Afterlife madness

ECHOS – Guest Room

Выжидать пришлось недолго – тьма не успела сойти с бесконечного неба над головой, а в гостиной ненавистного дома по-прежнему стоял удушающий полумрак. В руках – его клинок. Его спасение от жизни. Его личное проклятие. От него жжёт кожу – на ладонях, кажется, появляются кошмарные волдыри, но ладони продолжают сжимать подсвечивающую алым рукоять, а голубой взор направлен на окровавленное лезвие. Его кровь породила орудие. Его кровь стала его же слабостью. Поверить до сих пор было сложно. Перед глазами беспрестанно мелькают картинки – он вспоминает своё прошлое: каждую минуту, каждое мгновение. Словно кадры плёночного кино они врезаются в голову, и от них, на самом-то деле, отвратительно. Не в его приоритете испытывать это уничтожающее человеческое чувство, но семь лет жизни в другой своей сущности без возможности знать о себе прошлом хоть что-либо не прошли даром. Теперь небьющееся в груди сердце истекает слезами, солью окропляя незатягивающиеся веками раны. Те гораздо глубже, чем нанесённые врагами. Они душевные, от них за пару секунд не избавиться. Не затянутся они из-за регенерации – это так не работает, – и от этого тошно вдвойне. Как же от этого избавиться? Под рёбрами хлещет ярость. Подорваться бы с места, разорвать бы к чертям собачьим того, кто посмел оборвать прекрасную, беспечную жизнь, пусть она и была полна кошмарных тайн его собственного прошлого, что давило на грудную клетку, но он всё ещё сидит молча в тишине комнаты, выпрямив спину, и глазами исследует пространство, будто не знает, как выглядит здесь каждая пылинка. Не знает, как оставить его здесь одного. Чонгук открывает глаза через долгий час. Хрипит, медленно присаживаясь на холодном полу, осматривается по сторонам, промаргиваясь – глаза режет, – разминает шею, потирая затылок рукой, и сглатывает вязкую слюну. Находиться по ту сторону жизни пусть и подобно короткому сну, но не всегда так прекрасно, как может показаться на первый взгляд. Он приходит в себя около минуты, пока за ним внимательно наблюдают, приподнимая уголки губ в слабой полуулыбке, и снова осматривается. Совершенно не знает, что произошло. Помнит только резкий рывок О Хана, хруст своей шеи, и темноту. Чонгук упирается руками в пол, нащупывая пальцами почти свернувшуюся кровь, и резко бросает взгляд в сторону дивана, на котором сидит тот, ради кого он сюда пришёл. За секунду преодолевает расстояние между ними и, не задумываясь, заключает Тэхёна в объятия, облегчённо выдыхая. Даже не знает, что Тэхёна здесь больше нет. — Ты жив… — шепчет Чонгук вполголоса, шумно выдыхая. Касается мягких прядей на затылке, перебирает их меж пальцев, успокаиваясь. — Господи, ты жив… Его обнимают в ответ, крепко сжимают в своих руках, поглаживают по спине, на которой рубашка пропиталась густой кровью, и целуют в макушку чёрных волнистых волос. — Жив, — шепчут так же в ответ. — Конечно, жив. Голос ровный, не выражающий ни одной эмоции. Так не должно быть, но Чонгук на это внимания не обращает – оно у него сконцентрировано совсем на другом: дышит привычным ароматом, будто его у него отберут, перекроют как кислород, и он задохнётся сразу же, если потеряет эту сладкую нить хоть на мгновение; всё зарывается пальцами в волосы, словно они его спасательный трос, и не может прийти в себя. Как только потерял жизнь на недолгий час, его сковал страх за любимого человека. О Хан – чудовище. А он оставил Тэхёна одного с ним наедине не по своей воле. Разве мог он не бояться, даже находясь за границей жизни? Чонгук, не задумываясь, немного отстраняется и приникает к родным губам. Целует жадно, потому что руки трясутся от осознания, что мог его потерять, перебирает своими губами его, держа любимое лицо в руках, наслаждается тем, что на его поцелуй отвечают, медленно и нерасторопно, будто что-то пытаются таким образом вновь распознать, что-то почувствовать, что давно было скованно в шипованных цепях, и жмурится до бликов перед глазами. Находиться так близко – всё, что сейчас поистине важно. Чонгук первым поцелуй и прекращает, отрываясь от манящих, желанных губ; гладит щёки большими пальцами, пока перед ним сидят с закрытыми глазами и льнут к прикосновениям как мотылёк к свету, и совсем перестаёт улыбаться. — У тебя щёки холодные, — шепчет он, потираясь кончиком носа о чужой. — Замёрз? — в ответ ему мотают головой, усмехаясь. — Поедем домой? Где Хан? Вопросы так и льются. Их у Чонгука бесчисленное множество – он столько упустил за какие-то шестьдесят минут, – и задать нужно столько, что у самого язык болит от одной только мысли об этом. — Сбежал, — хриплый голос разливается в повисшей тишине. — Бесхребетная мразь. — Я же говорил, что он не убьёт нас, — кивает своим же словам Чонгук. — Ты так переживал об этом. — Ты так ошибаешься, Чон-и… — вздыхает с горькой долей. — Так ошибаешься… А Чонгука от ласкового обращения бьёт током. Чон-и… Двести двадцать вольт пробирают и выворачивают наизнанку, когда он отнимает руки от холодного лица, в растерянности оставляя их висеть в воздухе. Не пошевелить, не сдвинуться с места самому. Перед ним глаза закрыты, не являют его взору взгляда, от которого точно тело немеет. Чонгук его чувствует сквозь опущенные веки; горло сдавливает, а в голове бесконечное «Чон-и» сто тысяч раз набатом бьёт. Тэхён никогда его так не звал и даже не думал об этом. Только один человек позволял себе это нежное обращение, всегда касаясь его лица трепетно и ласково. — Давиан… — шепчет он задушенно. Отрицание. Это всё, что он чувствует в тот момент, когда веки напротив распахиваются, а в самую душу – взгляд цвета лазури. Небесные радужки прожигают насквозь, уничтожают всё живое, что ещё таилось глубоко внутри. Разрушают последнюю надежду. Чонгук испуганно дёргается назад. Страх. Вторая эмоция, что одолевает и поглощает в себя подобно торнадо. Ужасающий круговорот его собственных фобий, которые он возродил в себе сам. — Ты не рад меня видеть? — Давиан не двигается. Так и сидит на диване с прямой спиной, одним своим видом внушает неподдельную тревогу. Губы растягиваются в усмешке. То ли разочарованной, то ли издевательской. Он никогда не являет истинных эмоций. Лорда Тьмы невозможно прочесть. — Нет… — Чонгук дрожит. Дрожит и его голос, когда он обессиленно поднимается на ноги, не отрывая глаз от такого до раздирающей его внутренности боли лица, что искажено в нечитаемой гримасе. — Нет, нет, нет… — мотает головой так резко, что силуэты расплываются. Выбросить всю дурь из головы, избавиться от миража, прийти в себя туда, где его ждут любимые тёплые руки и карий ласковый взгляд. Где ждёт его Тэхён, а не он. — Нет! Особенно громкий рык. Чонгук всё ещё мёртв. Это его воображение играет злые шутки. Проецирует самые тяжёлые моменты. Оно его разбивает, а не человек – древний вампир, Лорд Тьмы – сидящий напротив. Чонгук просто бредит. — Я думал, наша связь нерушима, — отвечают ему спокойным тоном. Давиан оставляет клинок на краю дивана, подаётся вперёд, приближаясь к Чонгуку, останавливается напротив его лица, но не касается. Видит, какими эмоциями наполнены когда-то самые родные глаза. А их там целый невыносимый ураган. И ни одной светлой. — Нет… — снова шепчет он. С ума сходит. Не может быть происходящее явью. Гнев. Третья самая сильная эмоция, что резким щелчком сменяет страх. Чонгук в ярости. Бегает глазами по комнате, словно всё ещё пытается убедить себя в том, что это реальность, а не его воспалённое сознание. Взгляд останавливается на клинке. Он видит его впервые. Лезвие в крови, рисунки на рукояти словно налиты алым, блестят даже в темноте, серебро (а оно ли?) обжигает даже одним своим видом, к нему прикасаться не обязательно. Но Чонгук чувствует на себе это адское пламя, что исходит от клинка, когда он резко хватает его в руки, а затем прибивает Давиана к стене с такой силой, что содрогаются потолки. В тишине стоит звон хрусталя на камине; картина Юстиниана на стене раскачивается из стороны; Чонгук дышит тяжело, сжимая холодное горло в своей руке, лишь на секунду вспоминая, как сжимал его, ещё тёплое, прошлой ночью, а второй рукой сдерживает клинок. Приставляет его остриём в район сердца Давиана, находя уже порванную в этом месте ткань от прошлого удара, и давит, совсем легко, причиняя совсем слабую боль. Она, физическая, он уверен, не сравнима с его, что таится в душе, но хоть какой-то ущерб причинить должен. Он не может страдать один. Давиан смотрит в его глаза с удивительным спокойствием, не вырывается, просто принимает этот всплеск злости с достоинством. Он поднимает одну из рук, что повисли безвольно, как и всё его тело над полом, придерживаемое на весу только крепкой хваткой на шее, и кончиками холодных пальцев проводит по щеке Чонгука. Как прежде, с трепетом и лаской. Для Чонгука этого «прежде» не существует. — Убьёшь меня? — хрипит он, тяжело сглатывая. Чон силы не жалеет. Душит, а не просто держит. — Сомневаешься? — цедит сквозь зубы, вгоняя клинок на треть в плоть. Давиан непроизвольно морщится. От простого оружия боли не чувствует – оно для него не более, чем игрушки. От своего, способного уничтожить, чувствует