Mama, we all go to hell

— Тебя отправят в ад. Женька шипел сквозь зубы, очень натурально изображая змеюку. Дёргался в путах, как током тяпнутый. Забавный. Костя аккуратно, почти с любовью, водрузил его на переднее пассажирское сиденье и даже обмотал ремнём безопасности. — Это не новость. Спинку откинуть? Приподнять? Коленки не давит? — Тебя отправят в грёбаный ад! — гнул своё Женя, совершенно не ценя такую нежную заботу. Костя рот ему не затыкал, по голове не бил. Всего-то чуть обездвижил, но это исключительно для его, Жениного, блага: когда отчёт строчить будет, чтоб не придрался никто. — Да тише ты, не кричи. Для тебя же стараюсь. В ответ раздалось только натужное сопение — Женька усердно выкручивался из пут. Безуспешно, само собой, — Костя заклинания всегда читал на совесть, халтуру не любил. За это, кстати, ему и Женя приглянулся: внимательный, аккуратный, до конца любое дело доводил. Правда, правильный чрезмерно, но это лечится. Даже у белых. Фары прожгли вязкие сумерки, мотор взревел и машину совсем не плавно качнуло. В багажнике что-то пару раз стукнулось. Костя понадеялся, что огнетушитель о голову. Женя сокрушённо вздохнул. Ехали в мёртвом молчании, только радио неразборчиво нашёптывало, периодически срываясь в хрип. Женька сдался первым: — А если это не он? — прозвучало устало, без обвинений, с какой-то обречённой надеждой. На что только, непонятно. Что Костя одумается? Это вряд ли. — А если он? — вопросом на вопрос ответил Костя и резко вильнул влево, объезжая чёрную тень на дороге. Кошка? Ёж? Кто их разберёт. Теперь в багажнике не только застучало, но и замычало. Женька дёрнулся, с мольбой в глазах посмотрел в зеркало заднего вида, поймал Костин взгляд. Пацифист хренов. Костя свернул на обочину, резко тормознул, аж колёса взвизгнули, и, проклиная всё на свете, хлопнул дверью. Пассажир был в сознании, и, неловко скрюченный, использовал по максимуму весь комфорт засранного багажника. Связан путами он был на отлично, даже с лишко́м — пальцы на руках приобрели благородный трупный оттенок. Кляп во рту тоже имелся. Он же не Женя, а гад распоследний, мнение которого никого не интересует. Ещё и глазищами зыркал, страху нагонял, но не тому сообщения слал — у Кости стойкий иммунитет имелся. Этим вот барышню трепетную попугать можно или Женька́ впечатлительного, а Костя-то что, сам в ответ так глянуть может — себя забудешь. Этот сучок только взглядами и ограничивался: никаких туманов тёмных и прочего нелюдского. Скрывал, гад, свою чёрную сущность. Рядом с ним действительно болтался огнетушитель, и у Кости зачесались руки произвести карательные меры не волшбой драгоценной, а прямым попаданием тяжёлого предмета в голову. Но Женька такой наглости точно не простил бы — он и так уже был на грани. На чистом упрямстве держался. Хотя, в любом случае, Костя не белый, не умеет он по-доброму: мозги затуманить, нежно усыпить. Заклинание сорвалось с кончиков пальцев яркой вспышкой, прошило висок и вырубило сознание багажного пленника. Голова безвольно мотнулась и всё-таки встретилась с твёрдой поверхностью. И поделом, решил Костя, бухнув крышкой багажника. В салоне ждала осуждающая физиономия. — Притомился он, не ругайся, — заранее предупредил гневную тираду Костя. Женя только сильнее губы поджал. В лесу было тихо, как на кладбище. Только оградительная лента колебалась да слепила белым, отражая резкий свет фар. Костя прошёлся между деревьями, по меткам ориентируясь, где был труп. Можно было, конечно, обойтись без экстрима, и вскрыть черепную коробку мерзкому гаду где-нибудь, где поприятнее, но когда надо быстро и наверняка — вариантов нет. Багажный монстр был всё ещё без сознания, и Костя не особо аккуратно поволок его на место преступления, выдернул кляп, бросил лицом в еловую россыпь колючек, туда, где ещё темнела рваными брызгами бурая кровь. Ноздри гада затрепетали, расширились, потянули воздух часто-часто, будто у спасённого утопающего, рот приоткрылся, но ни клыков, ни языка раздвоенного. Тут бы засомневаться, потому что у мелких чёрных выдержки отродясь такой не водилось. Такие, как он, на месте убийства в лужи растекались, ползали, чуть воздух языком не лизали. А этот словно и не врёт, из последних сил настаивает, что человек. Нитка слюны на губе и подбородке подвела только. Костя вытащил из машины свою куртку, разложил рядом с нечистью, усадил поверх хмурого Женьку. Тот больше не сопротивлялся, и вполне можно было его развязать, но тогда ему, если что, влетит за соучастие — не отмоется. Женька всё понимал, потому больше ни на чём не настаивал; послушно помог выпутать правую руку, опустил дрожащие пальцы на влажный нечистый лоб. Гад дёрнулся — знал, что ждёт. Злоба из его глаз испарилась, остался только животный ужас; изо рта посыпались проклятья вперемешку с мольбами. Пришлось кляп вернуть на место. — Женечка, теперь тебе поработать надо, — сказал Костя, придавливая своей ладонью его пальцы. Женька прикрыл глаза, пробормотал без особой надежды: — Ты убьёшь его, если он человек. — Так этот не «если», Женечка. Женька слабо кивнул, и Костя ударил. Вывернул наизнанку чужое сознание, как помойное ведро вытряхнул. Гад замычал, задёргался, поплыл, теряя человеческие черты. Глаза сузились, налились жёлтым, коротко стриженные волосы зашевелились, мерзко потянулись к плечам, завились тёмными скользкими кольцами. Мелкий чёрный убийца во всей своей