Mama, we all go to hell

Запах яичницы разбудил лучше будильника. Джекпот был как надо: и горячий мужик, и заботливая жена в одном флаконе. Женька орудовал лопаткой в сковороде, как шеф-повар. Перебирал какие-то банки на полках, читал этикетки, откручивал крышки и с точностью фармацевта сыпал специи на жёлтые яичные глазки́. — Ты где яйца-то нашёл? — спросил Костя, рассматривая восхитительную задницу в тонком хлопке трусов. — В магазине. Садись, почти готово. Интересно, у Женьки запал хозяйки быстро пройдёт или он долго радовать своей стряпнёй будет? — Чем ты питаешься вообще? Холодильник пустой, — спросил он, раскладывая завтрак по тарелкам. — Пиццей и пивом. Женька скользнул взглядом по голому животу Кости: — А по фигуре и не скажешь. — У меня хороший метаболизм. — И гантели. — И они ничего. Завтрак был от души. Костя был согласен на такой каждое утро. — Слушай, — Женька собрал грязную посуду и запихнул в мойку, — в тебе же силы от отца больше. И если у тебя мать такая мощная, то он какой? — Не знаю, — ответил Костя, закуривая. — Нас не познакомили. Женя обернулся через плечо, виновато улыбнулся. — Прости, я опять не в своё дело. — Да чего тянуть? Рано или поздно всё равно узнаешь. Лучше уж сейчас. Недокуренный бычок полетел в пепельницу, рассыпав искры. Женька тщательно намыливал тарелки. — Я могу тебе о своей семье рассказать, — вздохнул он. — Мать — психиатр, белая; отец — инженер на химзаводе, ничего не поменялось? Что? Ой, Женёк, не смотри так, я, может, твоё личное дело на ночь как сказку читаю. — Понравилось? — А то. Автобиография лучше снотворного! Родился, учился, закончил, опять учился и снова закончил. Скукота страшная. Теперь понятно, почему ты запал на меня. Краснел Женька красиво, как южный закат. Щёки, нос, подбородок и даже ключицам досталось. Интересно, если спросить, где он опыта постельного набрался, сознается? Или обидится? Женьку залило краской ещё больше. — Ты… ты громко думаешь, — запинаясь, пробормотал он. — Беда, — совсем не смутился Костя, дёрнул Женьку за трусы, порвав резинку, и усадил к себе на колени, не забыв качественно облапать задницу. — Ну теперь колись. — В академии встречался… с одним, — прижавшись, тихо в самое ухо сказал Женька. — Разбежались, как я в ваш отдел попал. — Почему? Долгий выдох горячо прошёлся по плечу, вздыбил волоски. — Тебя увидел. Прозвучало как самое лучшее признание. Охрененно. Стол был чистый — это хорошо. Скрипел и шатался — пока сойдёт, возможно, потом новый купить придётся. В самом конце одна ножка всё-таки не выдержала, с глухим стоном скрипнула и отвалилась; пришлось перемещаться на пол. Теперь точно в Икею ехать. — Я в отдел, — сказал Костя, натягивая штаны, — а ты шмотки свои пока езжай собирать — вечером перевезём. Ключи, — он похлопал себя по карманам, достал связку, — бери эти, потом дубликат сделаю. Женька засветился слепящей сваркой. И какого хрена они целый год тупили? *** Два дня подряд лицезреть собственную мать было слишком. Правда, Костя сегодня сам к ней явился, потому был готов: выбрит, свеж, отутюжен. Не найдёт, к чему придраться. — Вы стричься не пробовали? — приветливо встретили его на пороге депутатского кабинета. — Устав на внешний вид для кого писался? — И вам доброго утра, Екатерина Юрьевна. Из глубины кабинета донеслось благородное покашливание. И этот тут. Эмпат хренов, мать его. — Константин Сергеевич, здравствуйте, — выпрыгнул чёртом из табакерки, протянул отманикюренную руку, улыбнулся во все здоровые тридцать два. Костя на его фоне натуральнее йогурта выглядел. — Алексеевич. Приятного утра, Борис Артёмович. А теперь скривился во все больные тридцать два. — Артём Борисович. Рукопожатие у него расхлябанное, и весь он какой-то разнузданный, чинуша недоделанный. Костя не отказал себе в удовольствии вспомнить ночные подвиги, сексапильного