нестерпимое жжение. Металл, выточенный из его крови, разрушает. — Хотел бы, уже это сделал, — хмыкает Лорд Тьмы, пронзительным лазурным взором испепеляя карие радужки напротив. — Где Тэхён? — игнорирует его провокацию Чонгук. — Что ты с ним сделал?! — уже рычит громко. Давиан запрокидывает голову и заливисто смеётся, обнажая белые зубы. — Ты ещё не понял? — спрашивает он, а на губах издёвка. Наивность Чонгука умиляет. — Где. Он. Цедит сквозь зубы Чон. Это уже даже не вопрос. Это утверждение, но Давиан не может сдержать лёгкой улыбки. — Чон-и, — зовёт он ласково. — Тэхёна нет, и никогда не было. — Лжёшь! — рявкает Чонгук. Отнимает тело Давиана от стены, не вынимая клинка из груди, и с силой прижимает назад, заставляя удариться затылком о бетон за спиной. Он не верит. Не будет верить ему. Давиан болезненно шипит. — Это мне напоминает нашу первую встречу, — облизывая пересохшие губы, вновь хрипит Лорд Тьмы. — Спустя пятьсот лет. Помнишь? Как ты точно так же держал моё человеческое тело над полом в своём доме, пылал яростью ко мне, желая уничтожить детектива Ким Тэхёна… Ты такой наивный, мой милый Чон-и. — Закрой свой рот! — требует Чонгук. У него пространство идёт кругом. — Откуда ты это знаешь? — Ты, правда, совсем ничего не понимаешь? — с ноткой грусти вздыхает Давиан. — Тэхёна нет, Чонгук. Всё это время был только я. Только я владею твоим сердцем. Даже спустя пятьсот лет я завладел им вновь, а ты так противился, проводил между нами параллели, — шепчет он, снова касаясь пальцами его щеки. Чонгук дёргает головой в сторону. Эти прикосновения противны. Давиан поражённо опускает руку. — До сих пор помню, как мне было тяжело слушать твои молитвенные речи той ночью в Венеции. Ты сидел у кровати Тэхёна, смотрел на него, держал его за руку, а вернуться просил меня… Вот я здесь, — разводит он руками с оскалом на губах. — Так чего же ты не радуешься? Ах, да… Разлюбил же. — Заткнись! — вдруг снова слишком рваными движениями Чонгук бьёт его спиной об стену. Клинок в груди проскальзывает чуть дальше. Жжёт ещё больше. Сердце совсем рядом. — Я ведь полукровка, Чон-и, — говорит он спокойно, несмотря на то, что совсем немного – и клинок достанет до сердца. — Во мне не только кровь вампира, но и кровь человека. И сущности во мне две. Ты же слышал об этом не раз, почему не придавал значения? — Ты вампир от рождения! — шипит дикой коброй Чонгук. — Ты меня не слышишь, — мотает головой Давиан. — Я тысячу лет жил в своей бессмертной сути, но и её, при желании, можно подавить. И я подавил. Семь лет назад. Не сказал бы, что жизнь простым смертным была лёгким испытанием, но, как видишь, оно того стоило. Я снова встретил тебя. — Ты лгал мне три месяца! — рычит Чонгук. Его от эмоций разрывает на части, и за какие хвататься – не знает. Каждая губительна. — Нет, — вопреки всплескам ярости, отвечает Давиан. — Да что ты говоришь? — а истерические нотки никуда из дрожащего от гнева голоса не деть. — Три месяца ты играл на моих чувствах, Давиан, — выплёвывает его имя как самый губительный яд. — Так прекрасно прикидывался дурачком, лживый ублюдок! Двойник, да? Отличный спектакль! — Чон-и... — вновь зовёт его Давиан. Чонгук его не слышит и слышать отказывается. Им полностью завладевает новое чувство, что гораздо сильнее и опаснее гнева. Ненависть. И она затмевает разум. Давиан пользуется его секундной заминкой: через боль в груди вновь поднимает руку, давит Чонгуку на запястье той, которой он удерживает его над полом, ломает кость, разливая по звенящей тишине тихий хруст и громкое рычание Чона, и опрокидывает его на пол, свободной рукой рывком выдёргивая из своей груди клинок. Одним коленом Давиан давит Чонгуку на живот, пригвождая его к полу, чтобы не подумал сбегать, оба его запястья держит в одной своей руке, несильно сжимая, чтобы не причинять ещё больший дискомфорт сломанной кости, а второй держит у его горла клинок. Совсем легко давит на нежную кожу шеи остриём, пуская мелкую каплю крови стекать по кадыку вниз, и гипнотизирует её взглядом. — Хватит, Чон-и, — ледяным тоном цедит Давиан сквозь зубы. — Твоя злость сейчас ни к чему не приведёт. — А твоя ложь? — смотрит на него снизу вверх Чонгук. Он, придавленный к полу телом, которое так любил ласкать, чувствует себя уничтоженным. — Исчадье Ада. — И ты туда же? — хмыкает Давиан. — Ещё вчера клялся мне в любви… — Не тебе, — сглатывает Чон. Он чувствует обжигающий холод клинка у горла, чувствует, как течёт мелкой струйкой кровь, но терпит. Не показывает своей слабости, а так хочется забиться в истерике. — Тэхёну. — Я и есть он, как же ты не поймёшь, — вторит Лорд Тьмы. — Чтобы жить спокойно без каких-либо воспоминаний о себе, я и память свою запечатал. Создал новую, представляешь? Ни прежних чувств, ни прежних эмоций, ни прежнего меня… Я был совсем иным, и мои слова – не ложь. Недопонимание. — Недопонимание? — прыскает он, чувствуя, как от переполняющей его ненависти скрипят зубы и кости в теле крошатся. Они горят синим пламенем. — Ты предал меня. Дважды. А знаешь, что самое ужасное из этого всего? — вопрос риторический. — Я дважды перед смертью видел лишь твоё лицо. Как думаешь, с чем оно у меня ассоциируется? Давиан усмехается, сдувая со лба каштановые пряди, что прикрывают глаза, и смеётся. Снова. Нездорово. Такого смеха быть не должно. Он на грани безумного, но Давиан смеётся, выплёскивая эмоции. А Чонгук их больше испытывать не желает. Он от них разрывается. У него в голове пульсирует остро, кажется, разрывается мозг. Грудь ужасно сдавливает. Дышать больше нечем. Его кислород раз и навсегда перекрыли в тот момент, когда любимый голос того, кто стал для него всем, произнёс когда-то заставлявшее трепетать, а сейчас уничтожаться по крупицам «Чон-и». Для Чонгука давно не существует Давиана. Сейчас больше не существует Тэхёна. Для Чонгука больше не существует смысла жизни. Нет причин для радости. Есть только угнетающая боль. Терпеть её невыносимо. Нельзя так уничтожать себя. Нельзя идти на поводу у своей слабости. Он ведь обещал, что никогда более не сдастся, что не предаст хотя бы самого себя, когда его предают второй раз. Чонгук так хотел получить ответы всего на два вопроса: «Почему ты так со мной поступил?» и «Любил ли ты меня по-настоящему?». Но почему-то именно сейчас не хватает ни сил, ни смелости, чтобы задать их, глядя в глаза, что когда-то сводили с ума. Небесный взор сейчас доставляет только разрушающее чувство ничтожности. Давиан всегда возводил его в божественные создания, а теперь опускает к границе жалости и презрения. Ни словами, ни глазами, ни действиями. Собой. Чонгук всегда рядом с ним ничтожен, и, как бы он ни желал владеть его ледяным, тёмным сердцем, всё это не более, чем жалкое представление для него одного. Тэхён говорил ему, что не чувствует свою жизнь именно его собственной. Говорил, что им словно управляют, и почему же Чонгук отказывался слушать и убеждал в обратном? Почему он сразу не заметил всех этих мелких деталей, что бросались в глаза? Кулон, который был отдан Тэхёну как двойнику по принципу перерождения? Боже, как же он был слеп! Чонгук не уверен, но при нём Давиан утверждал, что это единственно важная для него вещь. Как же он мог её отдать кому попало, даже если это его точная копия? А Давиан с кулоном не расставался все эти года, хранил, носил у сердца, заточил в нём свою истинную сущность и сделал Чонгука своим якорем, ведь… почему-то же в прозрачном кристаллике проснулась тьма только при их личной встрече спустя пять сотен лет? Давиан цеплялся за него, а Чонгук больше не хочет. С жаром от ненависти, боли и гнева в груди справиться не может. Это всё гораздо сильнее его. Он не вынесет. Обещал же Тэхёну, что второго предательства не сможет пережить! Чонгук не хочет больше чувствовать. Закрывает глаза, вдыхая как можно больше кислорода, и дёргает в своей груди невидимые рычаги, отключая абсолютно все чувства до единого по очереди. Нет больше слабости, нет счастья, нет гнева, нет ненависти, нет боли. Нет непринятия и отрицания. Абсолютно ничего нет. Чонгук отключил все свои чувства. Он ничего не испытывает. Открывает глаза с пустым взглядом – они не выражают больше ничего, – смотрит неотрывно, но безразлично, резко хватает Давиана за руку, что держит у его горла клинок, выворачивает её наизнанку до хруста костей, не слушая ни единого рыка, что издаёт Лорд Тьмы, меняет их местами, вновь хватая за горло, поднимает его над полом, со всей силы отшвыривая Давиана в сторону камина, откуда торчат острые пики, как стрелы из колчана лучника, игнорирует и то, что эти пики вонзаются в грудь древнего вампира, так там и застревая, и исчезает из поля зрения. Он свободен от предрассудков, от мыслей и чувств. Чонгук свободен от самого себя. Давиан острым взглядом прослеживает за разлетающимися осколками окна в гостиной, сползая на пол и упираясь в него коленями, выдёргивает из груди пики, проклиная Хана, любящего держать в своём доме ненужные мелочи, и вздыхает, отряхивая пуховик от капель крови. — Этого ещё не хватало, — раздражённо цедит он, сплёвывая кровавую слюну на пол. А виной всему он сам. Уже второй по счёту раз.