сомнительной красе. Слабенький, маломощный — до тротилового килограмма вряд ли дотянет, даже если сильно разозлить. — Костя! — жалобно вскрикнул Женька. Костя крепче прижал его ладонь к враз побелевшему мерзкому лбу, второй рукой подхватил под спину, притиснул к себе. Женьку колотило, бултыхало в чужом сознании, словно шлюпку в шторме. Ох, сейчас он ужастиков насмотрится — в кино ходить не надо. — Давай, Женечка, — шептал, как заклинание, Костя. — Ищи нужное. И Женя искал, закусив до крови губу, отчаянно зажмурившись. По его щекам текли крупные слёзы, отливая жёлтым в свете фар. Он качался из стороны в сторону, и за его спиной двигалась в такт длинная тень, сливаясь краями с густой ночной темнотой. — Он… он убил… мальчика… Серёжу… он убил… — слова выходили из Женьки с натугой, как из чахоточного. Тяжело ему, сил маловато для таких подвигов. Одно дело видеть то, что добровольно показывают, а тут бездна грязного сознания насильно разодрана — захлебнуться можно. — Девочку ищи, хороший мой, девочку! — Костя прижался губами к влажному виску, осознавая свою полную беспомощность: куда ему в тонкие материи менталистов лезть. Мелкий забился в путах, попытался улизнуть от Жениной ладони. Костя давно бы вырубил его, да только в бессознанке из его мозгов ни один образ не вытянешь. Но раз шевелиться так рьяно начал, значит, Женька, умница, близко. — Вижу, — еле выдохнул он. — Где?! Место! — Она… погоди… — Не болтай, запоминай! Гад теперь хрипел. Из неестественно раззявленного рта вывалился кляп; острые клыки пропороли нижнюю губу, и чёрная кровь запенилась, заляпала уже совсем нечеловеческое лицо и Женькины пальцы — тот завыл, отдёрнул руку, будто её раскалённым маслом облили, и обмяк на коленях Кости. — Ты умрёшь! — просипел, как с запущенной ангиной, гад. Костя слабо похлопал Женьку по щекам. Сейчас бы водички, но не до машины же бежать. — Хреновый из тебя предсказатель. Ты бы лучше сказал, кто вечно жить будет, — устало бросил Костя в ответ, переложил на куртку безвольного Женьку, мягко провёл ладонями над его телом, чуть задевая насквозь мокрую футболку. Путы зашевелились, ослабили хватку и расползлись змеями по траве. — Ты умрёшь раньше, чем думаешь! — вновь попытался напустить мелкий гадской жути. — Гроб хоть успею заказать? Костя зажал Жене нос, приоткрыл пухлые губы и вдул в рот всю мощь своих лёгких. Пациент подавился воздухом и пришёл в себя. Чуть зеленоватый и испуганный, но, определённо, живой. — Я знаю, где она. — Глазищи у Женьки были огромными, словно два блюдца. — Прекрасно, — Костя вскочил на ноги, навис над гадом, как палач над жертвой. Собственно, палачом он сейчас и являлся — левую руку со стиснутым в кулаке амулетом вытянул над скрюченным телом, правую ладонью прижал к груди: — Именем Всевышнего и Отрёкшегося от него… — Ты сдохнешь! — визгливо и совсем не страшно вырвалось в ответ. — За деяния твои… — Твоим трупом даже мухи побрезгуют! — Я приговариваю тебя… — Честного! — в панике зашептал мелкий, совсем по-человечески всхлипывая. — Я требую честного суда и приговора! — Самым честным образом я приговариваю тебя к увлекательной вечности в аду! Амулет вспыхнул, сорвался с тонкой цепочки и врезался в многострадальный нечестивый лоб. Мелкого вывернуло, изломало кости, вспоров путы. Ошмётки когда-то бывшей одежды разошлись, оголяя кожу и яркие жилы татуировки под кадыком. Рассмотреть и запомнить хватило той секунды, за которую тварь посерела и рассыпалась пыльной золой по траве, куртке и совершенно обалдевшему Женьке. — Будь ты проклят! — последние жалкие слова потонули в сыром ночном воздухе. Костя порылся в кармане джинсов, вытянул на удивление чистый носовой платок и тщательно протёр запыленные кроссовки. — Да я уже. Время смерти — одиннадцать сорок пять. *** Женька пришёл в себя довольно быстро, перед этим тщательно проблевавшись. Костя терпеливо ждал, даже воды принёс и помог умыться. — В машину и дорогу показывай, — поторопил Костя, когда Женя наконец-то определил точное количество показанных пальцев. — Пешком, — Женька с трудом поднялся на ноги и неопределённо махнул рукой в сторону леса. — Тут рядом. — Ну охренеть! Тут полдня оцепление висело и следаки работали! Как они пропустить могли?! Возмущался и ругался Костя всю дорогу, когда волок на себе полутрупного Женьку, а тот, как размагниченная стрелка компаса, задавал кривое направление. Сто метров. Сто долбаных метров! У Кости было подозрение, что следаки не на месте преступления были, а на пикнике — расстелили пледики, погрели свои задницы у мангала, вжарили водки, попялились на труп и разошлись. А рядом, всего в ста метрах, в грязной яме, заваленной лапником, валялась девочка Аня. Фонаря не было, только жалкий одинокий диод на почти севшем Женькином телефоне. Яма была глубокая — до дна не достать — и узкая, не шире колодца. Слабый свет еле-еле выхватывал тонкое девичье тело на самом дне. — Дышит! — облегчённо выдохнул Женя и крикнул в яму: — Аня! Аня, ты меня слышишь?! Мы пришли за тобой! Аня не реагировала. Только бледная тень дрожала на груди, выдавая прерывистое дыхание. Женя растерянно посмотрел на Костю: — Я попробую… — Даже не думай! — отрезал Костя. — Ты в ноль выложился, не восстановишься потом. — А как же тогда?.. — Руками, Женечка, руками. Как обычные смертные. Я по плечам в яму не пролезу, а ты — вполне. Так что я тебя за ноги держать буду. Сообразил? Женька