Женьку, его горячее нутро и низкие стоны. Возбуждением окатило знатным — хоть сейчас такси бери и к Женьке гони. Артёма Борисовича хорошо задело: щёки порозовели, дыхание участилось, пальцы галстук у кадыка потянули, ослабили. И, вишенкой на торте, Костя, когда мать спиной повернулась, неприлично прошёлся по ней взглядом, представляя, естественно, голого Женьку. Взрыв ревности даже не эмпату был очевиден. Да, Костя скотина. Но этот белый мудак ещё хуже. Мать тоже хороша — столько лет мужика трахала, а рассказать ему о сыне не посчитала нужным. Как она ему каждый раз их милое общение объясняет — непонятно. Впрочем, это не его дело. Сами в своей песочнице разгребутся. Екатерина Юрьевна обернулась, прошила взглядом, нещадно закачивая в подкорку «не смей!». Да больно надо. Костя уже всё сделал, что хотел. — Присаживайтесь, — она коротко кивнула на стул, сама облагородила собой кресло: позвоночник стрелой, нога на ноге, острые носы туфель на Костю смотрят, того гляди насквозь продырявят. Хахаль за её спиной мигом нарисовался, каменного истукана изобразил. Очень похоже у него вышло. Костя выжидательно уставился на мать. Та дёрнула губами в подобии улыбки: — Можно при нём, он теперь куратор этого дела и обо всём в курсе. — Прям-таки обо всём? — улыбнулся Костя, демонстрируя, как это делать правильно. — Со знаком что? — Константин Алексан… — попытался встрять хахаль. — Давай без отчества, у тебя не получается, — перебил Костя, без зазрения совести переходя на «ты». Маразматик хренов. — Хорошо, Константин. Вас отстранили от дела. — И-и? — заинтересованно протянул Костя. — Его детали вас больше не касаются! — сказал, как отрезал. Ещё бы своим возрастом козырнул. Мол, я старше, значит слушайся меня. Пятидесятилетний закомплексованный мудак. Про возраст Костя знал, потому как сам лично инспектировал его биографию. А по виду и не скажешь — сорокет максимум. И мать на свои сорок пять ну никак не выглядела. Похоже, Костя знал, куда нелегальная партия зелий молодости делась. А в отчёте божились, что уничтожили. — Артём, — примиряюще сказала мать. Даже милое выражение для лица нашла. Костя ухмыльнулся, хахаль заткнулся. — Это знак подчинения с вплетением сокрытия сущности. Да, и вот ещё что… — она замолчала, пробежалась ногтями по столешнице, выбивая путаный ритм. Хахаль проговорил сквозь стиснутые зубы: — Ну договаривай уже! — Такой знак уже был, — чуть помедлив, продолжила она. — Двадцать пять лет назад. — А убийства? — спросил Костя. Снова помедлила. И кивнула. — Убийцу нашли? Теперь молчание долгое и обстоятельное. — Нашли, — зло ответил за неё хахаль, — но вину не доказали. — Почему? — Екатерина Юрьевна отказалась давать показания. — Любопытно, — Костя поднялся, похозяйничал в кабинете: налил в кружку из кулера кипятка, насыпал сверху мажористого чая, вернулся на место, закурил и отхлебнул горячей бурды. Обжёгся страсть как, но виду не подал. Мать молча выставила пепельницу. Костя смачно затянулся, наплодил армию дымных колечек, сказал: — Давай-ка всё сначала и по порядку. Я жажду подробностей. Хахаль открыл рот, но был резко остановлен: — Я сама. На втором глотке чай показался ещё большей дрянью. За что люди только денег ни платят. Мать закурила и выдала как на духу: — Двадцать пять лет назад у меня были отношения. С чёрным. В это же время происходили похищения и убийства белых. Один похититель был пойман. На шее — знак подчинения. В результате допроса он указал на моего… — Любовника, — любезно подсказал Костя. — Да. Его допросить не смогли. — Это как? — Мощи не хватило. — И у верховных? Мать кивнула, докурила до фильтра, размазала по пепельнице бычок и продолжила: — Одного слова похитителя для обвинительного приговора мало. А я давать показания против него отказалась. — Основания были или?.. Поджатые губы сошли за ответ. — После