Марахси

      Поскольку Колизей работал круглосуточно, то и ловушки Шамана пришлось устанавливать при посетителях. Для этого выбрали время далеко за полночь, когда старожилы клюют носами, а вновь прибывшие ничего не замечают, кроме спецэффектов, обходящихся Колизею в приличные суммы. Униформисты таскали по залу здоровенные ящики, у каждого из рабочих был в ухе крошечный динамик, и ставить правее или левее решал Шаман, наблюдавший за ними с балкона. Ящики постепенно расходились за спинками кресел, не привлекая особенного внимания.       Смена Быка закончилась, новый администратор, крепкий и рослый тип, занял целиком место на диване, и пришлось сделать вид, что захотелось с кем-то поболтать. Шаман удивился, когда Бык бесстрашно подошел к нему и взялся руками за перила в самом торце балкона. Несколько минут они просто стояли рядом, наблюдая за окончанием работы. Что было в ящиках, Бык не знал, но предполагал, что под видом динамиков начинка там самая продвинутая и мощная.       — Вы подозреваете весь зал сразу? — спросил он.       — Сначала нужно определить сектор, из которого исходит передача, — ответил Шаман. — Как только его узнаем, сосредоточимся всей аппаратурой на нем, это делается простой командой в настройках, таскать ничего не придется. Техника даст сетку с шагом в тридцать сантиметров. Это значит, что даже если объект стоит в обнимку с кем-то другим, мы все равно его выделим.       — С таким оборудованием должно сработать, — признал Бык. — Главное, чтобы он не заметил вас раньше, чем вы его. В толпе очень просто улизнуть.       — Он будет занят, — усмехнулся Шаман. — Настолько, что не станет смотреть по сторонам. Да и никто в зале не станет.       — То есть?       — Завтра в полночь открываем «Парад планет».       Бык почувствовал, что мельтешение зала под балконом начинает напоминать карусель, смазанную и размытую, людской шум перекрылся противным звоном в ушах. Он попятился и под пристальным взглядом Шамана виновато пояснил:       — Голова кружится, давление, наверное. Нужно похудеть, но черт его знает как, разве что сменить планету на какой-нибудь курорт. Вот разбогатеем, поеду на минеральные воды Карассы.       — Тотализатор опасная штука, не зря их запрещают, — согласился Шаман. — Адреналин только выглядит невинно, а это такой же наркотик, как героин. Без новой дозы уже вялость, апатия и депрессия, своих гормонов не хватает, а внешние поставки действуют все меньше, и вот ты уже развалина, зависимая от тюбика с химией или от человека, который стимулирует в тебе их выработку. Обычную наркоту можно хотя бы отобрать.       — Да, пожалуй.       Бык торопливо ушел с балкона, постоял за спинами орущей дикторской смены, развлекающей публику анекдотами и прибаутками в пересменок между боями, и решил, что сегодня будет спать, крепко и старательно, даже если придется для этого выпить все оставшееся снотворное. О том, что он истребил месячный запас за последнюю неделю, думать не хотелось.       Вигго проводил его равнодушным взглядом, слегка спустив наушники, но Бык вдруг остановился, повернулся к нему.       — Когда вы успели разлюбить классику? — спросил он. — Раньше ваши треки мне нравились больше, классика все-таки приподнимает над обыденностью, а эта поп-культура, рок-н-ролльчики и прочее — это же потакание низменным вкусам. Марахси что, распространяет свою черную пыль на любые мозги? Под веселую музыку умирать приятнее? Или вы думаете, что это все понарошку?       — Не понимаю, о чем вы. — Вигго потер глаза. — Что не так?       — Все в порядке.       Проходя мимо кабинета Саммю, он дал себе слово не поворачивать голову и не смотреть на мониторы. Почему он оказался стоящим за спиной Саммю, объяснить бы решительно не смог. Но тот нисколько не удивился, подвинулся в сторону и дал ему место у экрана.       — Как вы относитесь к Шекспиру? — спросил он. — Люблю его самоубийственные драмы.       