кивнул, нервно сглотнул и полез «рыбкой» в яму. — Держи крепче только, — напоследок велел он. — Это само собой, — заверил Костя и крепко обхватил Женькины лодыжки. Он оказался тяжелее, чем предполагалось. И откуда только в таком тощем теле столько веса? Впрочем, возможно, Женя был не тощим, а жилистым — Костя не знал, под рубашку не заглядывал. Хотя хотелось. И не только под рубашку. Лодыжки вот, к примеру, были отличными — крепкими, ладными. Заголившиеся напряжённые икры ещё лучше… — Есть! — глухо донеслось из ямы, прерывая совсем не к месту развившуюся фантазию. Костя медленно попятился, вытаскивая вдвое отяжелевшую ношу. Аня оказалась худой тринадцатилетней девчонкой, грязной, замученной, и, совершенно определённо, белой. Костя почувствовал её силу, слабенькую, почти прозрачную, не больше одного бара. Тащить до машины на себе пришлось обоих. Хорошо ещё, что сквозь деревья далёкий свет фар маяком работал. Аня болталась на правом плече, Женя — на левом, оба в бессознанке. И хорошо, думать не мешали, потому что было о чём. Вопросы в голове множились, как потомство у чрезмерно активной пары кроликов. Главных было два: почему мелкий не убил Аню, и кто ему такую защиту хорошую поставил. Чёрные похищали белых с одной целью — кайфануть от чужой силы. Этот гад был торчком — к гадалке не ходи. Пацан ему не нужен был, охотился на Аню. Убил походя, потому что, очевидно, мешал. Развоплощать, пожалуй, действительно так сразу не стоило. Костя добрался до машины и выдохся. Как-то сразу и резко. Бессонная ночь, погоня за мелким, шатания по лесу — вроде всего не так много, а силы закончились. Сейчас бы в душ и в кровать на сутки, да кто б ему позволил? Сначала Женьку и Аню в больничку, потом… ну тут по ситуации, конечно, но Костя пятой точкой чувствовал — хрен кто его в покое оставит. Двух болезных Костя, не церемонясь, закинул на заднее сиденье. До больницы мчал, будто на пожар. На хвост ещё и ДПСники упали, сигналили, в мегафон слова неприличные говорили. Так и доехали до приёмного покоя, прикидываясь кортежем президента. Красота. Выйти, конечно, из машины не дали: окружили со всех сторон, пушки повыхватывали, целились с двух рук, в ковбоев играли. Костя всю эту вакханалию одним ударом разложил — фуражки как конфетти разлетелись. — Майор полиции Соболев, отдел магических убийств, — отрапортовал Костя, вылезая из машины и прикрываясь ксивой, словно щитом. ДПСники вяло зашевелились, но вставать не собирались. — Виноват, переборщил. Из дверей приёмного покоя высунулась медсестра, с ужасом оглядела ночной пейзаж: десяток ДПСников веером по асфальту и Костя над всей этой красотой с двумя обморочными в охапку. — Сначала этих, — Костя разложил ценный груз по каталкам. — Белые, магическое истощение. Девочку первую. А ребята на асфальте отдохнут и сами разойдутся. Лучше им не мешать. — Костя… — слабо донеслось с каталки. Женька приоткрыл глаза, вытянул руку, крепко уцепился за Костины пальцы. — Ты… прости за ад… за всё, что я наговорил. Я думал… а ты прав оказался. Прости… — На правду не обижаются. Отдыхай, — Костя погладил Женю по щеке, легко тронул нижнюю губу. — Прости… Ночь была сказочная, звёздная. Дышала прохладой и, совсем чуть-чуть, едким запахом лекарств; звучала шорохом шин и стонами доблестной полиции. Костя запрыгнул на капот, щёлкнул зажигалкой и затянулся сразу на треть сигареты. По его прикидкам, пара минут у него была. *** Настенные часы в кабинете полковника полиции Быкова Михаила Васильевича щёлкали красной секундной стрелкой как-то чересчур громко. И дышал полковник чересчур громко — ноздри раздувались, с шумом гоняли воздух туда-сюда. Лоб хмурый до того, что брови в одну полосу выстроились. Игра в гляделки между Костей и Быковым всегда заканчивалась не в пользу последнего. Собственно, и сейчас бы ничего не поменялось, если бы Костя не вырубился. Сидел, смотрел, моргнул — и привет. Поспать, конечно, не дали — Быков так по затылку приложил, что лоб в стол врезался. — Миш, будь человеком, вторую ночь не сплю. Смерти моей хочешь? — простонал Костя, потирая все ушибленные места. — Это ты смерти моей хочешь! — взорвался Быков. — Я еле тебя от ареста отмазал! — Да не так я сильно по ДПС прошёлся, чтоб под арест. — При чём здесь ДПС?! Ты чёрного без санкции развоплотил! Прокуратура рвёт и мечет! — А из-за Ани они не рвут и не мечут?! — теперь уже разозлился Костя. — УК пусть почитают и утрутся! С каких это пор развоплощать торчков запрещено? Факт убийства и отъёма силы был? Был. Женька Быстрыкин подтвердит. Стандартный вид убийцы присутствовал. Так что тут всё чисто. С ДПС согласен, перегнул. Отвечу. — Не утрутся, Соболев. Вот, — Быков швырнул на колени Косте криво сколотые степлером бумажки. — Приказ ночью пришёл на запрет развоплощения без суда. Если Костя искал подходящее время для того, чтобы охренеть, то сейчас было как раз оно. Приказ, подписанный самим министром, генерал-лейтенантом Кольцовым, действительно запрещал «все действия смертельного характера в отношении людей с любой магической составляющей». Костя брезгливо покрутил листочки в руках, как использованную туалетную бумагу, и отправил на стол Быкову. — Бред, — после минутного молчания подвёл итог Костя. — Тот гад кем угодно, но не человеком был. — И тем не менее. Костя… — Быков смолк и вдруг показался смертельно усталым. Ещё бы, часы на стене как раз шесть утра отщёлкнули. Отмазать