***

Чонгук никогда не чувствовал себя более живым.

Halsey – Control

В «Красных огнях» музыка играет оглушительно громко, бьёт по ушным перепонкам, под неё на танцполе извиваются вампиры, точно выглядывающие себе ужин, а люди стараются привлечь внимание бессмертных, чтобы ощутить на себе все прелести быть укушенными. Это место не ново, у всех на слуху, но Чонгук здесь впервые не задумывается о своей морали. Ему абсолютно плевать. Он не пьёт коктейлей, смешанных с донорской кровью, а разбавляет горький виски со льдом свежей, точно из пульсирующей вены на шее молоденькой девушки, что льнёт к вампиру сама, подставляясь под острые клыки. Ему такое льстит, но об этом он тоже не задумывается. Делает то, что дозволено им же самим раньше не было, а совесть заперта под гнётом его бесчеловечности. Её он не слышит, поэтому вновь впивается клыками в молочную шею, что пахнет каким-то дешёвым мускусом. Девушка пищит от боли – Чонгук и не думает упрощать её участь, яд в кровь не пускает, чтобы избавить от режущих ощущений. Ему плевать на чьи-то чувства, плевать на людские жизни. Чонгуку. Просто. Плевать. Девушка вцепляется острыми наманикюренными ноготками в его руку, что держит её за затылок, царапает, стискивая зубы, уже начинает даже вырываться, потому что Чон разошёлся ни на шутку, вгоняет клыки в плоть глубже, рвёт сухожилия, не обращая внимания на её крики и шипения, и, когда чувствует, как тело в его руках обмякает, отпускает, слизывая с уголка губ маленькую каплю крови. Кажется, она не просто без сознания от потери крови, а уже мертва, но Чонгук оставляет её в стороне, как ненужный мусор, допивает залпом остатки виски в бокале, не жмурясь от горечи напитка, и вальяжной походкой спускается вниз на танцпол. От свежей человеческой крови в организме чувствуется лёгкое опьянение; совсем немного кружит голову, но Чонгук это списывает на всю свою беззаботность, когда, пробираясь мимо пары вампиров, кружащих, словно мухи возле мёда, вокруг молоденькой шатенки в красном коротком платье, просто вслушивается в голос певицы Холзи, которая поёт что-то про контроль, и прикрывает глаза, двигая телом в ритм. Приятный голос исполнительницы спрашивает, кто же теперь под этим самым контролем, но Чонгук мотает головой в сторону, рассыпая чёрные кудри по плечам, потому что он больше не. Не под контролем своих чувств, не под контролем кого-либо – Чонгук сам по себе, и он этим наслаждается как самым лучшим сортом героина. Движется по танцполу, качая головой в ритм, приоткрывает глаза, выискивая свою новую жертву, потому что-то ему всё-таки подсказывает, что девушка за его столиком в вип-зоне мертва, а находит у барной стойки каштановую макушку. Выжигает её взглядом, цепляется, чтобы не затеряться в этом водовороте бессмертных и их «ужина», и широкой поступью подходит ближе, присаживаясь рядом. — Что ты здесь забыл? — спрашивает он без злости, без интереса, без раздражения. Просто спрашивает, стуча пальцами по стойке, чтобы бармен подал ему виски со льдом. — Так и знал, что найду тебя здесь, — хмыкает Давиан, притягивая к себе пальцами, усыпанными золотыми кольцами, бокал с красным вином. — В простой одежде тебе шло больше, — подмечает Чонгук, рассматривая дорогой серый костюм-двойку, под которым чёрная рубашка с расстёгнутыми сверху пуговицами прячется, и разворачивается на барном стуле к стойке спиной, опираясь о неё поясницей. — Тэхёну такой стиль не идёт. — Так я и не Тэхён, — Давиан пожимает плечами. — Забыл? — Мне плевать, — абсолютно безразлично отвечает Чон. Он сканирует взглядом толпу, находя в ней для себя миловидного парня, от которого за несколько метров несёт лимонным швепсом с водкой, и уже намечает его своей следующей жертвой. — Говорю, что к этому лицу не идёт этот костюм. — Поможешь мне выбрать другой? — Давиан усмехается, когда проскальзывает взглядом туда же, куда смотрит Чонгук, и хмурится, сжимая в руке бокал. — Нашёл себе другого? — Что? — Чонгук оборачивается на него, но не задерживает взгляда и на пару секунд, возвращая его к парню, который жмётся к какой-то девушке-вампиру. — Ах, это… Так, развлечение. — Без человечности легче, да, Чон-и? — сканирует его взглядом Давиан. — Не нужно думать о чувствах: своих, чужих… Ничто не беспокоит. — Ты прав, — Чонгук пожимает плечами. — И почему же я не сделал так раньше, когда ты оставил меня одного подыхать от жажды крови, когда я даже не понимал, что со мной происходит? — Ты бы не смог этого сделать – твоё обращение не было завершено. — И тут ты прав, — безразлично хмыкает Чонгук. — Какая жалость, что мне сейчас абсолютно нет до этого никакого дела. Чонгук продолжает следить за парнем, что кружит за руку ту девушку-вампира, точно желая быть ей укушенным; оценивает его внешность, думая, разделить приятное и полезное (приходит к мысли, что парень этот весьма симпатичный), и совершенно не обращает внимания на сидящего рядом с ним Давиана. Тот, в невидимости его глаз, напрягает скулы, делая большой глоток вина, и со звоном опускает почти пустой бокал на барную стойку. В секунду перемещается от бара к тому самому парню, вырывая сердце девушке-вампиру, и впивается клыками в шею парня, игнорируя удивлённые возгласы других присутствующих здесь вампиров, что с распахнутыми веками смотрят на мёртвую девушку. Давиан под насмешливый взгляд Чонгука иссушает парня полностью, вытирает об его белую рубашку окровавленную руку и отпускает его безвольное тело туда же на пол, так же мгновенно возвращаясь за барную стойку и облизывая алые от крови губы. Допивает залпом остатки своего вина из бокала, пока Чонгук неспешно попивает виски, и просит бармена повторить, присаживаясь рядом. — У тебя неплохо работают рецепторы, — усмехается Давиан. — Кровь у того парня вкусная. — Я собирался с ним трахаться, — пожимает плечами Чонгук, пустым взглядом рассматривая умерщвлённое молодое тело. — Чем тебя не устраиваю я? — Давиан вскидывает бровь, поворачивая голову в сторону Чона, и обводит кончиком языка свои губы по контуру. — Я сильнее и выносливее. — С тобой я уже был. И пятьсот лет назад, и буквально недавно. Хочется разнообразия. — Правда? — Давиан щурится, упираясь одной рукой Чонгуку в бедро, и склоняется к его лицу, влажным языком скользя по его губам. — Забыл наши прекрасные ночи? — шепчет вкрадчиво, обжигая дыханием кожу подбородка. — Ты отключил человечность, Чон-и, а не память. Не ври, что тебе никогда не нравилось. — Нравилось, — соглашается Чонгук. — Раньше. Видишь ли, сейчас мне абсолютно плевать, — он поднимается со стула, окидывая помещение клуба незаинтересованным взглядом, допивает неизвестно какой по счёту бокал с виски, и, оставив его пустым на барной стойке, подходит вплотную к Давиану, располагаясь меж его разведённых в стороны ног. Подцепляет пальцами подбородок, склоняясь к губам, заглядывает в небесную радужку глаз, и шепчет тем же обжигающим тоном: — Но раз ты так настойчив, мой Лорд, то можешь провести всю эту ночь со мной. Давиан победно усмехается, притягивая к себе Чонгука за шею, чтобы поцеловать глубоко и жадно, сплетаясь языками, и, вкладывая свою ладонь в его, спрыгивает со стула, следуя вверх, в вип-зону. Потому что другого способа он не видит. Бесчеловечный Чонгук бьёт точно по рёбрам, а внутри в этот момент что-то так крошится, что приходится совсем немного идти на поводу. С момента «возрождения» великого и ужасного, как прежде любили твердить все, кто знал Давиана, прошло не более пары дней, но никакого чувства превосходства и былой силы он и не чувствовал. Словно никогда и не было какого-то там Давиана, Лорда Тьмы, повелителя смерти… Всё это – миф. Давиан для многих на протяжении пятисот лет был исключительно мифом, о котором слагали легенды, рассказывали сказки; которого вспоминали то с восторгом и восхищением, то со страхом и отвращением. Давиан для всех – повелитель и порождение тьмы. Для самого себя – потерянная человеческая душа в теле Исчадья Ада. Где-то глубоко внутри истинной сущности сидит тот самый Тэхён, которого Давиан сам же и создал: местами хладнокровный и чёрствый (куда же без стали), но не обделённый самыми прекрасными человеческими качествами – любовь, сострадание, понимание. Тэхён умеет заботиться. Тэхён умеет спасать и давать надежды. Тэхён способен любить бескорыстно и бескорыстно отдавать всего себя тем, кого любит. Тэхён – прекрасная светлая сторона одного тела, разделённого двумя совершенно разными душами. Давиан – боль и разрушения. Давиан – эгоизм и желчь. Давиан – раздор, хаос и кровь. Он – олицетворение ненависти. Ненависти к самому себе. За трусость, за неоправданный страх, за миллионы отвратительных вещей, которые он позволил своим рукам, за весь чёртов мир, что содрогался при одном лишь его упоминании. Давиан ненавидит себя за боль, что причиняет своим близким людям: Чонгук не чувствует больше ничего, а что произойдёт с Чимином и братьями Ким – думать нет никакого желания. За два дня он и не собирался появляться в «Кровавой луне», и как бы паршиво это ни звучало для Лорда Тьмы, он искал Чонгука, лишь бы убедиться в том, что он не успел натворить непоправимых вещей. Начал с его дома, обошёл соседние, что были в сотне метров по округе разбросаны, обыскал множество баров и клубов, а нашёл его здесь, в «Красных огнях», где Чонгук абсолютно наплевательски относится ко всему и смешивает горький алкоголь со свежей сладкой кровью, не испытывая за уже третье мёртвое тело никакого стыда. А у Давиана в душе Тэхён скребётся, он просится обратно наружу, лишь бы его выпустили, лишь бы позволили снова пасть в объятия вампира, зацеловать его губы и пальцами перебирать чёрные пряди волнистых волос, нашёптывая слова о любви. Давиан и сейчас их может сказать, но разве они возымеют хоть какой-то эффект на того, кто не испытывает совершенно ничего? Он сидит всё в той же вип-зоне с Чонгуком, подзывающим к себе официанта, чтобы тот не мелочился, а принёс сразу целую бутылку виски, вместо постоянных стаканов, за которыми парнишка бегает каждые пять минут как заведённый, и смотрит на его красивый профиль лица, вспоминая, как каждый раз, будучи Тэхёном, будучи для Чонгука незнакомцем, он рассматривал его черты лица, ласкал их одним взглядом, и влюблялся крепко и уверенно, потому что в тот момент Чонгук стал для него