"Legacy of Heaven"

      Памятуя об опасности попыток прятать зелья и какие-либо флаконы в покоях, я решила руководствоваться правилом «хочешь что-то спрятать — положи на видное место». Флаконы встали на полку с многочисленными пузырьками парфюмерии. Эту полку запрещено было трогать даже прислуге. Не то, чтобы я излишне бережно относилась к тому, что имела… Просто стойкое непринятие некоторых ароматов заставляло беречь полюбившиеся. К тому же, львиная доля из них — подарки Мими, которая явно куда лучше меня разбиралась в косметике смертного и бессмертного миров.       Флакон со снотворным, памятуя сноровистость матери, убрала в подвёрнутый рукав платья. Достаточно маленький, неприметный. Не выделялся и движений не стеснял. Я не стремилась его использовать, только в качестве подстраховки. В голове нелепо проносилось, что заливать содержимое флакона безумному мужу в глотку будет смахивать на попытку вырвать больной зуб голодному тигру. Даже для ветеринара — опасный номер. Впрочем, Полидор говорил, что после травмы правитель почти не проваливался в безумие. Я пыталась отыскать взаимосвязь, но пока видела только одно сходство — он находился на другом конце цитадели от ребёнка. И это снова укрепляло меня в мысли, что чем дальше мы будем друг от друга, тем больше шансов выжить.       Вечером, когда должна была состояться выписка, я ушла к себе без «победы». Маль решил ещё один вечер провести в лазарете, и я лишь несколько часов потратила на ожидание у двери его покоев. Бестолково потраченное время. И всё же, не совсем… в голове промелькнуло всё, что находилось в комнате, что могло иметь тайники, где мог быть спрятан амулет, если он его вообще прятал, разумеется. Основным местом хранения была его шкатулка с украшениями, пусть и чуть менее внушительная, чем моя, но всё равно довольно массивная.       Примерный план первичных действий был распределён, и я всё же уснула, едва добрела к себе и покормила ребёнка. Гидеон умолк, не решаясь тревожить, видимо, чувствуя, что я и без того разочарована и устала. После короткой возни я уложила его рядом с собой, на случай, если нужно будет стремительно хватать и бежать. Паранойя приближалась семимильными шагами, но лучше быть живым параноиком, чем мёртвым флегматиком.       Отдых был удивительно глубоким и спокойным. Я видела маму, ещё до… до того, как авария отняла её жизнь. Образ прошлого не вязался с тем, что я увидела уже здесь. Слишком мягкая. Во сне она с восторгом возилась с Гидеоном, хотя даже «бабушкой» из-за внешности её назвать было весьма сложно. Я немного нервно поёжилась не просыпаясь, понимая, что так сознание рисует утрату моей бессмертной молодости. В двадцать четыре года мой возраст застыл в посмертии. Год заняли события в школе, повлекшие возвращение Мальбонте. Дальнейшее обучение завершилось экстерном, и со студенческой скамьи я угодила прямиком в кресло Судьи цитадели.       «Молодость не вечна… Можно иметь гладкое лицо, но в душе быть древнее всякого старика. И чем больше нами пережито событий, тем более «морщиниста и изношена» эта самая душа старика…» — подумалось мне, и перед глазами встал образ старшего советника Эрагона. Четыре тысячи лет бессмертия, молодое лицо с глазами старика, видевшего мир куда раньше, куда страшнее. Так стоит ли молодость кошмаров? Хотела бы я оставаться такой, видя, как умирают все, кто мне дорог? Определённо нет…       Рассвет ударил в смеженные веки через не задёрнутые шторы, и я вздрогнула. Гидеон издал недовольное ворчание от ранней побудки и через силу подобрался ко мне, устало уткнувшись лбом в мой живот, довольно улыбаясь. Судя по всему, снова голод, а дальше можно ещё подремать. Ему торопиться некуда. Пришлось выполнять свой священный материнский долг, привычно распуская ворот сорочки и перемещая ребёнка на руки. Непоседливо потянулся, разминая крылья, снова светлая чистая улыбка полукровки, которому я подарила жизнь. Ещё спустя час крепкий сытый сон без возмущений на тему перемещения в колыбель.       