Костю от ареста — это не один телефонный звонок совершить, а полночи по инстанциям пробегать, задницы всем подряд вылизать. Ручка в его руке цокнула. Потом ещё и ещё раз. Сломает к хренам же, это ж казённый мусор. — Костя, — вновь попробовал найти слова Быков, — днём комиссия будет. Сверху. Кто — не знаю. Ты уж постарайся, чтоб складно было. Подумай, прикинь. Быстрыкина пока трогать не должны, так что я с ним сам попытаюсь как-нибудь… — Не надо, — перебил Костя. — Я всё как есть расскажу, мне скрывать нечего. — Как знаешь. Я в кабинете тебя запру, надеюсь на твоё благоразумие. Отойти тебе надо куда? — Отлить, перекурить. — Иди. Диван знаешь где, плед и подушка в тумбочке; чай, сахар на столе. — Спасибо, Миш. За окном рассвело, зашумело ранним рабочим утром. Костя выкурил в форточку ещё одну сигарету, плотно задёрнул шторы, отхлебнул остывший сладкий чай. — Действия смертельного характера, — бурчал он, укладываясь на диван и заворачиваясь в плед. Ноги катастрофически не помещались, пришлось подгибать. — Рифмоплёты хреновы. Лучше бы следакам за Аню вставили. *** Комиссия состоит из одного человека, зато какого. Какой. Костюм с Костину годовую зарплату; стрижка, укладка, марафет — и того дороже. В глазах — сучность всего мира. Белая. Белее неё даже зубы у негров не бывают. Костя сейчас ей под стать: помятый, небритый, в пледе по подбородок, а под ним — в чём мать родила. Не считая трусов, конечно. — Здравствуйте, Екатерина Юрьевна. — Константин Алексеевич. Короткий кивок головы — и всё. Ни тени приязни или отвращения на лице. Чистый кремень. Ничего за двадцать пять лет не меняется. — Рассказывайте. — Может, чаю? Я бы не отказался, проснулся только что. И перекурить бы. Тонкий нос кривится, выдавая недовольство, губы поджаты в нитку: — Пейте. Чайник кипит, часы тикают, сигарета тлеет, за что обязательно влетит от Быкова, надо будет не забыть проветрить. Она стоит у окна, сложив на груди руки, пристально рассматривает Костю. Плед на полу, весь Костя — как на витрине. На боку шрам, уже заживший, но ещё нежно-розовый. От прямого взгляда прошибает, и кажется, что там, в боку, снова торчит заточка. — Задело краем. Ничего серьёзного. Она отводит взгляд, отворачивается, закуривает. Напряжение больше не звенит — ноет. Дышать становится легче. … — Итак, — Костя оделся и прикинулся заботливым хозяином чужого кабинета: заварил чай, расставил чашки, сахарницу и тарелку с засохшим печеньем, — почему такая уверенность, что это моя работа? Екатерина Юрьевна подавилась чаем от такой наглости, сразу растеряв всю свою надменность. Она прокашлялась, молча поднялась, процокала шпильками до двери и вернулась обратно с пухлым целлофановым пакетом. Содержимое полетело на пол: любимая Костина куртка, та, которую он подкладывал под Женькин зад и благополучно забыл в лесу. — Но… это может быть чья угодно куртка, — решил не сдаваться Костя. Куртку тряханули, и на пол посыпались паспорт, права на машину и карточка пенсионного страхования. — Это ничего… — Достаточно! Я тебя сейчас в ад раньше времени отправлю! Ни от кого слова про ад больно не звучали, даже от Женьки. А от неё — как ножом по печени. Знала она как надо… за живое. Всегда знала и никогда себе не отказывала. — Что ты хочешь? — Костя откинулся на спинку дивана, устало потёр виски. — Ты и так всё знаешь. Я выследил убийцу, привёз его на место преступления, доказал вину, развоплотил. О приказе я ни сном ни духом не был. — Девочка в полной силе была? — Да откуда я знаю? Не до проверок было. Екатерина Юрьевна вытащила сигарету из пачки, покрутила в пальцах, вернула обратно, потёрла плечо. — С твоими проблемами пластырь поменять забыла. — Курить бросаешь? — Пытаюсь. — Это правильно. А то верховная белая — и с сигаретой. Непорядок. На фирменные взгляды Екатерина Юрьевна сегодня была щедра. — Давай-ка всё сначала и по порядку. Костя пожал плечами: сначала, так сначала. — Два дня назад поступил вызов о пропаже детей, брата и сестры. Следом — заявление о трупе мальчика в лесу. Местный с собакой гулял, нашёл. Туда выехала группа, в том числе и оперативник из нашего отдела Симаков, как и положено. Следаки и Симаков ничего магического в убийстве не узрели. Я не поверил. — Почему? — Да потому что уже третья белая за последние два месяца пропадает. — Ты знал, что она белая? — Предположил. — Ясно. Дальше. — Приехал на место убийства. Магией фонит так, что нос закладывает. Я за Симаковым в отдел — он заливает, что насморк и не чувствует ничего. Я его в дознавательный отдел запихнул, пусть там разбираются: врёт — не врёт. Потом наших к делу подключил, а сам по наркопритонам поехал. Сутки искал гада — и нашёл. — Как ты понял, что это он? — Издалека его почувствовал, — не моргнув глазом, соврал Костя. — Они после убийства как гирлянды светятся. Светиться-то они светятся, конечно, но этот мелкий ничем себя не выдал. Он Косте комбинацию из трёх пальцев показал, когда тот посигналил за переход дороги на красный свет. Костя такой наглости не вынес — тормознул, вышел поговорить, объяснить, в чём человек не прав был, и тут его чутьё взбрыкнуло. Убийца. Как пить дать — убийца. Признаков нет — не подкопаешься, а нутро вопит. Костя, недолго думая, и упаковал его в багажник. — Хорошо. Дальше. — Дальше на место… Дверь с треском распахнулась и хлопнула о косяк, и в кабинет ввалился Женька. Растрёпанный, глаза в пол-лица, бледный, запыхавшийся. — Я