человеком, позволившим почувствовать себя слабым. Человеческое сердце в его груди трепетало каждый раз, рвалось наружу, сквозь непробиваемую грудную клетку, и оставалось в его руках, что укрывали, ласкали и дарили самое тёплое чувство на свете. Чонгук для Давиана – единственный луч света в его личной тёмной душе. Чонгук для Тэхёна – его личный источник тьмы, что притянул её. Опутал собой вокруг подобно ядовитому, мерзкому плющу, а избавиться от него сложно. Почти невозможно. Семь лет, прожитые в человеческом теле, с душой и открытым сердцем (и как он только смог в себе воспитать человечность?) не прошли следом, мировоззрение изменилось, изменился и он сам, и от того душила всё та же собственная никчёмность. Давиан никогда не хотел причинять Чонгуку, его любимому Чон-и, боли, а в итоге лишь этим и занимался: убил его, обратив в вампира и не объяснив ни черта, оставил одного на долгие пятьсот лет, в течение которых не раз объявлялся, наблюдал за ним издалека и мучил себя же, смотрел на его душевные терзания от жестокого предательства, а поделать с этим ничего не мог – где-то рядом всегда находился и О Хан, и связь с ним, с Давианом, могла лишить ни в чём неповинного Чонгука драгоценной жизни. Глупо было об этом рассуждать, глупо было верить во что-то хорошее, когда Давиан сам же и лишил жизни, лишил покоя, лишил сердца, обрекая на бесконечную жизнь в страданиях, но он никогда не умел поступать так, как нужно на самом деле. Он поступал так, как считал нужным именно он – чёртов эгоист, – и теперь принимает за это достойную плату. Безразличие Чонгука хуже его смерти. У Давиана злость и ревность плещутся внутри, они его пожирают, пока он находится так близко, но будто в зоне недосягаемости, и невыносимо терпеть. В голове беспрестанно вертится мысль, что можно ведь схватить Чонгука за грудки, заглянуть в его полные апатии ко всему глаза, внушить вернуть свою человечность, пока всё не зашло слишком далеко, пока жертв его безразличности не стало слишком много, но Давиан ведь всё ещё не хочет делать Чонгуку больно. Тот с едкой ухмылкой впивается клыками в шею очередной девушки, предлагая и ему разделить с ним это лакомство, прикрывает глаза и вдыхает носом аромат чужой свежей крови, а у Давиана мурашки по коже идут. Чонгук так же вдыхал запах его крови в ту ночь. Так же прикрывал глаза и наслаждался, после фееричного финала шепча нежности на ухо, а теперь и не задумывается над интимностью этого момента. Давиан не хочет делать Чонгуку больно, и оттого даже не пытается думать о внушении – он снова почувствует душераздирающую боль от обмана, которого и не было (он же о себе ничего не знал, не предполагал, что это обернётся для него в такую катастрофу, из которой выход один – полное подавление всех чувств). Давиан лишь сидит рядом и подыгрывает. Следит, не позволяя перейти черту. — Долго будешь святошу строить? — Давиан совершенно не замечает того, как обжигающий шёпот Чонгука касается мочки его уха, а тело полностью обескровленной девушки лежит между ними тряпичной куклой. — Где вся твоя жестокость, мой Лорд? — Чонгук ведёт рукой вдоль по его бедру, пробираясь рукой выше, к паху, а кончиком языка очерчивает ушную раковину. — Повеселись со мной, ну же, — шепчет он вкрадчиво. — Я разочаруюсь. — Ты ведь ничего не чувствуешь, — держит усмешку Давиан, задыхаясь от нескромных касаний. Рука Чона останавливается на опасной границе между бедром и ширинкой, дальше не идёт, но уже слишком сложно держать себя в руках. Тэхён по его касаниям не скучает – у него их было достаточно, а Давиан рассыпается, желая получить как можно больше. — О каком разочаровании идёт речь? — Я не чувствую боли от твоей лжи, — продолжает шептать Чонгук. — Не испытываю никаких более чувств к тебе, — а от этих слов даже извечно ледяное мёртвое сердце сжимается. — Мне на тебя плевать, но в твоём отрешённом поведении я разочарован. — Чонгук, — вздыхает тяжело Давиан, — хватит. Ему кажется это безумием. Это не его Чонгук. Тот всегда так ласков и нежен. Всегда трепетный и внимательный, а сейчас не расслабляет губы, не позволяя ухмылке испариться, издевается (видно не вооружённым глазом), выводит из себя. В нём самом сейчас не Давиан. В нём Тэхён не может вынести этого давления, и ему это кажется самым опасным оружием. Опаснее чёртового клинка. Главное орудие против Лорда Тьмы не созданное из его же крови остриё, а человеческая хрупкая душа с безразличием любимого человека. Вот, что поистине разрушает и вынуждает рассыпаться пеплом. Теперь Давиан себя за своё желание побыть хоть один век простым смертным корит: прочувствовал всю прелесть быть живым, осознал, насколько важна чужая жизнь, пропитался полностью новообретённой, истинной человечностью, а теперь вынужден стискивать зубы до скрипа эмали и терпеть насмешливый взгляд Чонгука. Играть роль, в которой он всю свою жизнь жил. Давиану от самого себя мерзко. — Хватит? — смеётся над его ухом хрипло Чонгук. — Хватит… — повторяет он, растягивая гласные. Пробует слово на вкус. — А что мне это твоё «хватит» даст? — Чон поднимается на ноги, задевая коленом безжизненное тело девушки, что валится на пол, так и оставаясь там лежать в неестественной позе, и облизывает губы, бросая на Давиана насмешливый взгляд. — Ты не властен надо мной. Никто не властен. Даже я. И знаешь… наверное, отключить свои чувства – это самое лучшее решение за все мои долгие годы жизни, потому что, действительно, хватит. Я устал за пятьсот лет скитаться по миру, глушить в себе чувство неразделённой любви, чувство предательства и горечи от твоего исчезновения. Ты исчез, Давиан. Исчез тогда, когда я был готов подарить тебе весь мир, — Чонгук говорит ровно. Его голос льётся будто самая умиротворяющая мелодия, растекается по всему этажу вип-зоны и завораживает даже парнишку-официанта, что проходит мимо и ставит на столик заказанную бутылку виски. Чон его не отпускает: хватает за локоть и притягивает к себе, внушением заставляя оставаться на месте и не рыпаться. — Исчез, потому что ты чёртов трус, — продолжает Чонгук, наблюдая с прищуром за древним вампиром, слушающим его с нечитаемым выражением лица. — Ты боялся, что меня убьёт Хан? Смешно, — фыркает он, но тут же принимает прежнее безразличие. — Любил меня настолько, что не позволил быть рядом, обратил, сбежал и бросил мучиться от жажды и жжения во всём теле, когда я понятия не имел, что обращаюсь. Знаешь, как это было весело? — вскидывает бровь Чон. — Ох, я тебе расскажу. Я целый день бродил по городу как тень, терпел отвратительную резь в горле, выглядел так, что местные принимали меня за жалкого алкоголика, потому что я был весь в грязи, в крови, у меня чертовски болела голова, чесались дёсны. Меня вырвало почти на главной площади, а когда, ближе к вечеру, мимо меня по алее проехал на велосипеде мальчик лет одиннадцати, то упал и разбил колено. А я не смог справиться с резко появившейся жаждой крови и убил его на месте, разорвав в клочья. Только тогда я почувствовал себя гораздо лучше и осознал, что ты сделал – обратил. Я знал, что у нас, вампиров, обострены чувства, и я вместо обычного сожаления почувствовал невыносимую, раздирающую душу горечь. Около часа я трясся над бездыханным телом мальчика, обливался слезами, потому что никогда не был так жесток. Я не убивал, Давиан, никогда и никого. А тут безжалостно разодрал ни в чём неповинного мальчишку из-за своей жажды крови. И как ты думаешь, что со мной случилось? — хмыкает он, раздирая губы в хищном оскале. — Я этого не вынес. Отключил к чертям свои чувства, а затем попереубивал половину города, оставив после себя кровавое месиво. И что самое смешное, — он даже усмехнулся, — я нуждался в тебе. В твоей помощи. В твоей поддержке. Я год жил без человечности, убивая всех и каждого. Вернул её чудом, не спрашивай как, вспоминать не хочу, но мне нужен был ты, а ты выбрал самый жалкий способ – сбежать. Ты не великий и бесстрашный. Ты самый настоящий трус, который сбежал от своих проблем и смерти, думая, что сделал всё правильно. Ничтожество, Давиан. Вот, кто ты на самом деле. Когда-то я действительно мечтал стать таким же бессмертным, подражать тебе, вместе с тобой провести всю свою вечность, любить тебя, оберегать по возможности, днями наслаждаться нашими разговорами, а ночами трахать тебя до потери сознания, но я счастлив… вернее, был счастлив, что у меня хватило смелости самостоятельно преодолеть своё отчаяние. У меня хватило смелости закрыть собой любимого человека, потому что за него я был готов отдать свою жизнь, — намекая на момент, когда напали на Тэхёна, разводит руками Чонгук, — а ты сбежал. Ты не готов был пожертвовать собой ради меня. Как думаешь, сильно я был разочарован? Ужасно, — не даёт и слова вставить. — Для меня тебя больше не существует. В моей памяти будет жив только один Тэхён, и это по-настоящему сильный удар для меня. Наверное, я должен поблагодарить тебя за то, что ты в своей человеческой сущности подарил мне три прекрасных месяца, когда я действительно был счастлив и наслаждался каждой проведённой минутой с тем, кто стал для меня всем, но я делать этого не стану. Ты дважды разбил мне сердце, и от него ничего не осталось, кроме праха, который я собрать уже не смогу. Увы и ах, — Чонгук вновь разводит руками и усмехается, обнажая острые клыки. Он перемещается за спину официанта, что всё ещё стоит на месте возле столика, не в состоянии двинуться, и резко впивается в его шею, лишая жизни на глазах всех присутствующих в вип-зоне. Парень в его руках обмякает, прикрывает глаза, а затем, больше никем не придерживаемый валится на пол. Чонгук хватает со стола бутылку с виски, делает три огромных глотка, смачивая горло после приятного вкуса крови, и бросает почти полную бутылку на пол, разливая по ковровому покрытию алкоголь. Он вытирает губы рукавом чёрной рубашки и подмигивает, бросая Давиану через плечо. — Все сегодняшние смерти на твоей совести. Захочешь потрахаться, ищи меня в баре в паре кварталов отсюда. Здесь слишком скучно. Чонгук растворяется в воздухе, словно его и не существовало, оставляя после себя только запах крови и любимого Давианом парфюма. — Хочешь поиграть? — цедит сквозь зубы Давиан, поднимаясь с диванчика. — Пусть будет по-твоему. Потому что не может позволить Чонгуку вновь оставаться одному.