того случая он уехал, — подключился хахаль, — а два месяца назад его уловили наши эмпаты. — Не понял, — Костя отправил свой бычок в компанию к материнскому, — в городе уловили? Какая же у него мощь? — Пятьдесят восемь мегатонн. Тут Костя охренел. Второй раз за два дня. — То есть, — он захрипел, пытаясь продавить слова через резко запершившее горло, — он запалился, отмазался, смылся, вернулся через двадцать пять лет и запалился снова? Мегамощный и мегатупой? Хорошее сочетание. А потом Костя сообразил, что мегатупой тут он. И снова решил охренеть. Теперь уже окончательно. — Двадцать пять лет назад, говоришь? — Он мрачно посмотрел на мать. Теперь его очередь была на убийственные взгляды. — Костя, не надо, — её голос зазвенел от напряжения. — Твой Артём Борисович на мне сейчас дыру от ревности прожжёт. Ему тоже не надо? Синхронные выкрики матери и хахаля врезали по барабанным перепонкам с двух сторон: — Костя! — Что происходит? Костя повернулся к Артёму Борисовичу, откинулся на спинку стула, сложил на груди руки и припечатал: — Мы с ней родственники. — Близкие? — уточнил он, покосившись на мать. Та снова закурила. — Достаточно, чтобы наш секс был запрещён законом, — ответил Костя. Мать затянулась и с шумом пустила в потолок струю дыма: — Тём, он мой сын. Хахаль нахмурил брови — Костя бы ещё и блеванул от идиотского «Тём» — и пробормотал: — Почему ты не говорила, я же… — он осёкся, неловко потёр шею. — Это ты зря, Артём Борисович, — вставил Костя, — меня женские задницы не впечатляют. Сразу перед глазами замаячила Женькина утренняя задница в трусах, а потом и без них. — Костя, кончай транслировать мне свои постельные похождения! — послав к чёрту весь свой снобский вид, проорала мать и повернулась к хахалю, по дороге натягивая свою плакатную улыбку. — Артём, прости, что не рассказала. Были причины. Я прошу тебя, дай нам с Костей поговорить. Вдвоём. Артём Борисович хмыкнул, поднялся, дошёл до двери, встал, как вкопанный и обернулся с совершенно диким выражением лица: — Он его отец?! О, уныло порадовался Костя, вот и мегатупой победитель объявился. *** — Итак, — Костя решил подвести итоги, когда психанувшего хахаля удалось успокоить двойной дозой валерьянки и слабеньким разрядом в мозг, пока мать не видела. — Что мы имеем. Мой отец супермощный чёрный маг, который подозревается в похищениях, убийствах и использовании запрещённых знаков подчинения. Голоса в твоей голове плохиша в нём не признали. Я ничего не пропустил? — Ничего, — сдержанно ответила мать, старательно подпихивая тушу хахаля стулом, чтоб тот с кушетки не навернулся. — А теперь абстрагируйся от отца и скажи, что тебя напрягает в деле. — Ты вот сейчас серьёзно? — Абсолютно. Думай. — Ты лучше скажи, что с похитителем тогда сделали? — Перестарались с допросом — мозги сплавили. Так, вроде держится, — мать придирчиво осмотрела свою работу, осталась удовлетворена и вернулась в кресло. — Дела, конечно, не осталось? — Нет. Сгорело вместе с архивом. — Ну естественно, — саркастично ответил Костя. — Напрягает меня время подписания приказа. Если бы кому было дело до мелкого, его бы давно подписали, а не сразу после развоплощения. — Думаешь, по знаку его смерть почувствовали? — Вероятно. — Тебя убрать хотели? Конкретно это предположение Костя обдумывал, когда утром в кровати валялся и балдел от запаха Женькиной стряпни. Кроме Быкова и Жени никто не знал, что Костя гада поехал разыскивать. Что нашёл — тем более. Знать бы, как знак работает. Если смог развоплощение отловить, возможно, и того, кто заклинание читал, тоже? — И это вероятно, — согласился Костя. — Что генерал этот... как его, Колокольцев? — Кольцов. На Мальдивах. Не дозвониться. — Кто бы сомневался. Совсем бардак у вас тут, Екатерина Юрьевна. Она поморщилась, как будто мизинцем о ножку стола приложилась. — Мне