сам! — выкрикнул он и по стеночке пополз к полу. Костя подскочил, подхватил Женю, устроил на диване и прилепил ладонь ко лбу. Зачем — фиг поймёшь. Вроде так для больных полагалось. Лоб как лоб. Влажный, прохладный. — Ты как здесь оказался?! — Костя налил воды в стакан, сунул в трясущиеся Женькины руки. — Я сейчас скорую вызову. — Не надо скорую! — взмолился Женька. — Я показания пришёл дать. — Вы кто? — холодно спросила Екатерина Юрьевна, окатив Женьку с головы до ног таким взглядом, что тот съёжился и приклеился к боку Кости, как к спасательному кругу. — Младший оперуполномоченный Евгений Быстрыкин. Отдел ментального воздействия, — ответил за Женю Костя. — Он со мной был. — Я сам. Меня не принуждали. Я всё сам, — прячась за широкую Костину спину, тараторил Женя. — Вот как, — в голосе — сталь, в глазах — лёд. И всё для Кости. Он развёл руки, молча отвечая: «Как-то так». — Допустим. Говорите. Женька поёрзал на диване, мучительно краснея то ли от пристального взгляда, то ли от предстоящего вранья, то ли от всего сразу. — Было так. Позвонил Костя… Константин… майор Соболев. Приказал вести ментальный допрос. Предоставил задержанного. Костя хмыкнул. Он предложил Жене вжарить по пивку, зная, что тот не откажется — и не прогадал. Правда, когда багажник с грузом продемонстрировал и обрисовал дальнейшие действия — понимания не нашёл. — Вы были дома? — Что? Да, дома. У меня был выходной, — уточнил Женька. — Почему майор Соболев позвонил вам? Вы не напарники, и, насколько я знаю, в отделе достаточно менталистов при исполнении. Ваш уровень, — она на секунду задумалась, — невысок. Бара четыре? — Пять. — Пять, — согласилась она. — Для ментального допроса всё равно мало. Так почему? — Да нравится он мне, Екатерина Юрьевна! — встрял Костя, задолбавшись от дурацких вопросов, дурацкого утра и настырной женщины. Терпеть её присутствие больше пяти минут было невыносимо. — Смотрите, какой красавчик: молодой, активный. Веснушек, вон, полон нос, глазищи голубые, кудри светлые. Женька растерянно распахнул глаза, продемонстрировав всю прелесть цвета. Сейчас бы поцеловать его, только Косте был дорог целый вид своего носа. — Ваши… сексуальные пристрастия всегда вызывали сомнения, — прошипела она. — Какой уж уродился, — ухмыльнулся в ответ Костя. — Все претензии к родителям. — Я… так, ладно. Дальше, Евгений. — Мы прибыли на место преступления. — Вы были уверены, что задержанный убийца? — Да. — Почему? — Майор Соболев чувствовал. — А вы? Женька смолк, посмотрел исподлобья и выдал: — Вы считаете, я бы позволил вломиться в сознание человека? — Я ничего не считаю, Евгений, — процедила она. — Я хочу получить честные ответы на поставленные вопросы. Добровольно. Костя стиснул зубы. Женька пробухтел: — Я чувствовал в нём убийцу. Да что ты будешь делать! Костя еле сдержался, чтобы не залепить Женьке подзатыльник. Ох, придурок. Нашёл, кому и о чём врать. Стратег хренов. — В вашей лжи можно захлебнуться. Дальше. Женя побледнел и замолчал. Продолжать дальше он, очевидно, был не в состоянии. Екатерина Юрьевна тяжело вздохнула и протянула руку к Женькиному лбу: — Закройте глаза, расслабьтесь и думайте обо всём, что было с момента звонка майора Соболева. Женя отшатнулся от руки, вскочил с ногами на диван и выставил перед собой ладони щитом. — Я отказываюсь давать показания ментальным способом! Я имею на это право! — Показания под протокол пишутся! Чему вас учат только? Мне надо знать, что произошло! — Она вмиг растеряла весь свой блеск и лоск. Стала обычной: уставшей, нервной. Это уже было любопытно. Костя прижал к себе Женю, взъерошил мягкие волосы на затылке, тихо проговорил в тёплое ухо: — Женечка, дай ей. Пусть. Не спорил — и то хорошо. Сполз задом на диван, сложил руки на столе, сверху припечатал подбородком и закрыл глаза. От чужой ладони на лбу дёрнулся только, но стойко перетерпел. Костя решил, что морщины на прекрасном лике Екатерины Юрьевны появляются исключительно в моменты их редких встреч. Её лицо после просмотра чужих мозгов — смесь ярости и разочарования. И опять всё для Кости. — Про ад можешь не повторять, — великодушно разрешил он. — Зачем был нужен приказ о запрете развоплощения? Она поджала губы, отвела взгляд, и Косте вдруг стало кристально ясно, что она понятия не имела ни о каком приказе. И сюда она пришла не убедиться в надлежащем исполнении, а узнать, что прошло мимо неё. — У него знак был на шее, — быстро сказал Костя. — Татуировка. — Какой? — Не знаю, в первый раз такой видел. Она перевела взгляд на Женю: — Евгений, покажите. — Он не видел. В отключке был. … В её глазах — холод. Ад бы замёрз. Мучает взглядом долго и со вкусом. Ну, думает Костя, рискнёшь? нет? Я вот он — руку протяни. Женька крутит головой от одного к другой и внезапно говорит: — Коснитесь его. — Что? — брови Екатерины Юрьевны ползут ко лбу и теряются в густой чёлке. — Вам же нужны его воспоминания? Так коснитесь его! — Жень, — одёргивает Костя, — не надо... — Почему?! Это же просто цвета: белый, чёрный. Ярлыки в магазине. Костя столько сделал всего, а вы, такая вся белая, в кабинете сидели, себя не запятнали! А коснуться его брезгуете?! Потому что он чёрный?! — Жень, да не в том дело... — Да в том! — он расходится не на шутку, кричит, яростно тычет в неё пальцем. — Она сидит, нос воротит от тебя, а ты ночами по лесам, по кладбищам, людей спасаешь, дрянь всякую