***

В баре Давиан оказывается ровно через пару минут после появления в нём Чонгука. Здесь атмосфера сильно разнится с той, что царила в «Красных огнях». Музыка резкая и громкая, какой-то дафт-панк или что-то похожее на инди-рок; кругом одни только люди пьяные в хлам. Что-то кричат, спорят, смеются дико точно сумасшедшие, отчего сводит все внутренности разом. Стоит плотный дымный туман, пахнет спиртным – место отвратительное, но он здесь не для своих потех. Ищет глазами Чона, которого находит почти сразу же возле самой дальней стены за столиком. Тот сидит, развязно целуясь с какой-то девушкой, больше похожей на подружку байкера, пока парень по другую сторону, походящий на школьника, оставляет на шее Чонгука поцелуи, рукой оглаживая его грудь, и Давиан себя в этот момент контролировать не может: за одну секунду преодолевает немалое расстояние от входа до того столика (и плевать он хотел на ошеломлённые взгляды некоторых зевак, что думают, будто их настигли пьяные галлюцинации), и рывком за волосы хватает девушку, сворачивая ей шею. Та безвольно падает спиной на столик, раскрытыми пустыми глазами прожигая потолок, а парень резко дёргается в сторону, но Чонгук за запястье притягивает его обратно, второй рукой отклоняя его голову в сторону, а затем пронзает его тонкую шею клыками. — Хочешь порезвиться, Чон-и? — как можно спокойнее спрашивает Давиан, борясь со своей вспышкой ярости. — Хорошо, давай устроим этой ночью кровавый бал, — он присаживается на край стола, где всё ещё покоится тело девушки, и окидывает её презрительным взглядом. Внешне походит не просто на подружку байкера, а на дешёвую продажную шлюху. — А я думал, ты пришёл за сексом, — Чонгук отстраняется от шеи парня, оставляя стекать редкие капли крови. — До него мы ещё дойдём, — хмыкает он. Чон бросает на Давиана, кажется, заинтересованный взгляд, и приглашающим жестом указывает на еле живого парня, что медленно хлопает ресницами и облизывает сухие бледные губы. — Присоединяйся, в нём ещё что-то осталось. Смотреть на эту картину невыносимо больно, но раз Чонгук так сильно этого желает, Давиан ему не откажет. Он запрыгивает на стол под всё ещё удивлённые взгляды постояльцев бара, которые, даже в пьяном угаре, не лезут в эту удивительную, на их взгляд, картину, и, спихнув тело девушки на соседний диванчик с другой стороны, присаживается возле парня. Тот мало что осознаёт, так же растерянно хлопая глазами, и не успевает даже взвизгнуть, когда в его плоть вновь вонзаются острые клыки уже другого вампира. Давиан испивает его до последней капли, за горло приподнимая над столом, словно пушинку, и бросает в ту же сторону, что и бледную мёртвую девушку. Подползает ближе к Чонгуку, соединяя их губы в грубом поцелуе, в котором он разделяет с ним вкус того парня, и на одну ночь уходит в полное небытие. Вкусить вновь жизнь, которой он когда-то жил. Насладиться мнимым ощущением свободы от предрассудков и подарить себя человеку, которому до него нет совершенно никакого дела. Тэхён в нём бьётся кулаками о невидимую стену, пытаясь разбить то непробиваемое стекло, что он привык видеть в допросных в своём полицейском участке, но Давиан всеми силами его подавляет и просит заткнуться его – свою совесть – хоть на одну ночь. Просит позволить побыть с Чонгуком хоть немного. Три десятка убитых тел, полностью умерщвлённый бар, вкус крови, разделённый на двоих, и всё мало. В заведении стоит гробовая тишина, даже музыка прекратила давить на ушные перепонки, потому что Чонгук разбил колонку одним точным ударом по динамику, а теперь он прижимает спиной к стене совершенно не сопротивляющееся тело Давиана, целуя глубоко и грязно. Давиан запрокидывает голову, открывая полный доступ к своей шее, и Чонгук не скупится на грубость, вымещая весь свой подавленный прежде гнев и всю свою вспыхнувшую страсть на том, кто виновником всех этих гнусных чувств и был. Он давит ладонью на шею, создавая эффект удушья, от чего Давиан что-то хрипит, цепляясь руками за его плечи, кусает шею больно и резко, пронзая клыками плоть, пьёт кровь в огромном количестве, наслаждаясь тихим шипением и сдавленными стонами, зализывает глубокие раны, что заживают за пару секунд, не оставляя и следа, и снова возвращается к губам, терзая и больно оттягивая. Наказывая за всё, что пришлось пережить. — Хочешь, чтобы я отымел тебя на этом столе? — Чонгук отстраняется на немного, чтобы кивнуть головой в сторону того самого столика, за которым они сидели, и ухмыляется, проходясь языком по ледяной щеке напротив. — Среди этой чёртовой горы трупов? — Они тоже на моей совести? — не упускает возможности ухмыльнуться Давиан. — Все смерти от моих рук на твоей совести, — ровно тянет Чонгук. — На моей совести их и так бесчисленное множество, — хмыкает он, царапая ногтями загривок Чона. — Две самые важные тоже. — Две? — вскидывает бровь вампир, облизывая губы. — Не столь важно. Чонгук натягивает языком щёку, рассматривая лицо напротив, но ответа в этих словесных загадках найти не пытается. Ему до них нет совершенно никакого дела. Он отходит от Давиана на пару шагов назад, рукой сбрасывая все пустые бокалы и бутылки со стола на пол, из-за чего по повисшей тишине бара разливается звонкое биение стекла, и рывком укладывает его лопатками на потёртую поверхность дуба. Пиджак Давиана давно валяется где-то среди этого кровавого вече, сброшенный во время охоты на забившихся по углам людей, поэтому Чонгук выдёргивает полы рубашки из-под ремня, дёргая их в стороны, отчего пуговицы с характерными треском отлетают в стороны, рассыпаясь по столу, полу и диванчикам. Совсем рядом лежат два безжизненных тела самых первых жертв, но никто из них на эти мелочи внимания не обращает: Чонгук языком проходится по розовым бусинам сосков, втягивая их в рот, посасывая и кусая, ладонь уверенно сжимается на ощутимом возбуждении, нарочно двигая рукой вверх-вниз, чтобы создать трение мешающейся одеждой, кусает в районе живота, проливая алую кровь, от которой перед глазами темнеет, понимая, что этот сладкий запах был ему знаком ещё до встречи с Тэхёном, и вновь зализывает, размазывая алую слюну по всей поверхности тела. Давиан стонет под ним гортанно – они в этом баре единственные, кто ещё дышит: жарко, горячо и в унисон, – поэтому никакого стеснения и быть не может, а даже если бы и была здесь хоть одна посторонняя живая душа, она бы отправилась следом за всеми остальными. Нельзя мешать двум голодным диким зверям. У одного и в помине нет более чувств, кроме сильнейшего вожделения, а второй по природе своей жесток и опасен. Он свою новообретённую сущность заткнул, чувствуя только, как она тихонько поскуливает от всего хаоса, что творится, где-то в глубине видоизменённой тёмной души, и отдаётся крепким рукам, от которых большую часть своей жизни с ума сходил и сходит до сих пор. На теле расцветают алые пятна, словно они его единственный путь почувствовать себя снова тем желанным человеком, а не простой минутной страстью, ради которой сейчас Давиан выгибается в спине, поддаваясь напору двух пальцев, растягивающих нутро ничуть не бережно, а слишком грубо и больно, но думать о последствиях он будет позже. Позволил Чонгуку на одну ночь почувствовать себя несломимым, завтра же всё это и прекратит, если вновь начнутся жуткие кровопролития. Давиану поверить сложно, что он сам отказывается от безграничного пира, ради нахождения с тем, в кого он до дрожи в поджимающихся от наслаждения пальцах влюблён, но та приобретённая черта Тэхёна его останавливает, и он её слушается. Не хочет более быть для близких ему людей чудовищем. Пятьсот лет терзал всех, кто стал для него настоящей семьёй, и, отключив весь свой здравый рассудок на ближайшую ночь, он сжимает в руках края стола, рассыпаясь на холодном дубе от грубых толчков. Чонгук его не жалеет, просто берёт своё, проникая резко, до самого основания. Стоны рваные, больше похожи на крики. Края стола в цепких пальцах Давиана просто ломаются, и он, разжимая пальцы, отпускает два деревянных куска, что с грохотом падают на пол. Он укладывает ладони уже на плечи Чонгука, откидывая голову назад, сжимает его кожу до скрипа, кусает свои губы до крови, чувствуя, что от такого напора он долго и не продержится, и, когда ощущает грубый укус на ключице, откуда вновь вниз по груди стекают алые капли крови, кончает с громким криком. Чонгук ухмыляется, понимая, что власть над Лордом Тьмы всё равно в его руках – он держит над ним контроль, – и продолжает вбиваться в податливое тело ещё долгих минут пять, пока не изливается ему на живот и не притягивает за волосы стальной хваткой, чтобы слить губы в очередном диком поцелуе со вкусом сладкой крови, разделённым на двоих.