не нравится, что ты так зовёшь меня, когда мы одни. Хахаль в отключке, судя по всему, за полноценного члена общества не считался. Пачка сигарет обрадовала пустой обёрткой. С такими нервами лёгкие на помойку скоро выбрасывать надо будет. В пачке матери последняя осталась. Пришлось курить вдвоём, передавая друг другу по затяжке. — Я всегда считал, что чтобы зваться матерью — недостаточно просто родить. Какие-то ещё функции выполнить надо. — Ты вроде бы взрослый для того, чтобы до сих пор обижаться. — Ох, прости, — сардонически отозвался Костя, — я не знал, что у обид есть возрастные ограничения. Кто-нибудь вообще, кроме бабушки и вот теперь его, — кивок в сторону хахаля, — в курсе, что я твой сын? Неужели меня стыдилась? — Дело не в тебе. — Так девки ухажёрам своим говорят, когда бросают. — Твой отец был под подозрением в серийных убийствах, — с нажимом, как будто это была Костина вина, проговорила она. — Его толком не оправдали, закрыли дело за недостатком улик. Я не хотела, чтобы тебе сломали жизнь, потому молчала. — И на бабушку меня спихнула? — Я приезжала к тебе! — Раз в месяц с коробкой игрушек? — в притворном изумлении заломил бровь Костя. — Лучше бы я ПТУ закончил и на заводе гайки штамповал, но зато с тобой всё детство был. Отец хоть знает, что у него я есть? Не надо мне твоих фирменных взглядов! Ясно мне всё, зря спросил. С кушетки донёсся полный боли стон — хахаль в лёгком бреду рассматривал космос. Все звёзды наверняка никак пересчитать не мог — вот и расстраивался. — Что думаешь? — напрочь забыв о косметике и потерев глаза, устало спросила мать. Два пятна туши кривыми синяками расползлись по её щекам. — Что я бы ему никогда не дал, — рассматривая потёки слюны на щегольском пиджаке, скривился Костя. — А по делу пока не знаю. Появилась идея — хочу проверить. В архив надо сходить. — Иди. Только мальчика своего не таскай с собой. Он зелёный, год как после академии. Сколько ему, двадцать два? — Мне двадцать пять! — Ты — это ты. Не путай. Костя закатил глаза, — вот она какая, материнская любовь — поднялся, одним глотком допил чай. А ничего так, не такая уж и бурда, как до этого казалось. До любимых пакетиков Ахмад не дотягивает, конечно, но тоже сойдёт. На круглой китайской чайной банке была прилеплена этикетка «Da-Hong Pao». Надо будет прикупить, Женьку порадовать. — Красавцу своему мозги проверь, я мог перестараться, — попрощался Костя и хлопнул дверью, заглушая отборную брань матери. *** — Ты ещё на работе? — спросил Женька из телефона, когда Костя стоял на самом верху раздолбанной лестницы, маневрируя стопкой пыльных дел в руках и зажимая трубку между плечом и ухом. — В архиве в эквилибриста играю. Женька резко в трубку дыхнул. Кажется, улыбнулся. — Я могу тебе помочь? — Можешь, но завтра. Центральный архив уже закрыт, я пока в местном копаюсь, но уже почти закончил. Лестница покачнулась, и дела всё-таки полетели на пол вместе с телефоном. Хорошо ещё, Костя за шкаф уцепился. Так бы нелепая смерть была. — … ы чего там? — испуганно донеслось из трубки, когда Костя спрыгнул и поднял телефон. По экрану красиво расползлись трещины. — Телефон уронил. Ты там как? — У Ани был. Она плачет постоянно. То Серёжу, то Ваню зовёт. С ней психологи работают, — Женька тяжело вздохнул, чем-то зазвенел. — Нового чего узнал по делу? — Ну как тебе сказать… — Костя взъерошил волосы на затылке, в каком-то тупом онемении рассматривая получившийся список из трёхсот человек. И это только по одному округу. — Самую малость. В трубке опять что-то звякнуло, потом — зашипело. — Ты где? — спросил Костя. — У тебя, мясо жарю. Ты когда дома будешь? — В целом собираюсь уже. Матери и Быкову отзвонюсь, и, пожалуй, закругляюсь. Стопки дел Костя нагло подсунул на стол архивариусу, самому лень расставлять было. Полусонная девушка доброжелательно