Самостоятельно приняв ванну и начав приводить себя в порядок, я получила недовольный выговор от Дэлии, появившейся в комнате в обычное время. Девушка была тихой ровно до того момента, пока я не начинала своевольничать. Как удалось понять — боялась лишиться головы, в случае, если она плохо справляется. Пришлось со смехом уточнить, что есть нечто, что я пока в состоянии делать самостоятельно хотя бы время от времени. И, что ещё важнее — хочу. Надувшись, она перестелила постель и забрала грязные вещи в стирку. В комнату принесли поднос с завтраком. Ароматная каша, фрукты, чай и какие-то орехи. Я попросила подготовить прикорм для Гидеона к обеду из перетёртых овощей. Срок уже был нормальным, чтобы попытаться ограничить грудное вскармливание до трёх раз в день, добавляя перекусы из растительной пищи.       Ребёнок спал, когда я в девятом часу всё же выскользнула из покоев, попросив усилить охрану и оповестить, если наследник проснётся. Очередная попытка попасть в покои Маля. Я нервно провела пальцами по запястью, нащупывая флакон со снотворным, и всё же пошла вперёд. Волнения не было… Был страх. Но успокаивали слова Миндера о том, что достаточно лишь крика о помощи, чтобы спасение перестало быть отдалённой перспективой. В моей комнате уже ждал небольшой мешочек с парой украшений на случай, если нужно будет продать у смертных. Самых обычных и простых. В него оставалось только вложить зелье изменения энергии, прихватить сына и бежать без оглядки.       У дверей покоев была суета. Служанка активно перестилала постель и собиралась подготовить комнаты к возвращению правителя. Я спокойно дождалась, пока тяжёлое покрывало скрыло постель, и отпустила её, попросив принести завтрак на случай, если он будет голоден.       Едва дверь закрылась, я начала метаться по комнате, дрожащими руками распахивая шкафы, перебирая вещи. Торендо говорил, что амулет не слишком большой. Гранат в золотой оплётке на длинной цепочке. Спрятать в складках платья — труда не составит. Главное, не вызвать подозрений и найти с первого раза. Повторное посещение покоев может вызвать лишние вопросы и мысли в его голове. Уже сейчас, вполне вероятно, вызовет. И всё же, разговор в лазарете немного давал мне надежду, что между нами ещё возможен адекватный диалог.       Тумбы, ящик для шахмат в резном столике, прощупанная одежда. Результата никакого. Какие-то мелкие побрякушки, завалившиеся за подкладку запонки, но на этом — всё. Я внутренне помолилась, скрестила пальцы и села за туалетный столик, остававшийся в комнате с тех пор, как мы жили вместе. Часть моей косметической мелочёвки была заботливо расставлена по баночкам, словно в напоминание о том, что у этой комнаты когда-то была хозяйка, а не только хозяин. На месте моей шкатулки стояла небольшая чёрная с четырьмя секциями и ящиком вверху, в котором под стеклом лежал венец, который он надевал на праздники.       Пара секций — запонки и кольца, так же педантично разложенные в одном ему известном порядке. Третья — ворох цепочек с мелкими амулетами на все случаи жизни. Не слишком важные, но которым должно быть под рукой. Я дрожащими пальцами выдвинула четвёртую секцию рассматривая очередной ворох спутавшихся цепочек с разномастными камнями в оправе. У самой стенки ящичка тускло блеснул тёмно-багровый камень. Сердце ударилось в горло, и я торопливо распутала находку, убирая её в карман платья.       На лестнице послышались шаги, и я лишь успела захлопнуть шкатулку, вскочить со стула, и отступить к центру комнаты. Слабо верилось, что вернулась служанка с подносом. Эти шаги я научилась различать ещё до того, как родился Гидеон. Когда была под воздействием зелья покорности. Тогда они означали для меня отсчёт до начала пытки. Сейчас же — закономерный стресс и всплески адреналина в предвкушении, что я попадусь с поличным. Секунда размышлений, и я метнулась к шкафу, вынимая стопку полотенец.       Манёвр удался. Дверь распахнулась, и полукровка застыл на пороге, наблюдая, как я отношу за ширму полотенца.       — Неожиданно… — чуть усмехнулся он, — Снова попытка «помочь»?       — Если пожелаешь, я могу оставить тебя в покое, — почти безразлично проговорила я. — Или, могу набрать ванну и уйти чуть позже, когда ты будешь мыться.       