***

— Может, наведаемся в гости? Это Чонгук уже спрашивает (хотя, больше утверждает), когда опороченный в третий раз стол оказывается по частям валяющимся на полу – не выдержал такой сильной нагрузки двух крепких тел, – а сам он в туалете отмывает руки от разводов крови и спермы, пока Давиан, сидя на старом пошатанном стуле, вытягивает из сигареты никотин. — К кому это? — он делает глубокую затяжку, выпуская изо рта дымом кольца, и бросает взгляд на усмехающегося Чонгука. — К нашим прекрасным друзьям, — выключая воду, отряхивает руки Чон. — «Кровавая луна» должна знать, какой значимый гость удостоил нас своим визитом. Давиан давится дымом. — Плохая идея, — мотает он головой, уже с отвращением поглядывая на тлеющую сигарету в своих пальцах, и бросает её во влажную от воды и заляпанную неизвестно чем раковину, поднимаясь со стула. — Почему? — без какого-либо интереса спрашивает Чонгук. Он тянется к взбухшему от влаги рулону туалетной бумаги и отматывает немного, чтобы вытереть влажные руки. Давиан поджимает губы и морщится, рассматривая Чона через треснутое зеркало над раковиной. Он не готов заявляться туда, где его трепетно ждёт Чимин. Он и представить себе не может, что случится с единственным человеком, который не сможет справиться с такими новостями. Знать, что любимого лучшего друга больше нет в живых, а вместо него перед ним стоит самое кошмарное существо на свете, губительно для его ранимой души. Тэхён всё то время, пока разбирался со своим происхождением, не посвящал его в подробности, закрывался и уходил от ответов, зная, что даже связь с Давианом (как иронично, что он утаивал от Пака связь с самим же собой), сильно ударит его по хрупкой бессмертной светлой душе. Перед глазами невольно всплывает картина того, как Чимин набросился на Чонгука, стоило тому сказать, что его же собственная душа оказалась наконец в своём истинном теле, и становится настолько тошно, что Тэхёна в своей груди заткнуть уже не получается. Он на коленях молит, чтобы Давиан не совершал таких глупостей, просит дать немного времени, чтобы хотя бы вновь скрыть истинный цвет глаз и придумать легенду, в которой Хан не оставил возможности жить и пришлось спасать почти бездыханное тело обращением (Чимин ведь так хотел провести всю вечность рядом со своим лучшим другом), но Чонгук смотрит на него косо, растягивая губы в оскале, и облизывается, склоняясь чуть вперёд, чтобы обдать шею Давиана опаляющим дыханием. — Вновь даёшь заднюю, жалкий трус? Чонгук звучит едко. Настолько, что в горле непроизвольно скапливается желчь, которую прямо сейчас бы вывернуть из себя вместе со всеми литрами крови, что он отнял сегодня у невинных людей. Чонгук провоцирует, знает, что гордость Давиана не посмеет так просто пропустить всю эту язвительность мимо ушей, и у него не остаётся выбора, кроме как вновь заткнуть рыдающего навзрыд Тэхёна глубоко в своей душе и поддаться на этот выпад. Лишь бы Чонгук не усугубил ситуацию. Лишь бы в своём бесчувствии не напоролся на неприятности. Давиан никак не привыкнет, что его бессмертная сильная сущность вновь вернулась, а душа внутри осталась той же. За пару долгих ночей переключиться не получается, и от этого терзания становятся в разы сильнее. — Не хочу травмировать Чимина, — Давиан говорит искренне. Без лишней эмоциональности, но честно, стараясь сохранять всё своё напускное, привычное безразличие. — Мой милый ангел… — хмыкает Чонгук, облокачиваясь поясницей на раковину. — Его это может сильно подкосить, он так переживал за Тэхёна… Как думаешь, он будет сильно расстроен, когда узнает, что он мёртв, а на его месте всегда был ты, исчадье Ада? — Чонгук, — Давиан почти давится словами. — Не надо. — Ого, ты проявляешь милосердие? — присвистывает Чон. Он отходит от раковины, пальцами хватая Давиана за подбородок, и приподнимает его голову, заглядывая в лазурные глаза, в которых столько эмоций плещется, что не счесть. — Я что, попал в параллельную вселенную? — Почему ты считаешь меня монстром? — этот вопрос не должен был звучать так жалостливо. Он не должен был прозвучать вообще, но что-то в его душе противно скребётся. Не даёт даже вздохнуть спокойно. Чёртовы годы жизни в человеческой сущности… — Потому что ты и есть он? — с усмешкой цедит сквозь зубы Чонгук. — Ты же так всегда говорил, разве нет? Вспомни, скольких ты изувечил, Давиан. Скольким ты нанёс кошмарные душевные раны… Вспомни, скольких ты убил за сегодняшнюю ночь… Чонгук отпускает его подбородок, но больно хватает за запястье, силой выталкивая из провонявшего Бог знает чем туалета, и становится за его спиной, демонстрируя всё разнообразие красок алого, что собралось вокруг тридцати мёртвых тел, распределившихся по всему бару. — Значит, — вопреки ненависти к самому себе, Давиан поворачивает голову к Чону, — ты тоже монстр? Ты тоже убил их, Чонгук. — Я без человечности, — как что-то само собой разумеющееся отвечает он. — Мне абсолютно плевать. И я это осознаю. А ты ведь нет. Ты от рождения чёртово чудовище! — будто с отвращением фыркает Чонгук, но его лицо снова принимает абсолютное безразличие, когда он толкает Давиана плечом и направляется на выход из бара. Давиан трёт переносицу, глубоко вздыхая, и за секунду оказывается возле злосчастной двери, перекрывая собой путь. — Что? — хмыкает Чон, рассматривая с вскинутой бровью свою «преграду». — Остановись, пока не поздно, — строго приказывает Давиан, складывая руки на груди. — Или что? — Чонгук хмыкает и принимает точно такую же позу. — Накажешь меня, злой древний вампирёныш? Давиан на долю секунды прикрывает глаза, прикусывая щёку изнутри, и кладёт одну руку Чонгуку на грудь над сложенными над ней руками. Чон опускает на неё пустой взгляд и возвращает его обратно на голубые радужки. — Я не хочу делать тебе больно, Чон-и, — шепчет вдруг Лорд Тьмы. — Надо было думать об этом пятьсот лет назад. — Я не хотел, — и ведь ни капли не лжёт. — Поздно говорить об этом, Давиан. — Чон-и… — Либо ты идёшь со мной, либо проваливаешь, — спокойно проговаривает Чон, расцепляя руки на груди. Руку Давиана так и не убирает. Он на неё вообще внимания не обращает. Давиан заглядывает в его глаза, полные абсолютного безразличия, и еле сдерживается от того, чтобы рывком не схватить Чонгука за ворот рубашки и не приложить его головой о ближайшую стену. Вместо этого он силой заставляет себя перетерпеть вспышку накатывающей злости, и пытается вновь убедить просьбами, продолжая слишком откровенно и донельзя влюблённо смотреть в его глаза, замечая сузившиеся зрачки. — Чонгук, я прошу тебя, остановись, — нежно шепчет он, перемещая ладонь с груди на его щёку. — Хватит, — Давиан проводит кончиками пальцев по скуле и задерживается на линии челюсти. — Верни свои чувства ради нас, и давай просто поговорим. Я расскажу всё, что утаивал столько лет, объясню нормально, как так оказалось, что я и Тэхён один и тот же человек. Я сделаю всё, что ты попросишь, и, если, в конце концов, ты не пожелаешь меня больше видеть, я исчезну навсегда, чтобы больше никогда не делать тебе больно. Чонгук, казалось, слушает его внимательно. Поджимает губы, кивает, в итоге, задумчиво, кладёт свою ладонь поверх ладони Давиана на своём лице, и дёргает его за руку на себя. Одной рукой сжимает талию, слишком грубо разворачивая к себе спиной, и давит второй рукой Давиану на горло. — Знаешь, — Чонгук склоняется лицом к его затылку, надавливая пальцами сильнее на кадык, и Давиан начинает рыпаться, чувствуя сильное удушье, только Чон бьёт его ногой по голени, и давит ещё сильнее, не позволяя рыпнуться тем, что вторую руку всё ещё плотно смыкает на талии, — скажи ты мне это вчерашней ночью в доме Хана, я бы, может, и попытался справиться со своей невыносимой болью, но… — Чонгук, отпусти, — Давиан болезненно хрипит, когда лёгкие начинает жечь, хватается одной рукой за руку Чонгука, что сдавливает его шею, пытается её со всей силой от себя одёрнуть, но сил не хватает. Отчего-то Чонгук стал в разы сильнее, и справиться с ним не получается. — Не перебивай! — Чон больно кусает его за шею сзади, вновь проливая кровь, и ещё раз бьёт по ногам, нажимая на талию с такой силой, что слышится характерный хруст ребра. — Так вот, — вздыхает Чон, — я бы попытался тебя выслушать, но ты разговаривал со мной как с каким-то полным кретином, а я ненавижу такое отношение к себе. Особенно, после всего того, что мне пришлось пережить. Ты проебал свой шанс, Давиан, когда позволил мне вновь почувствовать себя куском дерьма в твоих глазах. — Я бы никогда… Давиану говорить становиться сложно с каждой секундой. Он задерживает остатки кислорода в лёгких, что горят синим пламенем, но от головокружения это не спасает. С каждой секундой перед глазами начинает темнеть ещё больше, тело в невероятно крепкой хватке слабеет, мышцы отказываются проявлять хоть какое-либо сопротивление. Давиан искренне не понимает, почему ему не хватает сил даже отцепить от себя руки Чонгука; он пытается вспомнить, как подчинить своему телу тёмную силу, что заточена внутри, но пальцы еле сжимаются, и в тот момент, когда он успевает сделать единственный короткий вдох, прикрывая глаза, одолевает полное бессилие. Чонгук усмехается, понимая, что Давиан в его руках полностью обмяк, ослабляет хватку, позволяя ему безвольно повиснуть и откинуть голову на своё плечо, а затем попросту отпускает безжизненное тело на пол, отряхивая руки будто от какой-то противной липкой пыли, и, перешагнув свою преграду, он выходит из бара, вдыхая полной грудью свежий морозный воздух.