улыбнулась. Стало стыдно. Женька приятно журчал в трубку, рассказывал о каком-то новом блокбастере, склонял к вечернему просмотру. Костя был не против: прохладное пиво, мягкий диван, тёплый Женька под боком. Лучше раздетый. В принципе, так можно и без фильма. — Константин! — у выхода из архива замаячил приставучий Артём Борисович. Костя чертыхнулся, пробурчал в трубку: — Женечка, у меня тут кадр мамин нарисовался. Жди, скоро буду, — и нажал на отбой. — Костя! — подошёл близко, хорошо ещё, руки́ протягивать не стал. Наобжимались уже сегодня. — Ты прости меня, я же не знал. Нелепо всё вышло. — В отцы ко мне записаться решил? Опоздал. — Не ёрничай. Мы же можем нормально общаться. — Зачем оно тебе, Артём Борисович? — Костя вышел в вечернюю прохладу улицы, с хрустом потянулся, сбежал по кривым ступенькам к машине. Хахаль следом шёл верным Хатико. — Мне матери за глаза хватает. Вместе мы не живём, по работе не сталкиваемся, на отдыхе — подавно. Давай лучше будем делать вид, что незнакомы. Кнопка на сигналке с третьего раза сработала. Костя распахнул дверь машины, забрался в салон. — Ну как знаешь. Добросишь до городской думы? — хахаль за дверь уцепился — клещами не отодрать. Да что ты будешь делать! — Садись, — мрачно бросил Костя. Артём Борисович устроился с комфортом: кресло до упора отодвинул, спинку откинул, пристегнулся. Даже радиостанцию попсовую выбрал, отключая Костин диск, как раз когда Уэй про лживых ублюдков затянул. Ну не мудак ли? — Ты смотри, — Костя выехал со стоянки, одновременно набирая в телефоне номер матери, — тебя в такой древней тачке увидят — уволят на хрен. — Ты за дорогой лучше следи. «Аппарат абонента выключен или что-то там ещё» металлически донеслось из трубки. Костя рулил и раздумывал. С матерью видеться сегодня ещё раз категорически не хотелось. Хоть на расстрел веди. Телефон у неё не заряжен, как обычно. Правильно, он нужен, чтобы выключенным на полке пылиться. Костя покосился на хахаля. Тот глаза прикрыл, качал головой в такт какой-то древней и жуткой попсе. А хрен с ним, решил Костя, пусть сам матери докладывает, раз куратор, а так хоть к Женьке пораньше вернуться получится. — Артём Борисович, передай матери, что по нашему округу за последние двадцать пять лет нераскрытых похищений малолеток — пруд пруди. И все как на подбор: либо детдомовские, либо из неблагополучных семей. Сдаётся мне, все они белыми были. А отца подставили. Что тогда, что сейчас. На соседнем кресле спинка резко взлетела вверх. — Что? — спросил Костя, краем глаза ловя пристальный взгляд. — Какого чёрта ты её сын, — с вселенской грустью в голосе вздохнул Артём Борисович. А потом Косте сделалось больно в груди, очень похоже было в детстве, когда ему соседский пацан пробил с ноги в солнечное сплетение. Руль повело влево, машину занесло, откинуло на встречку, шинами вспороло обочину. Костя еле оттормозился, с шумом хватая ртом воздух. Перед глазами плыло и чернело, и Костя с ужасом осознал, что последнее, что он увидит в этой жизни — это мерзкое лицо любовника матери. Пальму первенства по мегатупости Артём Борисович услужливо вернул Косте. *** Взрывозащитную камеру Костя наблюдал изнутри лишь однажды, когда судмедэксперт отдирал с её стен рванувшего самого себя чёрного. Зрелище было так себе, но протокол требовал точного описания места преступления. Пришлось блевать и описывать. Сегодня Косте дали ещё разок полюбоваться камерой, хотя никто не спросил, хочет он или нет. Она была огромной, как бункер, с цилиндрическими стенами из метровой брони. Под полукруглым потолком болталась одинокая лампочка и светила так слабо, что почти сливалась с густой темнотой. Но рассмотреть цепи на руках и ногах позволила. Костя болтался распятым в центре камеры, как муха в паутине. Не присесть и не повернуться. Страшно чесался нос. Собственно, от этого