Лазарет в объективах камер выглядел нарезкой узких боксов-пеналов с длинным проходом в середине. Аппаратура в них была громоздкой, старой и дышала на ладан. Откуда она появилась на Марахси, Бык не помнил, кажется, ее тоже привезли на утилизацию, техники в ней долго ковырялись, прежде чем она заработала. А вот кровати, меняющие наклон и высоту, они покупали сами: когда Колизей только начинал, каждый успешный кассин был на вес золота — фаворитов было мало. Это сейчас их целая когорта. Когда все успело так измениться?       — Почему вы уверены, что мальчик явится в лазарет? — не удержался Бык. — Это уж точно самоубийство.       — «Короли ночной Вероны, нам не писаны законы…» — пропел Саммю и расхохотался. — Ну же, взгляните на дело глазами Ромео. Обязательно придет. Или я ничего не понимаю в людях.       Старухина кровать, стоявшая в одном из боксов, сейчас была в фокусе камеры и снималась сверху, видимо, глазок прикрепили к стене под потолком. Сама Старуха в больничной робе уже не напоминала монументальную фигуру с маской. Покрытые бинтами руки безвольно лежали поверх тощего одеяла, оставшиеся в тени настенной лампы глаза напоминали черные провалы. Она почти не двигалась, повязки оставляли возможность для маневра только шее и голове. Прикрепленный к ней монитор тихо попискивал, показывая цветные кривые и непонятные цифры. Сейчас Старуха не спала, смотрела в камеру, не зная о ее существовании, и без косметики выглядела призраком без кровинки в лице.       — Сколько ей лет на самом деле? — спросил Бык.       — Неизвестно, — помедлив, ответил Саммю. — В этом есть что-то библейское. Когда не знаешь собственный возраст, то понятия не имеешь, старость у тебя или молодость, подходит для тебя объект страсти или же ты совершаешь преступление по цивилизованным меркам.       Бык отошел в другой конец комнаты и достал сигареты. Пропади все пропадом. Прикуривая, он увидел, как лицо Саммю изменилось. Тот приподнялся в кресле и подался вперед, натягивая наушники. Из какого-то мазохизма Бык остался стоять там, где был, глядя в пол и ожесточенно затягиваясь. Трибуны привычно бесновались за стенами и под полом, никотин сжимал горло, оседая на языке грязью, а на легких — пеплом Марахси, черным и смертоносным.       «Парадом планет» называлась неделя боев фаворитов. Никаких новичков, только кассины-чемпионы и самые опасные ромульяне. Условия поединков тоже устанавливались жесткие. Ставки во время «Парада» подпрыгивали до небес, многие даже спали в зале, чтобы не пропустить ничего и не потерять место. Выигрыши, если верить прогнозам букмекеров, сулили быть фантастическими.       Из-за растянутых там и тут спальников и тряпок зал походил на лагерь цыганских беженцев. Администрация со своей стороны делала все, чтобы пребывание зрителей в этом лагере было максимально комфортным — раздавала бесплатную воду, принимала ставки прямо в зале с передвижных терминалов. Семейные гости занимали сектор под балконом, у него имелся свой выход в Дартсаршери, и можно было не бояться, что тебя задавят или обчистят карманы. Остальной зал кипел и бурлил, иногда вспыхивали драки за хорошее место. Все конфликты улаживали униформисты, разводившие драчунов в стороны и от имени администрации выдававшие конфеты, в состав которых входил транквилизатор.       На арене перед началом «Парада» нанятые за несколько кредитов доморощенные фокусники и кривляки поддерживали в зале настроение праздника. Реклама фаворитов висела на каждом углу, желающие могли приобрести программки в бумажном виде. Даже не глядя в них, Бык прекрасно знал, кто стоит в верхней строчке турнирной таблицы.       «Парад планет» всегда открывался в полночь, и дикторские смены были уже в состоянии полной готовности. В прошлый раз один из комментаторов упал в обморок прямо на микрофоны, и сменный диктор подхватил реплику на полуслове, продолжая ее и одновременно сталкивая несчастного со стула вниз и занимая его место — шоу должно продолжаться.       — Вы меня избегаете? — прямо спросил Саммю, встретившись с Быком на лестнице, ведущей в кабинет Ромула. — Не могу понять причину, кажется, ничем не портил вам настроения.       — Просто устал, — кратко ответил Бык. — Сколько времени уже тут пашем без отпусков. Сначала завод, потом Колизей. Вы не чувствуете себя выжатым?       — Если бы я вдумывался в то, что чувствую, давно бы спятил, — честно признался Саммю. — Вот выгорит у Ромула дело со школой, брошу эту работу к чертовой матери.       — Чем займетесь? — Бык очень понадеялся, что Саммю скажет что-нибудь о длительном отдыхе, но тот раздул ноздри и на секунду провалился куда-то в глубину своих фантазий, после чего тряхнул головой.       — Школе понадобится охрана, — сказал он. — Не просто тупые униформисты, а собственная армия.       — Надеетесь ее возглавить? Зачем нам армия?       — А вы никогда не думали, насколько мы тут беззащитны?       Пустоватые глаза Саммю отразили блики от спота на потолке и показались Быку мертвыми.       — Несколько андроидов не в счет, а кроме них кто у нас есть? — продолжал тот свою мысль. — Вы да я, тупой диджей и пара трепачей с микрофонами. Один лучевой пистолет на всех да пара шокеров. Нас можно брать голыми руками.       Бык с тревогой посмотрел на его расширившиеся зрачки, снова уловил тот давний страх, который видел в них однажды в медблоке.       — У вас паранойя. Никому мы не сдались, чтобы высаживать сюда десант. Да и международный скандал будет. Нужно больше отдыхать, а не просиживать сутками напролет перед мониторами.       Глаза Саммю приобрели обычный вид, а лицо стало хитрым.       — Неужели сейчас не спросите, как там Старуха поживает?       — Почему не спрошу? Могу спросить.       — Лучше. Вторую операцию сделали, собрали на живую нитку, но она определенно идет на поправку, бабы живучие. Герр доктор клянется, что в последний день «Парада» мы сможем выпустить ее на арену.       — Зачем? — не понял Бык. — Опять ваши дикие фантазии? Она же почти инвалид! Чудом ее выходили, так отдайте покупателю — и дело с концом.       — Цена, которую можно взять с покупателя, ничто по сравнению с тем, что будет твориться, когда мы объявим ее бой. Знаете, как они сейчас говорят, когда кто-то фантастически везуч и удачлив за гранью реальности? «Ты что, из сто пятой?»       — Что, действительно?       — Да. Старуха из сто пятой, Малой из сто пятой, Высокий тоже, Борода, да больше половины турнирной таблицы «Парада» — это сто пятая. Фабрика звезд, мать их. Откуда только вызрели…       Последнее Саммю уже пробормотал, неловко покачнувшись, и Бык вдруг понял, что он мертвецки пьян. Не хотелось думать, что в пустой кабинет Ромула тот шастает за бесплатными коньяком и виски, но ничего другого в голову не приходило. Он посторонился, чтобы дать Саммю пройти, попутно раздумывая, кто был покупателем Старухи. Он не слышал имени, только недавно вообще узнал, что тот существует.       Турнирная таблица была наклеена через каждые два шага по всему коридору.       В кабинете Ромула Бык проверил сообщения в почтовом ящике, пароль и логин от которого знали только они двое. Письмо было одно: Ромул удачно сел в Виктор-сити и занял номер в гостинице. Встречу назначили на завтра, на девять вечера. Других новостей не было.       На обратном пути Бык остановился под спотом тусклого освещения и поднял голову к афише. Глянцевая бумага, черная с красным, печаталась здесь, в Дартсаршери, на древнем как мир станке. В левом верхнем углу из-за таблицы выглядывала маска ромульянина, в правом нижнем углу скалился Горо, изображенный очень похоже. Почему именно он, вопросов не вызывало: сорок два боя, самый старый и самый сильный кассин Колизея. Бык поискал его место в таблице и удивился: далеко не первая треть и даже не вторая, ближе к концу — а потом догадался. Имена шли сверху вниз по убыванию суммы принятых за последнюю неделю ставок. Это было удобно для посетителей: не знаешь, на кого ставить, — ставь на того, на кого и большинство, не прогадаешь. Горо редко выходил на арену, полученные травмы позволяли ему собраться на один-два боя в месяц, слишком мало, чтобы подогревать народную любовь к себе, когда на слуху постоянно имена новых фаворитов.       Бык поднял руку, содрал одну из таблиц со стены, смял в кулаке и, не найдя куда выбросить, сунул себе в карман. Ее место осталось зиять на стене выбитым зубом в ряду других, здоровых, крепких и бесчувственных.       