***

Когда Давиан резко распахивает глаза и хватается за горло, жадно вдыхая воздух, за окнами неспешно восходит солнце, озаряя небо ало-рыжими оттенками. Затылок болезненно ноет, лёгкие по-прежнему горят, поэтому он раскрывает рот и дышит тяжело, пытаясь хоть немного прийти в себя. Оживать второй раз за пару дней кажется уже какой-то ублюдской привычкой, но, когда он осматривается по сторонам, прокашливаясь, то понимает, что терять времени теперь нельзя. Чонгук собирался наведаться в «Кровавую луну», и поэтому Давиан, поднявшись с пола и отряхнув одежду от пыли, испаряется из бара за считанные секунды, по памяти срываясь в сторону отеля. Он безликим силуэтом проносится мимо сотни жителей, что с явным нежеланием бредут на работу и учёбу, и останавливается на границе лесополосы. Он, задумавшись о том, что Чонгук в своём бесчувствии может случайно навредить кому-то из близких (себя он и так отдал на растерзание), срывается вновь, еле проминая нетронутые человеческими ногами сугробы. С елей и сосен сверху порой сваливаются клубы снега, на пару секунд закрывая обзор, но и до них сейчас совершенно нет никакого дела. Давиан останавливается посреди леса, пытаясь носом уловить знакомый аромат парфюма будто собака-ищейка, но чувствует лишь лёгкие ноты хвои и кедра, пробирающиеся в лёгкие будто самый едкий яд. Давиан в этой стороне ни разу не был – он совершенно не узнаёт пейзажи, – поэтому старается пронестись как можно быстрее. Здесь может быть территория оборотней. Лорд Тьмы их отнюдь не боится, они ему далеко не ровня, с его-то новой сущностью, которую он обнаружил прошлой ночью, но нарываться на бесполезные конфликты тоже времени нет. Он и так потерял достаточно много, пока находился за границей жизни от удушья, поэтому раскидываться такими ограниченными минутами не хотелось. Чем дальше он пробирался по лесу, тем больше в лёгкие забивался аромат хвои и кедра, которым, как он помнил, обладал вожак стаи – Хосок, и от того становилось лишь самую малость не по себе. Среди этого лесного шлейфа чётко улавливались ноты парфюма Чонгука, что ранее казались какой-то фантомной ниточкой, ведущей по ложному следу, но чем ближе Давиан оказывался к самой гуще, тем сильнее становился запах Чона. Усиливался и запах крови. Крови Чонгука. Давиан остановился на долю секунды, чтобы вновь осмотреться, но, услышав где-то в нескольких десятках метров южнее тихий рык, скорее от боли, чем от злости, он вновь сорвался с места в ту самую сторону. Деревья становились чаще, мимо стволов приходилось пробираться аккуратно, чтобы случайно не проткнуть себя торчащим суком или не расшибить лоб о крепкий ствол, но чем сильнее становился металлический запах свежей крови, тем сильнее свербело в носу. Тихие рыки порой перебивались еле уловимыми стонами боли, и стоило вновь остановиться, чтобы немного сориентироваться в пространстве, как за спиной раздался слишком громкий хруст снега. Давиан поворачивает в ту сторону только голову, но перед глазами появляется окровавленное тело Чонгука, и он тут же выставляет руки, чтобы поймать еле стоящего на ногах вампира. Чонгук скалится, обнажая окровавленные клыки, сжимает плечи Давиана в своих руках, а затем поднимает на него насмешливый взгляд, облизывая разбитые губы. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Чон хрипит и собирает во рту вязкую слюну, а затем сплёвывает её Давиану под ноги, стараясь выпрямиться. — Что случилось? — Давиан бегает по его бледному лицу обеспокоенным взглядом и придерживает за спину, когда Чонгук резко подаётся назад и хрустит позвоночником, вправляя кости на место. — Проваливай уже, — вновь хрипит Чон. — Сюда сейчас придёт Чимин. — И что? — Ну как же, — Чонгук криво усмехается и шипит от боли, прижимая одну руку к своей пояснице, — ты же не хотел, чтобы он раньше времени о тебе узнал? Проваливай, пока у меня внезапный прилив доброты. Давиан закатывает глаза и фыркает, удобнее перехватывая в руках тяжёлое раненное тело. — Думаешь, я оставлю тебя здесь одного в таком состоянии? — он смотрит на него исподлобья, бросая недовольный взгляд, и терпит лёгкое покалывание от того, что Чонгук своей ногой давит на его ступню, в попытке оказать сопротивление. — Объясни нормально, на какое дерьмо ты нарвался! Терпение медленно заканчивалось. Давиан начинал злиться: на Чонгука, решившего, что раз он без чувств, то абсолютно бесстрашен; на себя за то, что позволил удушить себя и потерять время; на Чимина, который, почему-то, должен был сейчас появиться здесь; на всё сразу, что нервировало и вызывало неконтролируемую злость. Чонгук снова поднимает на него насмешливый взгляд и, собрав оставшиеся силы, бьёт Давиана кулаком по лицу. Выходит чертовски глупо и слабо, несмотря на то, что его нечеловеческая сила пару часов назад даже не позволяла выбраться из крепкой хватки, но он после удара заходится в громком кашле и снова сплёвывает кровавую слюну под ноги, облизывая разодранные губы. — Чонгук! — в нескольких метрах от них раздаётся голос Чимина, и через пару секунд Пак останавливается напротив, распахивая глаза в сильном удивлении. — Тэхён? Что здесь произошло? Давиан поджимает губы, отводя взгляд в сторону, лишь бы Чимин не увидел его голубых радужек, и глубоко вздыхает. Чонгук в его руках дышит тяжело и даже не обращает внимания на прибывшего к ним Пака, просто повисая безвольной куклой. — Я не знаю, он не говорит, — не скрывает честного ответа. — Я нашёл его здесь таким и понятия не имею, что этот кретин учудил. — Подожди, — Чимин подходит к Чонгуку со спины, потирая ладони из-за сильного стресса, и аккуратно приподнимает его тело, укладывая спиной к себе на грудь. — Давай, потащили его в отель. Намджун поможет. Давиан только кивает, прикладывая ладонь к груди Чонгука, перед этим опустив глаза вниз, и берёт его за ноги, чтобы им с Чимином было удобнее его нести. До «Кровавой луны» пешком оставалось минут десять от силы, и за всё это время никто из них не проронил ни слова. Только Чонгук, еле размыкая губы, шептал почти неразборчиво «Тэхён, Тэхён, Тэхён». Давиан поглядывал на него краем глаза, нарочно порой нажимая пальцами на кость на лодыжке, только никакого эффекта это не возымело – Чонгук оставался без сознания и что-то продолжал неразборчиво нашёптывать в бреду, пока Чимин, придерживающий Чона под грудью, грустным встревоженным взглядом изучал напряжённого Давиана. — Эй, — когда на горизонте мелькает макушка отеля, Чимин поворачивает голову в сторону Давиана и мягко улыбается, — нормально всё с Чонгуком будет. Он живучий как таракан. Давиан криво улыбается в ответ и нежно смотрит на Чонгука. — Это я виноват, — тихо отвечает он. — В каком смысле? — вдруг хмурится от непонимания Пак. — Он отключил человечность, — и снова тихая правда. Чимин замирает на месте, хлопая глазами, и чуть не выпускает тело Чонгука из рук, но вовремя подхватывает его подмышками, прижимая к себе. — Тэхён, что ты такого сделал? Давиан щурится, сдерживаясь от слабого нервного смешка, и старается ответить как можно спокойнее. — Убил себя. — Что? — Пак промаргивается, будто это поможет ему справиться с, как он думает, слуховыми галлюцинациями, и распахивает губы. — Тэхён, что значит «убил»? — Поговорим позже, Чимин, — тут же отсекает любую попытку завести сейчас абсолютно бессмысленный разговор Давиан. — Чонгук еле дышит. — Нет, стой! Объясни, что значит «убил», твою мать! — Чимин! — Давиан грозно рыкает, когда со стороны Чонгука вновь раздаётся хриплый кашель, и поднимает на него злой взгляд, не скрывая истинного цвета глаз. — Поговорим позже! Пошли, пока он не сдох! Пак успевает лишь прошептать надрывное «Давиан», распахивая веки ещё шире, но ждать более никто не собирался. Давиан полностью перетянул Чонгука в свои руки и исчез из поля зрения, оказываясь на пороге «Кровавой луны». Без лишних слов он сразу же переместился в гостиную и, завидев на диване Намджуна, аккуратно уложил Чонгука на второй диван, разворачиваясь к вампиру в полоборота. — Разговаривать некогда, — предупреждает он, сверкая небесными радужками, что от волнения наливаются кровью. — Его нужно перенести в комнату и обработать раны. Я не уверен, но, кажется, он напоролся на оборотней. Намджун скептически рассматривает гостя, замечая, что это вовсе не Тэхён, но, бросив осторожный взгляд на заходящегося в новом приступе кашля Чонгука, он поднимает его на руки и исчезает с ним в стороне лестниц, ведущих на второй этаж. Давиан глубоко вздыхает, подходя к барной стойке, и вынимает из ящичка под ней бутылку виски. Делает пару больших глотков, смачивая горло, но отойти не успевает: его отбрасывают одним сильным рывком в противоположную стену, а перед глазами является разъярённый взор Чимина, обнажившего клыки. — Что ты, блять, здесь делаешь, выродок? — рычит грозно Пак. Он хватает Давиана за запястье, поднимая с пола, и со всей силы толкает его к стене. Потолки сотрясаются, как и открытая бутылка виски на стойке, и она с грохотом валится на пол, разливая янтарную жидкость на кроваво-красные ковры. — Чимин, успокойся, — спокойно просит Давиан, чувствуя, как от сильного удара затылком немного звенит в ушах, и потому он морщится, стискивая зубы. — Откуда ты здесь взялся, ублюдок? — Чимин его не слышит. Наступает вновь и, ни секунды не думая, пробивая кулаком грудную клетку, сжимая в руке ледяное сердце. — Отвечай, иначе я вырву тебе сердце к херам собачьим! Давиан тихо смеётся, чувствуя совсем лёгкую горечь от реакции его единственного лучшего друга, но тут же убирает с лица все эмоции. Потому что Чимин – лучший друг Тэхёна. Не его. — Ты же знаешь, что меня так не убить, — говорит он ровно. — Это лишь вырубит меня, пожалуй, на пару часов. — Конечно, — фыркает в раздражении Пак. — Потому что ты блядская бессердечная тварь! — Чимин сильнее сжимает в своей ладони чужое сердце, чувствуя, как по кулаку стекает кровь, и дышит слишком тяжело и яростно, испепеляя одним только взглядом. — Где Тэхён? Давиан сквозь боль грустно усмехается и облизывает губы. — Чимин… Говорить совсем нет желания, он знает, что Пак воспримет самую ужасную новость будто она о конце Света. И, кажется, даже ей он будет рад больше, чем той, в которой узнает, что Тэхёна никогда и не существовало. — Отвечай! — вновь рычит Чимин, пережимая сердце в руке так, что приходится стиснуть зубы и гортанно простонать от жуткой боли. — Я здесь, — он пытается пойти мирным путём, снова на поводу у своей человечности, на поводу у Тэхёна, но ни черта не получается. — Закрой свой рот и не смей мне лгать, мразь! Где Тэхён?! — Чимин, — отчаянно хрипит Давиан, — отпусти меня. Мне нужно к Чонгуку. — Я тебя к нему и на метр не подпущу! — Пожалуйста, — вновь просит он. Применять силу не хочет. Чимину тоже делать больно он не хочет, но по-другому у него и не получается. У того в глазах непередаваемые ничем боль, ярость и страх. От них дышать у Пака не получается ровно. — Чимин, — опять пытается, — вспомни, как три года назад ты на мой день рождения повёл меня в парк. Колесо обозрения так не вовремя сломалось, когда мы оказались почти на самом верху, а ты снял меня с него, просто спрыгнув вниз, и ещё полчаса бегал по парку, внушая самым глазастым забыть, что они видели. Это воспоминание в памяти Тэхёна одно из самых ярких. От него тепло в груди разливается, и Давиан искренне благодарен своему «человеку», что воспитал в нём способность радоваться мелочам и любить людей, оберегать их и ставить выше себя, только Чимин не спешит так же разделять с ним всю радость того дня – он отпускает его сердце, позволяя осесть на пол, и отходит на два шага назад. — Проваливай отсюда, — шепчет Пак, не поднимая на него опустевшего взгляда. — Проваливай! Давиан смотрит на него разбито, не скрывает своей слабости в глазах, поднимаясь на ноги, тянется рукой к груди, под распахнутой рубашкой, оглаживает место, где ещё пару секунд зияла дыра от разрыва, и исчезает из поля зрения. Ему просто нужно к Чонгуку. В комнате ужасно темно. Чон лежит на кровати, раздетый по пояс; над ним тенью стоит Намджун, а в самом углу Сокджин, постукивая пальцами по стене, но стоит Давиану пройти немного дальше за порог, старший из братьев Ким бросает на него тяжёлый взгляд, скрещивая руки на груди, и поворачивается вновь к нему спиной. — Хотелось бы услышать всю историю твоего внезапного появления, Давиан, — цедит холодно сквозь зубы Ким. — Но он зовёт тебя всё это время. То Тэхёном, то твоим истинным именем, и я жду объяснений, но только после того, как вы поговорите. — Что с ним? — игнорирует все сказанные Намджуном слова Давиан и подходит ближе к кровати, пряча руки в карманах серых брюк. — Он умрёт через час минимум, — слишком спокойно оповещает Ким. — У него всё тело в укусах оборотней. Обычно, распространение яда по крови занимает от двух до трёх суток, но его в организме Чонгука слишком много, поэтому он уже начинает лихорадить, — Давиан кивает, рассматривая тело в свете бликов луны, и замечает, что торс покрыт кровавыми глубокими следами от волчьих зубов. — Количество яда в избытке, поторопись, если что-то хочешь сказать ему напоследок. Намджун в его сторону даже не смотрит. Он поджимает губы, кивает Сокджину, стоящему в углу, и они оба покидают комнату, оставляя после себя только едкий запах крови и каких-то трав.