Костя и пришёл в себя. Он изловчился, дотянулся-таки кончиком носа до плеча и избавился от раздражающего зуда. Хорошо ещё, отлить не хотелось. Обделавшиеся перед смертью трупы выглядят отвратительно. Хотя, если подумать, любой труп выглядит отвратительно, независимо от чистоты трусов. Почему-то эта информация оптимизма не добавила. Костя на удачу дёрнулся в цепях — те сильнее сдавили запястья. Проба на лёгкий подрыв прокатилась колючим током по телу. Хорошо, что мощнее не додумался жахнуть. — Ударишь посильнее — и тебя разнесёт по всем стенам. Не добавляй моим уборщикам работы. — Голос разносился по камере откуда-то сверху, отражаясь от стен, искажался и больно давил на уши. А вот и ревнивый мудак подъехал. Вот не зря он Косте не нравился. Как только мать его за столько лет не раскусила? А ещё грамоту «Заслуженный менталист десятилетия» получила. Везде обман. — Что ты с детьми сделал, гнида? — Я? Ничего. Я их и пальцем не тронул. — Удобно. Всю работу чёрные шестёрки под знаками делают, а ты весь в белом, в стороне стоишь. Где они? — Кто-то во дворце. В большом таком, знаешь, красивом. Клуб для элитных развлечений. Кто-то на соседнем кладбище. Руки занемели до самых подмышек, плечи горели, от духоты пот тёк по лбу и вискам, скатывался на веки, щипал глаза. Вздохнуть на полную не получалось, отчего в лёгких сбоило и жгло. — Как ты живёшь-то с этим все эти годы, — сорвано прохрипел Костя. — Отлично живу. Мать твою трахаю, зарплату получаю. А на детей спрос огромный — я сам не ожидал. Не пойму, в чём удовольствие их трахать. Ладно, силу пить — из детей проще выкачивать, но это вот… гадость. Он был сейчас каким-то сюрреалистичным картонным плохишом. Пятьдесят лет мужику, а ума и совести так и не приобрёл. Костя бы засмеялся, если бы смог. А говорили, только чёрным в преисподнюю билеты заказаны. Тут отдельное джакузи с адским пламенем ждёт. — Зря ты отца подставить решил. И с приказом налажал. Хахальская усмешка прокатилась по камере змеиным шипением: — С тобой промах вышел. Кто ж знал, что ты её сын? Я-то думал, в любовники набиваешься. А вот отец твой… не пойму, что она в нём нашла. Ты знаешь, кем он работал? Энергию на подстанцию закачивал! Батарейка хренова! Пятьдесят восемь мегатонн мощи! — он уже не говорил — орал. Разошёлся так, будто ему на пороге рая табличку «обед» выставили. Эхо гуляло по камере, путая смысл слов. Ушибленный на всю голову ревнивый мудак. Боль стекла от лопаток к пояснице, растянутые ноги свело в икрах. Костя понадеялся, что его вопрос не прозвучит жалко: — Долго мне ещё тут болтаться? — Сдохнуть не терпится? — ненатурально расхохотался Артём Борисович. — Не переживай, успеешь. — А, ну да. Ты же сам руки не мараешь. — Я видел, как выглядит стандартный белый образ убийцы. Это отвратительно. — Тебе бы пошло, — выплюнул Костя. Хахаль разговорами себя больше не утруждал. Интересно, зачем вообще начал. Пришил бы молча — и дело с концом. Никак палача ждал, чтоб тот на кнопку нажал. Время тянулось пережёванной жвачкой. То ли пять минут прошло, то ли весь час. Костя обо всём подумать успел: о том, что сначала Быкову звонить надо было, о том, что Женька там уже, наверное, извёлся в ожидании, о том, что некому теперь будет матери лекцию о правильном выборе любовников прочитать и о том, что спина чешется, и её хрен почешешь теперь. Замо́к лязгнул и стальная дверь с омерзительным скрежетом поехала в сторону. В виски сразу по гвоздю воткнули, сознание развернули, как ковёр по полу, силу сковало — не продавишь. Артём Борисович тварью был сильной, но даже у него на такой фокус мощи не хватило бы. И точно — в камеру по одному целая шеренга белых вошла, в полукруг выстроилась. Все в рясах по пятки, в капюшонах, руки ладонями вперёд вытянуты, губы шевелятся. К чему маскарад — непонятно. Хахаль последним объявился. Глаза