ловишь! Воздух дрожит, раскаляется — становится больно дышать. Вдруг делается очень светло, как под сотней вспышек фотокамер, и давит сверху, снизу, сбоку. Жар по коже, под кожей, в голове, в желудке, под ногтями. Где-то очень далеко стонет Женька, звякают стёкла, хрипит мебель. — Мама, хватит! … Отпустило резко, словно пробку из шампанского выбило. Женька скатился на пол, раскинулся звездой, грузно и с хрипом задышал. Горячего Костиного лба коснулась прохладная ладонь. Приятно. Будто в детстве. Костя зажмурился, выволок на поверхность нужный кусок памяти. Неприятно потянуло в висках от чужого присутствия в голове. Брякнула чашка о блюдце, щёлкнул замок на сумочке, каблуки процокали по паркету. На пороге она остановилась и спросила: — Во сколько было развоплощение? — В одиннадцать сорок пять, — почти по слогам произнёс Костя, кайфуя от закончившейся давящей боли. — Приказ был подписан в двенадцать. Арест будет снят. Ты отстранён за необоснованное превышение силы. Амулеты развоплощения не забудь сдать. Дверь хлопнула. Единственный уцелевший кусок стекла со свистом выпал из рамы и прыснул по полу. Теперь можно не проветривать. *** Отходить от прямого белого удара всегда было трудно и долго. Выживал ли кто после удара матери — неизвестно. Сейчас домой, в кровать и спать, не просыпаясь. Женьку в больницу только. Его там уже, наверное, как родного примут. Ему после кабинетной работы эти сутки адом вышли. Мотор урчал, открывал клапаны, двигал поршнями, крутил коленвал. Впуск-выпуск, сжал-расширил. Костя вёл машину, как пьяный: заезжал за двойную сплошную, тёрся о бордюры, пугал пешеходов. У знакомого приёмного покоя Женька пришёл в себя, помотал головой, спросил в обтянутый велюром потолок: — Сколько в ней силы? — До хрена. Женька кивнул и жалобно прошептал: — Не хочу обратно. Костя передёрнул плечами, пробежался пальцами по рулю, выбивая прилипчивый мотивчик: Mama, we all go to hell. Mama, we all go to hell. It's really quite pleasant Except for the smell, Mama, we all go to hell.* — Дома у тебя есть кто? Женька грустно помотал головой. Мотивчик прошёлся дробью по рулю во второй раз. — Ладно, давай ко мне. Только Аню навестим, пару вопросов ей задать надо. Женька вспыхнул сверхновой, разулыбался, разбрызгался счастливым собой — откуда только силы взял? Но это он пока до Костиной квартиры не добрался, там мигом обратно в палату запросится. *** Костя выглянул в светлую кишку больничного коридора. У палаты Ани тупили два цербера — не обойти и не сдвинуть. Костя их тихонечко прощупал. Беленькие, двоечки максимум. Вырубить их — раз плюнуть. — Стой! — Женька потянул за рукав. — Дай я сам. Он сдвинул Костю, сам высунул нос за угол, смешно зажмурился, сосредоточился, пошлёпал губами. — Готово, — громко прошептал он. — Идём. Во внешнем виде церберов ничего не поменялось: так же стояли, тупили, изображали лицами суровую крутизну. — Уверен? — засомневался Костя. — Ага, — кивнул Женька и вышел из-за поворота. В стеклянных глазах церберов отражалась светло-зелёная стена. Костя восхитился, даже пальцами у лиц пощёлкал — ноль реакции. — Хорошая работа. — Я им мультики про «Ну, погоди!» поставил, — зарделся Женька. — На полчаса хватит. На скрип двери Аня повернула голову, подобралась, поползла по кровати к стене, прикрываясь одеялом. Лампа над её головой мерцала в ртутном припадке. — Привет, — улыбнулся Женя. — Это мы. «Это мы» от двух незнакомых помятых мужиков звучало очень странно. И пусть Женька до полноценного мужика своим смазливым видом не дотягивал — для тринадцатилетней девчонки он всё равно безобидным не казался. Не должен был. — Это ты спас меня? — нарушила Аня нерушимые устои Кости о знании женских душ. — Мы. Костя в основном, — Женька отошёл в сторону, выпихивая Костю на шаг вперёд ладонью под лопатки. Аня нахмурилась, просканировала Костино лицо, топорно толкнулась в его сознание, за что получила искрой по носу. — Ой, — совсем не смутилась она, — кажется, вас я тоже вспомнила. Сильная мелочь! Ночью она еле до единицы дотягивала, а сейчас всю десятку выдавала. — Ань, ты же неучтённая? — спросил Костя, усаживаясь на край кровати. — Нет. Мы с братом… мы же детдомовские, там не проверял никто. Я чувствовала чужие эмоции, иногда мысли слышала. Но я молчала, потому что нас бы тогда с Серёжей разлучили, а он как один? Без меня? И я без него? Потому и молчала. А теперь уж… — она затихла, шмыгнула носом, утёрлась рукавом пижамы. — Понятно. А с этим, с гадом, где познакомилась? — С Ваней? Так он раньше с нами жил, в детдоме. Как вырос — ему комнату в комуналке выделили, он съехал. Часто заходил, навещал — мы дружили. Он и в последний раз пришёл, пригласил меня погулять. Серёжка с нами увязался. — Ты чувствовала, что он… ну не как все? — Да, конечно. Мы потому и дружили. Но он всегда добрый, хороший был. Он как старший брат нам был, понимаете? Говорил, устроится получше — заберёт нас с Серёжей. И он не гад совсем, не говорите так, пожалуйста. Это не он убивал, я чувствовала. С виду он, а внутри — не он! Слёзы покатились по её щекам, словно бисер по ниткам. Женька подорвался, подлетел к ней, обнял крепко, утешая. — Расскажите мне что-нибудь. О вас… о нас, — всхлипнув, попросила она. — Я почти ничего не знаю. — Вкратце только, Анют, — ответил Костя. — Времени у нас в обрез. Тебе потом нужные люди расскажут. Она кивнула, подобрала колени к подбородку, положила