Ursin Vulpine ft. Annaca – Without you

Давиан с искренним сожалением смотрит на ужасные кровавые отметины – в некоторых местах укусы начали уже гноиться, – и присаживается на самый край кровати, но близко к лицу Чонгука. Сглатывает гулко, прогоняя ужасный ком, что застыл в горле подобно айсбергу, и кладёт свою руку поверх руки Чона. Тот, кажется, без сознания. По лицу и телу стекают капли пота, рот приоткрыт – слышно, как Чонгук пытается отдышаться, словно он пробежал громадный кросс, – а тело невероятно горячее. Он так привык к его холоду. Давиан поджимает губы, поглаживая острые костяшки, что ещё пару часов назад проходились по его щекам, даря грубую, но ласку, и перебирает пальцами его, сплетая их вместе. Чонгук медленно приоткрывает глаза, являя красные от лопнувших капилляров глазные яблоки, и облизывает сухие губы, так и держа рот приоткрытым. — Тэхён… Его голос выдаёт что-то похожее на отвратительный, режущий слух скрип, а за ним раздаётся оглушающий кашель. Чонгук сжимает его руку в своей настолько, насколько позволяют оставшиеся в нём силы, и смотрит слишком пьяно и рассеянно, будто даже не видит его силуэта. — Что? — тихо спрашивает Давиан, прикусывая губу. — Почему ты позволил… — снова приступы кашля. — Почему ты позволил полюбить тебя, если знал, что… что разобьёшь мне сердце? За что ты так со мной? — Я не знал этого, — мотает головой он. — Я ничего о себе не знал, я не лгал тебе. Это было моим условием при подавлении истинной сущности – я не буду знать, кто я на самом деле. И до последнего не знал, Чонгук, — Давиан вынимает свою руку из ладони Чона и тянется ей к влажной от пота щеке, плавно проводя кончиками пальцев вверх. Собирает пару капель пота и касается влажных чёрных кудрей, убирая их со лба Чонгука. — Я просто влюбился в тебя, потому что ты был тем, кто позволил мне почувствовать себя слабым, когда я всю свою недолгую человеческую жизнь считал себя сильным. Я всегда был сильным, Чон-и, но ты прав… — горько усмехается. — Я трус. И тогда, когда в гостиной ты мне сказал, что я вряд ли явлюсь снова из-за своего страха перед низменностью человеческих чувств, ты был прав. Потому что все мои искренние чувства и моя слабость – ты. Чонгук хрипло смеётся, выдавливая из себя остатки более-менее твёрдого голоса, и снова заходится в жутком кашле, отхаркивая кровавую слюну. Давиан пальцем утирает мелкую кровавую каплю у его губ и улыбается. — Тогда почему ты оставил меня пятьсот лет назад? — Потому что я испугался, — честно признаётся Давиан. — Но не себя, ни Хана, а того, что Хан убьёт именно тебя. Поэтому я обратил тебя, чтобы найти спустя пятьсот лет. Я эгоист и самодур, Чон-и. И в тот момент я посчитал, что поступаю правильно. — Ты и правда дерьмо, Давиан, — слабо скалится Чонгук. Он вновь проводит языком по губам и убирает от своего лица чужую холодную руку, смотря вдруг слишком осознанно и безразлично. — Я всегда им был, — кивает своим же мыслям он. — И я должен сказать спасибо Тэхёну. Он за семь лет полностью пропитал моё тело собой. — Не смей произносить его имя! — резко рыпается на кровати Чонгук, но тут же с глухим стоном падает обратно на подушку, морщась. — Не смей, слышишь? — Хоть в бреду ты начинаешь проявлять чувства, — Давиан горько усмехается, и рассматривает свою руку в свете луны. — Но знаешь, — он вдруг переводит взгляд на Чона и прикусывает губу, чувствуя, как в уголках глаз собираются слёзы. — Я готов быть для тебя, кем угодно. Давианом, Тэхёном, твоей любовью, твоим проклятьем… Я стерплю всю твою ненависть и ярость, потому что прошло пятьсот лет, Чонгук, но я так и не смог разлюбить тебя. И никогда не смогу, — признаётся он шёпотом. — Я переживу всё. Потому что, как я уже говорил, любовь способна на многое. Она – единственное, что способно противостоять пространству и времени, и как видишь, моя к тебе смогла. Я не бросал тебя и не предавал. Я тебя спасал, Чонгук. От себя, от Хана, от смерти. Я бы не пережил, если бы тебя убили, чёрт возьми! Давиан с силой бьёт по кровати, позволяя одной единственной слезе скатиться по щеке, но он тут же её смахивает тыльной стороной ладони и прикусывает губу до крови, зализывая рану. — И я должен тебе поверить? — сипит Чон, медленно поворачивая голову в его сторону. — Забудь об этом. Тем более, смысла в этом уже никакого нет: я умру через полчаса из-за яда оборотней, так что можешь делать, что хочешь. — Ты не умрёшь, — мотает головой Давиан. — А ты видишь тут гибрида, который смог бы спасти меня? Их не существует. — Хан, — цедит сквозь зубы. — И я. — Ты гибрид какой-то ведьмы и вампира, а не оборотня. Давиан испуганно дёргается назад, когда Чонгук заходится в слишком сильном приступе кашля и харкает кровью по постельному белью, хватаясь рукой за горло, поэтому он, не думая, прокусывает своё запястье и подносит его к бледным губам Чонгука. Он не сопротивляется, еле дыша, и медленно пьёт его кровь, растворяя на языке сладкий привкус. — Ты не умрёшь, Чонгук, — шепчет ласково Давиан, когда тот отстраняется, и ложится обратно на подушки, прикрывая глаза. — Но и не позволю больше губить себя без твоих чёртовых чувств. — Ты не сможешь мне что-то внушить, — фыркает Чонгук, мутными глазами изучая его лицо. — Во мне вербена. Выпил, когда собирался в клуб, чтобы ты не подчинял меня себе. Давиан усмехается смекалистости Чона, но тут же теряет всю свою уверенность, понимая, что придётся сделать это иным путём. Он снова прикладывает ладонь к щеке Чонгука, оглаживая скулу большим пальцем, и склоняет голову, глубоко вдыхая. — Прости меня за всё, Чон-и, — шепчет он, прикрывая глаза. Чонгук тут же чувствует резкую вспышку боли в голове и морщится, зажмуриваясь до ярких бликов под веками.

Марсель, Франция.

Ноябрь, 1721 год

Неподалёку слышится гул голосов и громкая музыка, что бьёт по ушным перепонкам. Совсем рядом, буквально в паре метров стоит Чонгук. Он неспешно курит, рассматривая с веранды окрестности леса, наслаждается вечером, а Давиан себе места не находит от дикой ревности. Наблюдать за любимым человеком, что уже пару лет крутится вокруг какого-то несмышлёного мальчишки, влюблённого в него до дрожи в коленях, невыносимо даже такому холодному сердцу. Давиан ещё около пары минут из-за широкого ствола сосны наблюдает за тлеющим табаком в красивых пальцах, а затем за секунду оказывается под самой верандой. Он запрыгивает на ограждение, ловя на себе удивлённый, непонимающий взгляд, и рывком сдёргивает Чонгука вниз, утаскивая его обратно к деревьям, пока никто не обратил на них внимания. Он отпускает его пиджак, что смял в кулаке, и отходит на пару шагов назад, любуясь красивыми родными чертами лица, не в силах вынести радости от встречи впервые за двести с лишним лет. — Кто ты, твою мать?! — Чонгук злобно шипит, пригвождая незнакомца к ближайшему дереву, но когда он вглядывается в лицо, тут же отступает назад. — Давиан?! Давиан ухмыляется и делает пару шагов вперёд. — Не рад меня видеть? А у Чонгука и слов не находится. Он только пятится назад, будто увидел истинный кошмар наяву, и прижимает одну руку к груди, защищаясь от своего фантома прошлого. — Ты… что ты здесь делаешь? — Повеселиться пришёл, — он продолжает плавно и грациозно двигаться вперёд до тех пор, пока Чонгук не упирается спиной в тот самый сосновый ствол, за которым стоял Давиан, высматривая его, и подходит вплотную. — Повеселишься со мной? Он кладёт ладонь на его грудь, пальцами проводя вверх, к шее, и чувствует, как под его пальцами дёргается кадык, когда Чонгук гулко сглатывает и жмётся к стволу дерева ещё сильнее. Ему и в голову не приходит уничтожить, сбежать, исчезнуть. Он напуган и удивлён. Себя контролировать не получается. — Уходи отсюда, — наконец выдаёт вполголоса Чонгук, сжимая руки в кулаки. — Исчезни, как сделал это когда-то. — Ну же, Чон-и, — елейно тянет Давиан, — хватит меня шугаться, как будто я какое-то чудовище, — хмыкает он. Сокращает расстояние между ними ещё больше и шепчет Чонгуку на ухо, опаляя ушную раковину: — Давай будем ими вместе, — не спрашивает, а утверждает. Кладёт руку Чонгуку под подбородок, поднимая его голову вверх, и заглядывает в глаза точно в самую душу. — Отключи свои чувства и убей всех до единого, кто находится на этом празднике жизни. Всех, Чон-и. Абсолютно. Его зрачки сначала расширяются, а затем сужаются до минимальных размеров, и только после этого он отходит на пару шагов назад, складывая руки за спиной. Чонгук прикрывает глаза, глубоко вдыхая, а затем резко их распахивает, облизывая губы, и срывается с места в сторону дома, даже не взглянув. Давиан, довольный собой, срывается следом за ним, но останавливается неподалёку за одним из стволов многочисленных деревьев, и находит взглядом миловидного паренька, что ходит из стороны в сторону по периметру веранды. В доме слышатся истошные вопли и крики, а Давиан не может сдержать широкой улыбки от мысли, что тот, кто претендует на сердце его любимого человека, сегодня тоже окажется за гранью жизни. Забрать у себя Чонгука он никому не позволит. Давиан не позволит какому-то Пак Чимину забрать у него драгоценного Чон-и, поэтому он облизывает губы, наблюдая, как парень в руках Чонгука кричит и пытается вырваться, а потом замолкает раз и навсегда. Чонгук резко распахивает глаза, совершенно не чувствуя, как по его щеке течёт слеза, и с ужасом смотрит на Давиана, что тут же отнимает руку от его лица и поднимается с постели. — Если только так я смог вернуть твою человечность, — а он смог, наблюдая в любимом взоре напротив невероятное отчаяние, боль, и удушье от кошмарного осознания того, что же он всё-таки сделал, — то я готов ради этого пожертвовать последними крупицами твоей любви ко мне. Прости меня, Чон-и, — шепчет он, утирая вторую за ночь слезу со своей щеки. — За всё прости. Я люблю тебя. И мгновенно исчезает из комнаты. Спускается в гостиную, где видит только сидящего с безжизненным взглядом Чимина на диване, подходит к нему со спины и просит ровным голосом, сдерживая дрожь во всём теле: — Присмотри за Чонгуком, Чимин. Ты единственный, кому я доверяю. Он оклемается к завтрашнему утру.