злые, пот некрасиво в волосах растёкся, лицо красное от натуги. Ну хоть на натурала стал похож. — Давай, — коротко кинул он. Вперёд вышел самый крайний рясочник, подошёл к Косте вплотную, скинул капюшон, напугал до чёртиков своими наркоманскими зрачками. Опа, серый! Так вот почему Костю в камере сразу газом не затравили, решили развоплотить, чтоб труп не прятать. Идиоты. Теперь-то есть шанс Женьку ещё разок поцеловать. Серый вытянул руку, в кулаке — амулет болтается маятником, близко, ещё чуть-чуть — и коснётся Костиной груди. На гранях блестели руны, завораживали. Костя неотрывно смотрел только на рот серого, чтобы не пропустить. — Именем Всевышнего и Отрёкшегося от него за деяния твои я приговариваю тебя к вечности в аду! Слова прозвучали одновременно, буква в букву, гулко прокатились по стенам и растворились тишиной. Амулет в трясущейся руке серого бедолаги раскалился, завращался волчком и пропорол его лоб острым краем. А не фига уроки прогуливать было. Кто ж на превосходящего по силе с заклинаниями лезет? Серый вскрикнул, дёрнул руки ко лбу, но не успел — посыпался золой на пол. Строй рясочников нестройно зашевелился, Костину силу подотпустило, и он ударил, на сколько смог. Не целясь, одной сплошной стеной. Тело обожгло горячим. По камере разметало недоделанных магов, а Костю таким разрядом тока приложило, что реальность потерялась. Красным залило глаза, из ушей закапало тёплым на плечи и грудь — и тоже красным, липким. Кто-то хрипел и скрёб по металлу ногтями. Сквозь скрежет угадывалось одно слово — убью. Кажется, Артёма Борисовича вырубить не получилось, и он полз. Костя видел сквозь пелену крови нечёткое перемещение силуэта. Потом — непонятное движение, длинную тёмную полосу. А, это рука вытянулась, а в ней — пистолет, дулом, кажется, Косте в лоб. Выстрел разорвал барабанные перепонки. Попал, понял Костя. В лоб, конечно, промазал. А так попал. — Костя! — в ужасе выкрикнул Женька. Почему Женька, подумал Костя. Почудится же перед смертью. *** Костя пришёл в себя и сразу ослеп от белых потолка и стен. Минута осознания действительности привела к неутешительным выводам: во рту — трубка, в вене — трубка, в члене — тоже трубка. Грудь датчиками утыкана, монитор пищит под ухом, нутро болит так, будто кто-то всё вытащил, перемешал и запихнул обратно. Рядом, в кресле, спал Женька. Его кудри разметались по спинке, на лице гуляли солнечные блики. Отсыпает же природа кому красоты, не скупясь. Костя сгрёб с груди датчики — монитор тут же противно затянул одну ноту, и по дисплею поползла прямая линия. Женька вскочил. — Я в раю? — хотел пошутить Костя, но трубка в горле к юмору не располагала. Вышло воронье карканье. — Жив! — Женька очутился рядом, захотел обнять, но не смог сообразить, с какой стороны подступиться, чтобы не задеть все эти трубки-датчики. В итоге навис сверху, гладил Костин лоб и скулы, скользил пальцами по щекам, сжимал руки, перебирал пальцы. Сбивчиво шептал что-то про тот и этот свет. Костя задержал дыхание и вытянул интубационную трубку — в гортани запекло, будто перца сыпанули. Вздохнуть на все лёгкие не вышло — подавился кашлем. — Иди сюда, — прохрипел Костя, потянул на себя Женьку, забив на катетеры, боль и тошноту. — Я тебя ждал, — шептал Женька в шею, — ждал. Ужин уже остыл, а тебя всё нет. Телефон молчит. Я Быкову звоню, он говорит, что ты ему не отзвонился. Он номер Екатерины Юрьевны достал, а у неё тоже трубка не отвечает. Мы с Быковым к ней рванули, хорошо ещё, она на работе была. Я ей последние твои слова передал, что ты в архиве с каким-то её кадром пересёкся. Она ему звонит… ну и там тоже не берут. А потом по сводкам передают, что твоя машина в кювете валяется. Мама твоя в бешенстве ужасна, — Женьку передёрнуло, Костя усмехнулся и крепче прижал его к себе. — Чуть не передавила всех. А делать-то