голову Жене на плечо. — Некоторые люди рождаются с силой. Есть белая. С ней видят мысли, чувства, лечить могут. Вот Женя, например, мысли хорошо читает. Менталист по-нашему, работает в отделе полиции, преступников допрашивает. С магами ему тяжело, конечно, но людей обычных на раз плюнуть считывает. Ты, Аня, эмоции хорошо чувствуешь — эмпатия развита. Хороший навык. По мыслям ты бы, например, могла не понять, что Ваня твой не в порядке, а чувства не подвели. Аня тяжело вздохнула, стёрла ладонями дорожки слёз со щёк. — Есть чёрная сила, — продолжил Костя. — Она… — Разрушает? — Да. — Нет! — запротестовал Женя. — Она защищает! А разрушить и белая может! Глупые цвета, кто вообще их придумал? Чёрный взорвать может, белый — раздавить. Когда умирать будешь, разницы не поймёшь! Женька в ярости был красавец — глаз не отвести. Костя улыбнулся. — И тем не менее, — продолжил он. — Сила у чёрных в тротиловом эквиваленте измеряется. Ну-у, это-о… — протянул Костя на невысказанный вопрос в девичьих глазах. — Тротил знаешь что такое? Вещество взрывчатое. Вот берут его, скажем, килограмм или тонну, смотрят, сколько энергии при взрыве выделилось, и сравнивают с потенциальной взрывчатой силой мага. Тебя в гимназии считать научат. Максимальную мощность взрыва маг один раз выдать может. И сам убьётся, и всех прихватит, кто вокруг. У белых сила по давлению меряется, в барах или атмосферах — один фиг. Чем сильнее надавить сможет — тем больше сила. Понятно? — Немного, — честно призналась Аня. — Белые, чёрные. Сила вроде разная, а вроде и одинаковая. А у меня много силы? — Прилично, — усмехнулся Костя и кивнул в сторону Женьки. — Побольше, чем у него. — Ничего, ему можно. Он красивый. Костя расхохотался. Вот наглая девка! Не пропадёт, ох, не пропадёт. Такая — никогда! Из коридора донеслись торопливые шаги и глухой голос. Костя поднялся, Женька, всё ещё отливающий красным на щеках, вскочил следом. — Анюта, поправляйся. Мы ещё зайдём, как сможем, — Костя потрепал Аню по волосам и распахнул окно. — Пожалуй, выйдем здесь. Второй этаж всего, — сказал и перемахнул за широкий подоконник. Приземлился мягко, на траву, и задрал голову. Женька аккуратно перелез через подоконник, крепко уцепился за косяк и повис сарделькой. — Руки отпускай, я поймаю, — сказал Костя, раскрывая объятья. Женя отпустил. Костя поймал. Прижал к себе на секунду, чувствуя под ладонями ладные мышцы, вдыхая запах чистого, насколько это было возможно после бешеных суток, тела. — Идём? Женька кивнул, отстранился, не сводя глаз с Костиных губ. — Почему окно открыто, простудишься! — возмущённо донеслось сверху. *** Квартира Кости напоминала гараж магната. Какие-то отвёртки, ключи всех мастей, два холодильника, — один нерабочий, забитый хламом — шины, куски бампера, банки с краской, засохшее пятно мазута на ковре, коробки из-под пиццы и сдохший цветок на подоконнике. Надо бы выкинуть, кстати. Всё это непотребство было в окружении огромной двушки с дизайнерским ремонтом (мать настояла, когда Костя сбежал из дома). Бензином воняло — не выветришь. Ещё сигаретами и, кажется, новой жизнью из холодильника. — Располагайся, — Костя широким жестом обвёл хоромы и втянул Женьку в квартиру. — Чувствуй себя… хм, ну просто чувствуй. Женька втянулся и в панике пока бежать не собирался. Огляделся, снял кроссовки, нашёл тапочки и пошёл исследовать ванну с кухней. — По душу, по чаю, по настойке и по кроватям. Я тебе на диване постелю. Женька, угукнул, не вылезая из холодильника. Знакомился, видать, с новой жизнью. Костя диван застелил, даже вскрыл новое бельё по такому случаю. Свою постель проинспектировал, решил, что сойдёт, поплескался в душе и вернулся на кухню. Чай парил в чашках, кухня блестела, цветок на подоконнике воспрял духом и зацвёл. Костя озадаченно покосился на часы. Он что, где-то нарушил временной континуум? — Я немного лечить умею, — Женька смущённо кивнул на цветок. — Нравится? — Очень. Спасибо. Сейчас и мы немного подлечимся, — Костя порылся в аптечке и достал два пузырька. Один бросил в Женьку, второй вскрыл сам и опрокинул в рот. Мятненько-приятненько. Хорошие настойки тогда конфисковали. Женька поболтал пузырёк в руке, откупорил, осторожно понюхал. — Пей, пей, Женёк. Такие в аптеке не купишь. Завтра утром огурцом проснёшься. Женька выпил, потом уселся за стол, потянулся за чашкой чая. Костя приземлился рядом. За окном темнело, тянуло в форточку вечерней прохладой и стрёкотом ночных тварей. — Ну говори уже, — сдался Костя, поймав на себе очередной короткий взгляд. — Ты серый, — сказал в лоб Женя. — А ты как думал? Я же развоплощать могу. — Да я как-то не задумывался. Ты же чёрным-чёрным казался. — Думать полезно. — Ага… а она… — Женька потянул себя за светлую кудряшку, норовившую макнуться в чай. — Екатерина Юрьевна, в смысле, твоя мать, да? — Ты догадливый. — Прости. В голове не укладывается. Вы не общаетесь? — Как видишь. — Почему? — Тут как в песне: I should've been a better son. Ну и цветом не угодил. — Так ведь это же не твоя… её… — Женька смолк, потом, чуть помедлив, извинился и сменил тему: — Так этот… Ваня… он Аню для дозы похитил? — Нет, он её подкусывал, понемногу силу хлебал. Торчки так не делают, сразу выпивают. Ну это как… сигарету по одной затяжке курить и бычковать — кайфа ноль, раздразнить только себя. Нет, Женька, он её держал для кого-то. — Для кого? Костя допил чай, потёр глаза. Зрение