен воспринимать внушение — уже успел об этом позаботиться, — но для тебя открою единственную возможность. — Господи, это такое сумасшествие, — Аделина проводит рукой по густому хвосту на затылке и упирается локтями в стол, укладывая на сомкнутые вместе руки голову. — Давиан, что ты задумал? — Не поверишь, но ничего. Правда. Всего лишь хочу побыть человеком хоть немного. И прошу тебя внушить мне, что я ребёнок, потерявший в детстве родителей и проживший всю свою жизнь с бабушкой, в которой закончил полицейскую академию и стал детективом. Это же так просто, — пожимает он плечами. — Детективом? — вскидывает брови девушка в неверии. — Последние пару лет заинтересовался этим ремеслом и подумал, что хочу немного поработать в полиции. Это интересно, на самом деле. Преступники, тела, кровь, расследования… Прелесть, — Давиан растягивает губы в плотоядной усмешке, а Аделина тихонько смеётся. И, правда, сумасшедший. — Лорд Тьмы как вершитель правосудия, — тянет задумчиво ведьма. — Чудеса да и только. — Ну так что? Ты поможешь мне? — с искренней надеждой в голосе интересуется вампир, и девушка кивает. У неё просто язык не повернётся отказать в такой маленькой на первый взгляд просьбе. — Только будь аккуратен, хорошо? — просит она, кусая пухлую розовую губу. — О Хан всё ещё жив, он, наверняка, вынашивает план по твоему уничтожению, а если ты попадёшься ему на глаза, он тебя убьёт в ту же секунду. Тем более, сделать это будет проще, чем прежде. — Будучи человеком, я не смогу умереть так просто, забыла? Только от старости или от пронзённого клинком сердца, — кивает своим же словам Давиан. — И то… после клинка или старости я вернусь в свой истинный облик со всеми своими воспоминаниями. — Ладно, — сдаётся Аделина с тихим вздохом. — Но… тогда могу добавить я ещё кое-что от себя? — Что такое? — сосредоточенно смотрит на неё Лорд Тьмы. — Поменяю твой цвет глаз, — указывает пальчиком на голубые радужки девушка. — В Корее такой цвет от рождения слишком уникальное явление. Ты будешь выделяться, и многие с Той Стороны знают, каков твой настоящий взор. Ты ведь хочешь полностью от себя абстрагироваться? Давиан вдруг нежно улыбается и протягивает руку к аккуратному бледному лицу девушки, поглаживая большим пальцем её мягкие щёки. — Всегда поражался твоему уму, моя прекрасная Аделина, — шепчет он ласково, соглашаясь. — Тогда дай мне пять минут. Если ты действительно этого хочешь, то так тому и быть. Глаза раскрываются медленно. В кромешной тьме ничего не видно, но стоит немного проморгаться и сфокусировать взор на ажурной люстре, становится ярко словно при солнечном свете. Он не спеша поднимается с холодного пола, совершенно не чувствуя температуры, и рывком выдёргивает клинок из своей груди, наблюдая за тем как узоры на рукояти слабо подсвечиваются алым. Глубокая, рваная рана тут же затягивается, оставляя после себя только кровавые подтёки и торчащие из разрезанной одежды нитки, а в отражении на настенном зеркале по другую сторону только небесный взгляд доводит до истинного сумасшествия. Смотрит с нескрываемым величием, торжествует одним взором, а сухие губы шепчут одно единственное, вкрадчивое: — Ты ещё поплатишься за это.