толком и нечего. Где искать — непонятно. И тут я вспомнил, что ты про Симакова говорил. Ну про того, который с расследованием убийства Серёжи напортачил. Мы к нему домой. А у него знак на шее. Там уже Екатерина Юрьевна разбиралась. Продавила сразу, от мозгов там, наверное, и не осталось ничего. Она место, в котором тебя держали, вытряхнула из него. Такая она мощная, страшно, Кость. Нас с Быковым краем задело… не хочу больше. Пусть лучше взрывом, так хоть быстро. — Сам же говорил, что без разницы, от чего умирать. — Костя попытался изобразить улыбку. Вышло плохо, но узнаваемо. — Я не знал тогда, — Женька помотал головой. Его кудри под пальцами ощущались мягко и тепло. — В общем, мы доехали до места, а там — катакомбы. Пока дорогу нашли, пока бежали — и тут выстрел. И ты весь в крови и в цепях, — он тяжело вздохнул и нервно вцепился в Костино плечо. Болью прошило мигом, не застонать не вышло. Понятно теперь, куда пуля прилетела. Женьку, конечно, пришлось успокаивать — он застрял в извинениях и затыкаться не собирался. Пришлось действовать проверенным способом. Поцелуем. Помогло. Никогда этот способ не подводил. Жаром потянуло в пах, член дёрнулся, сместил катетер, и Костя чуть не заорал от боли. Со всех сторон обложили. — Зараза, — зло выругался он, отстраняя Женьку. — Давай-ка всё это на потом оставим, когда из меня все инородные предметы вытащат. Мать нарисовалась вовремя, как всегда. Осмотрела раскрасневшиеся лица, руку Кости на Жениной заднице. — Евгений, вы про покой для больного не забыли? — любезно поинтересовалась она. Женька под её взглядом напрягся, извинился и сбежал, что-то пробормотав про медицинскую сестру. — Ты его пугаешь. Он меня бросит, — голос Кости сорвался на сип. Горло нещадно драло. Мать налила воды. — Этот не бросит, — фыркнула она, помогая Косте справиться со стаканом. — На уши всех поднял, когда тебя искали. Ты бы видел, как он Артёма приложил. Пять бар, а выложился на все десять. Бывает же. Костя поперхнулся. Мать приподняла его под спину, безжалостно приложила ладонью между лопаток. — Надеюсь, он хоть трахался качественно, — выдавил Костя, откашлявшись. — Сколько я провалялся? — Пять дней, — она распахнула окно, уселась на подоконник, ровно под табличкой «курить запрещено» и закурила. — Мы нашли тот дом, Кость. Облава была. Я-то думала, для чёрных всё это, а там… Костя кивнул. Догадывался. Но для белых всё равно потом оправдания придумают. «Попали под влияние чёрных». Даже Артёма Борисовича в нужных красках нарисуют. — Спасли кого? — спросил он, жадно втягивая табачный дым. — Спасли. По сравнению с тем, кого не смогли, мелочь, конечно. Но хоть что-то. Подробностями тебя пока грузить не буду, отдыхай. — Она спрыгнула на пол, поймала умоляющий взгляд Кости, закатила глаза и вложила в его губы сигарету. Последняя затяжка, самая сладкая. Костя блаженно зажмурился. — Кайф. Заходи почаще, — удовлетворённо протянул он. — Непременно. Поправляйся. — Я в метафорическом смысле! — прокричал он закрывшейся двери. Костя, кряхтя, залез повыше на подушку, откинул одеяло, взялся одной рукой за член, второй — за катетер и потянул. На глазах навернулись скупые мужские вёдра слёз. Вот где ад-то запрятан. Через пять минут дверь опять скрипнула. — Она ушла? — шёпотом спросил Женька, оглядывая палату. — Ушла. Иди сюда. — Слушай, — Женька подтащил стул к изголовью кровати, устроился, подобрав под себя ноги, — там, у стойки, человек стоит. Мужчина. По-моему, про тебя спрашивал. От него веет… не знаю, я рядом постоял, мне тяжело стало. Он такой… лет пятьдесят, высокий, волосы седые. Взгляд у него вот как… — он осёкся, побледнел, завис на лице Кости и шёпотом закончил: — Как у тебя. — Не паникуй, Женька, — Костя хрипло рассмеялся, погладив его по коленке. — Сейчас, по ходу, со всеми моими родственниками познакомишься.