ни к чёрту после давилки было, всё плыло и троилось. — Хороший вопрос. Для чёрных — однозначно. Белые чужую силу принимать не умеют, отдавать только. — А почему сразу её не передал? — Думаю, из-за Серёжи. Он Аню в яму закинул, а передать кому надо не успел — брата-то рядом нашли. Не доставать же её оттуда, когда там полиции полно. Покусать успел только. — Ты про знак говорил. Покажешь? — Покажу, но завтра, — Костя встал, потянулся, зевнул со звуком. — Всё, спать, сил нет больше. Полотенце на крючке в ванне, горячая вода из холодного крана льётся, холодная — из горячего, бритва бреет хреново, мою зубную щётку можешь брать, утром меня не будить, даже если апокалипсис случится. Приятных снов. Вырубило сразу. Даже возбуждение не мучало оттого, что там, за стенкой, голый Женька моется в душе. Эх, знал бы — камеру воткнул, чтобы потом в гордом одиночестве помечтать и подрочить. Ночью снился сон, в котором были голубые глаза, и светлые кудри, и морщинка между бровей на сосредоточенном лице. Чёткий образ не складывался, но Костя точно знал, чьи это глаза, и кудри, и морщинка. И чьи губы так близко, что можно увидеть все линии и трещинки. И чья рука такая горячая, что жжёт кожу на спине, отчего озноб гуляет по всему телу. Костя сквозь сон сообразил, что озноб ему совсем не снится, и вовсе он не от руки, а оттого, что одеяло куда-то сбежало. Костя пошарил рукой за спиной и наткнулся на что-то большое и тёплое. Женька бессовестно сопел в его кровати, замотавшись в его одеяло и упираясь коленкой в его спину! Как раз туда, где во сне горело от прикосновения. — Жень, у тебя совесть есть? — прошипел Костя, вытряхивая захватчика из своего горячо любимого одеяла. Женька проснулся, захлопал глазами и подполз вплотную к Косте: — Кошмары снились, — пожаловался он. — Как засну — всё, хана. Можно я с тобой полежу? — Да лежи, кто тебе мешает, только ты чего плед не принёс? Я ж тебе выдал, — пробурчал Костя, прижимая Женю к себе и укутывая обоих одеялом. — Он колючий. — Могу заправить в пододеяльник. — Не надо. Так хорошо. Спать хотелось, а сон не шёл. Организм завис где-то между дрёмой, явью и возбуждением. Женька застыл камнем и дышал ненатурально глубоко. Промучились оба не меньше десяти минут, надеясь друг на друга. — Кость, — прошептал Женя, — а ты своей матери про меня всерьёз говорил? Можно было прикинуться поленом, но Костя не стал: — А тебе как надо? — Мне честно надо. — Жень, — Костя вздохнул, попытался отстраниться и отгородиться подушкой, — ты на стрессе, устал. Утром проснёшься — пожалеешь. Отодвинуться, естественно, никто и никому не дал. Женька ухватился за плечи, подтянулся и уткнулся носом в шею. Коже сначала сделалось жарко, потом ещё и влажно. По телу потекли мурашки. К центру груди, где, кажется, полагалось быть сердцу, приложили оголённые провода и воткнули в розетку. — Ты на стрессе! — Ты бы знал, на каком! Год уже целый, как с тобой работаю, а ты всё мимо смотришь! Ну как мимо… Костя на задницу в основном пялился, а у неё глаз, как известно, нет. Вот и кажется, что вроде и не смотрел вовсе. Щека у Женьки была тёплой и колкой, а на вкус ещё и солоноватой (ревел, что ли?), губы — мягкими, а рот — горячим. Костя целовал его долго, мучил то языком, то зубами, заводился от нарастающих стонов. Футболки, конечно, на Женьке никакой не было. В трусах полез в чужую кровать от кошмаров прятаться. Зато Костя был упакован на совесть, отрубился-то он как был — в майке и трениках. Пришлось помогать настырному соблазнителю всё с себя стягивать: руки поднимать, задницу от кровати отрывать. Женька опрокинул Костю спиной на матрас и забрался сверху. Целовался он хорошо, сладко, так, что мозги напрочь отшибало, никакой менталист не нужен. Костя ухватил его за бока, провёл ладонями до подмышек, потом — по лопаткам, позвоночнику и вниз, до самой поясницы. Наконец-то можно посмотреть, потрогать, погладить — понять, какой Женька. Что он совсем не худой, а действительно жилистый, с тренированными мышцами и гладкой кожей. Что стонет он низко, на каждый выдох, что сердце у него колошматит как бешеное, и что член у него крепкий, горячий, просится и в руку, и в рот. Костя стянул с Женьки трусы, приподнял двумя руками за ягодицы и устроил на своей груди. Женька навис сверху, упираясь ладонями в стену, и ткнулся головкой в губы. … Медленно, самым кончиком языка, по нежной коже, раздразнить, дождаться всхлипов и сбивчивого «ну давай же!», пустить в рот под выстраданное «да-а». Бёдра движутся, загоняя член до горла. Ещё чуть-чуть — и не вздохнёшь. Поясница выгнута дугой, задница под ладонями потрясная, упругая. — Смазка? — В тумбочке. — Там нет. — Тогда в ящике стола. Женька такой уверенный, такой открытый, что где-то внутри неприятно скребёт. Кто у тебя был? Кто у тебя, мать твою, был! Но это не сейчас, это потом. Сейчас — горячая теснота для пальцев, и чуть позже — для члена. Женька сверху — медленно движется, кусает губы, борется с прилипшей чёлкой ко лбу. Потом становится не до неё, потому что Костя приподнимает его за бёдра и поддаёт снизу, закидывает обоих на финиш без штрафных кругов, потому что всего слишком много. Это потом, не сегодня, — снизу, сбоку, сзади, сверху. Хоть на столе с отвёртками. Сейчас выплеснуть то, что так долго мучает, и наконец уже отдохнуть. В вялой дремоте прикинуть, хватит ли Женьке двух полок в шкафу или третью разгребать придётся.