Пройти сквозь букмекерскую во время приема ставок на «Парад планет» было задачей трудной. Бесконечные толпы народа давились в окошки и совали туда кредиты, о происхождении которых на Марахси никого не спрашивали. Разношерстные туристы, тащившие в руках все свое барахло, превращали зал в подобие вокзала. Прибывающие и убывающие смешивались лицами в цветном калейдоскопе, где никому не было дела до того, кто снует за их спинами, уследить бы за кошельком и очередью, попутно контролируя мелькание цифр на табло.       Уровнем ниже на квадратной площадке была сейчас открыта тяжелая крышка люка. Несколько униформистов, стоя у провала в нижний коридор, сверялись со списком, отправляя ходунка за кассинами, назначенными на открытие «Парада». Такой же список был у Быка. Он постоял немного рядом и посмотрел, как служители вытягивают из темноты прибежавшего за ходунком молодого парня в войлочной робе. Парень был бледен и страшно нервничал.       — Следующий пошел, — крикнул ходунку униформист. — Пятьсот четвертая, Волк.       Ходунок с лязгом укатился в указанном направлении.       — Страшно? — спросил Бык у кассина, чье имя так и не вспомнил, а смотреть не стал.       — Дюже боязно, — с готовностью ответил тот, двигая лопатками по шершавой стене, у которой его поставили, чтобы вывести потом наверх со всеми вместе. — Кажись, как не вертайся, все едино схороняют.       — Может, не тебя, а противника схороняют.       — Вот кабы циферь не забыть, кака положена для чиба.       — Не забудешь, — успокоил его Бык. — Ты же не первый раз на арене.       — Шестый, — расплылся в улыбке кассин. — А все едино как впервой.       Когда количество кассинов у стены выросло до пяти, Бык достал сигареты, зажигалку, потом посмотрел на униформистов и махнул рукой:       — Тут и так дышать нечем. Внизу покурю.       Рабочие проводили его фигуру равнодушными взглядами и вернулись к спискам.       Спуститься вниз по железной лестнице оказалось легко, а вот подниматься будет трудно: роль ступеней исполняли приваренные к боковинам прутья, лестница была длинной и практически отвесной. Поэтому ходунка не поднимали наверх, а только глушили и оставляли у нижней ступени до следующих вызовов. Об этом Бык подумал мельком, встав так, чтобы униформисты его видели. Здесь он выкурил первую сигарету. Потом вторую. Ходунок еще пару раз пробежал мимо него, причем один раз пришел порожняком, потеряв где-то кассина, и отправился за ним снова. Бык после этого отступил немного дальше, на самый угол первого поворота. Там было слепое пятно, которое не видел Саммю на своих камерах, там пошли в ход третья и четвертая сигареты. Ходунок неутомимо продолжал водить к лестнице смертников строго по списку.       Ждать после девятого кассина пришлось недолго, лязг ходунка Бык услышал еще за несколько метров, а когда тот вынырнул из темноты, мгновенным ударом кулака остановил его. Простейший механизм замер как вкопанный, потихоньку щелкая внутри корпуса какими-то пружинами, заточенными на дальнейший бег. Мальчишка догнал робота, вовремя затормозил и остановился, глядя на Быка. Поверх кассинской робы на его плечах болталась жилетка Старухи, глянцевая, похожая на кожаную, с множеством карманов, куда она обычно отправляла подарки с хозяйского стола. Носить ее так открыто было почти вызовом, но Бык не стал говорить об этом. Презирая себя за слабость, сказал быстрой скороговоркой другое:       — Что бы тебе ни предлагали перед боем — не ешь. И не пей. Скажи, что тошнит от волнения, и бери с собой, только не отказывайся. Понял меня?       Чувствуя себя жалким, он посмотрел мальчишке в глаза, где опять увидел не то, что ожидал. Не растерянность, не благодарность, не испуг, а что-то другое. Значит, и в тот раз не показалось.       — Я понял, Бык. Ничего не есть и не пить.       — Хорошо.       Бык толчком запустил ходунка снова и кивком головы велел мальчику следовать за ним. Ему не хотелось, чтобы тот заметил, как у него дрожат руки. А они дрожали, словно он тяжесть какую-то нес и вот, сбросил. Легче стало, но спокойнее — нет.