Короткая пауза, пока он чуть пошатываясь входил в комнату, закрывая за собой дверь. Не на замок:       — Если твои страхи осели — оставайся сколько душе угодно, — он усмехнулся, потирая рукой грудь через рубашку. — Койка лазарета впредь — последнее место, где мне хотелось бы провести несколько ночей…       Я нервно улыбнулась от того, до какой степени ворчливо прозвучала эта реплика. Маль, живший в ободранной комнатушке подпольного повстанческого лагеря, после возрождения, страдал от дискомфорта, не имея возможности кататься по постели, которая была раза в четыре шире больничной койки… Нелепо и смешно одновременно. И всё же, смех смехом, а не хотелось провоцировать. Скорчив безучастное лицо, я скрылась за ширмой.       — Повреждения затянулись?       — Рёбра зажили, но ссадины от прутьев ещё кровоточат, — безучастно ответил Маль. — Как себя чувствует наследник? Надеюсь… события той ночи на нём не сказались…       Я нервно вздохнула. Мальбонте редко называл Гидеона сыном. Дистанцировался как мог. И тем страшнее было после того, что позавчера удалось увидеть в памяти ребёнка. Он помнил всё, чему становился свидетелем. По крайней мере наиболее испугавшие его события.       И всё же пауза перешла пределы, пришлось тихо ответить, проворачивая краны, наполняющие ванну:       — Гидеон в порядке. Растёт, как и любой другой ребёнок, но уже устраивает светопреставления. И, к сожалению, он помнит всё.       Снова пауза, следом вздох:       — Надеюсь, это сотрётся из его памяти.       «Едва ли…» — подумала я.       Позади послышались шаги босых ног по полу. Маль показался за ширмой в свободных брюках, подошёл к зеркалу, начав распускать бинты с шипением и недовольством, искажающим лицо. Я незаметно наблюдала, оставаясь безучастной. Закреплённые на узелок завязки на спине сам развязать не мог. Молчаливо опущенная голова, он застыл, переваривая гнев, бурю ненависти к собственной слабости и невозможности справиться с таким простым действием в одиночку, чтобы снова не повредить едва затянувшиеся ссадины.       — Тебе нужно только произнести это вслух, — спокойно проговорила я, капая успокаивающее масло в горячую воду.       Вздох, и следом на удивление, смиренное и спокойное:       — Пожалуйста, помоги мне.       Внутренний кивок и понимание, что он делает эти шаги чаще, чем привык. Даже в своём положении зависимого и заведомо нестабильного. Пальцы аккуратно распускают пару узелков, и я отвожу его руки, придерживая ткань бинтов на ране рукой. Несколько секунд возни с увлажняющим лосьоном, чтобы бинт не отдирать сухим, причиняя очередную боль. Мальбонте внимательно, не задавая вопросов, следил за действиями. Когда накладка из ткани почти безболезненно была снята с его груди, открыв длинную стёсанную ссадину в ореоле синяка, я не отвела взгляд.       Приглашающий жест рукой в сторону ванны:       — Не буду тебе мешать, — я развернулась, чтобы выйти из-за ширмы, но была перехвачена за запястье. — В чём дело?       — Останься.       Я чуть улыбнулась, спокойно переведя взгляд с горячих пальцев, сжимающих кандалами руку на его глаза:       — Приказ повелителя?       — Просьба мужа, — он чуть качнул головой, разжав пальцы, и отступив к ванне. — Я устал от чужих страхов. Ты не боишься меня... по крайней мере сейчас. И я хочу насладиться компанией, пока снова не наступило помутнение. Быть диким зверем, который может наброситься без повода…       Невольно нервный прорвавшийся смешок:       — То есть, меня тебе не жаль будет убить, если волна безумия обрушится неожиданно?       — Ты единственная, кто может защититься. Ожоги проходят не сразу и отрезвляют, — он спокойно стянул штаны и опустился в ванну, раскинув крылья по бокам от мраморных бортов. — Дилемма — они срабатывают и как раздражитель, и как шанс вразумить. Чаще, к сожалению, первое, чем второе… Но сейчас, я не думаю, что будет приступ. Либо затишье перед бурей, либо я вымотан до той степени, что даже прежних отголосков Небытия не улавливаю.       Я сглотнула, стоя истуканом рядом с ванной. Протянутая рука… Просто, как просьба приблизиться, коснуться. Несмело вытянув свою в ответ, я приготовилась одёрнуться, но кроме знакомого жара не было ничего. Осторожно сжатые пальцы, притянул ближе, позволяя сесть на борт мраморной ванны. Тело напряжено: понимаю, что один рывок, и всё может привести к плачевным последствиям — пожелает убить, утопит в ванне и дело с концом. Но ничего не происходит. Только мокрая горячая рука, сжимающая мою. Закрытые карие глаза.       Потянув носом воздух, я поинтересовалась:       — Неужели всё это должно было произойти, чтобы ты образумился, и хотя бы попытался строить отношения, как человек, а не как животное?..       — Человек, да и бессмертные, которых ты по привычке относишь к человечеству, и есть животное. Неужели, ты этого не поняла, пока вершила правосудие в этом мире? Инстинкты, требования плоти и крови, отхватить кусок побольше и остаться безнаказанным; забрать непринадлежащее тебе силой; желать недоступное, но оступаться в его завоевании… — он скривился, открыв глаза, глядя на меня: — Мы ничем не отличаемся от смертных, хотя созданы прежде них, куда более «совершенными», по задумке Первых. И люди уже после нас… Как говорится в религиях смертных: «по образу и подобию». Возможно, на деле всё куда проще. Человечество было, как Гидеон сейчас: чистое, невинное, не осознающее себя и своё предназначение. А мы — осквернители, которые показали им путь, разрушающий всё созданное.       Повисло молчание, в котором я переваривала услышанное. Попытка была засчитана… Вот только…       — Смертные всё ещё чисты больше нас. Не каждый успевает исправить ошибки, но многим удаётся. Они успевают за свою жизнь куда больше нас, теряют чаще, и обретают с куда большим трудом…       Маль усмехнулся:       — Имея жизнь не короче нашей, они бы грешили с куда большей отчаянностью, полагая, что срок позволяет всё изменить, как ты говоришь, — он вздохнул. — Останься со мной ночью.       — Мне нужно покормить сына, — нервно сглотнув ответила я.       — Вернёшься, когда закончишь. Он сейчас в приоритете… — неопределённое движение руки, — Дай попить, будь добра…       Очередное вежливое обращение ввело в ступор, но я всё же поднялась:       — Минуту, — я поднялась с борта ванной направляясь за ширму.       Задетая бедром рука напомнила о склянке с зельем. Я застыла на месте, размышляя — нужно ли добавить снотворное сейчас, или сберечь до более отчаянного момента. Всё же сейчас он был спокоен. Отголосков безумия не было. «Ни к чему сегодня…» — отчаянно помотав головой, я налила воды в кубок, искренне надеясь, что поступаю верно, и вернулась за ширму, протягивая питьё, ожидая, чтобы забрать кубок.       Маль протянул его обратно через несколько секунд, снова прикрыв глаза:       — Каждый раз, когда мне кажется, что ты вот-вот сдашься, я открываю для себя чудо женского терпения. Спасибо, — я кивнула и отнесла кубок обратно, слыша за спиной. — Иди. Покорми Гидеона и возвращайся…       Снова молчаливый кивок…       Я вышла из покоев, прислонившись к стене, едва дверь закрылась. Стражи стояли с каменными лицами, стараясь слиться с пейзажем. Их присутствие было номинальным — удержать не удержат, если безумие всё же настигнет. Разве что смогут подать сигнал тревоги, чтобы разбудить остальных. Основные боевые десятки несли дежурство в моей башне. Вот только мы оба прекрасно понимали, что даже сотня бессмертных не остановит его, если задумка внутренней Тьмы всё же придёт в движение.       Оторвавшись от стены, я побрела в свои покои. Всё на уровне автоматизма: разбудить ребёнка, покормить, прежде попытавшись дать тёртые овощи, которые были размазаны по детскому лицу на манер индейской раскраски. Судя по всему, время ещё не пришло, чтобы переводить с грудного вскармливания. С одной стороны, это было хорошо, если побег состоится ближайшее время… С другой… «Маленький крылатый гурман» — вспомнились слова Мальбонте. Умыв притихшего сытого ребёнка, осоловело хлопающего глазами, я переложила снотворное и амулет сокрытия энергии в мешочек, и на автомате положила его под перину колыбели, чтобы не мешался.       «Пока буду рядом, смогу проследить…» — пронеслось в голове, когда Гидеон снова оказался в руках. Размеренное укачивание, блаженное выражение лица. Унесли поднос с перекусом. Солнце клонилось к закату. Почему-то внутри всё замерло в предвкушении. Стоило снова уложить крепко спящего ребёнка, как один из стражей сообщил, что правитель уже ожидает. Я нервно сглотнула, на всякий случай отцепив клинок с ножнами от кровати и застегнув крепления на бедре. Отвести разрез и извлечь сталь — может быть вполне актуально. Сдвинутая на всякий случай щеколда балкона…       Оставив Дэлии указание позвать меня, если сын проснётся, я всё же побрела обратно. Внутренние молитвы непонятно кому, о том, чтобы ночь была спокойной. «Он обессилен. Близость — последнее, что будет нужно нам обоим… Последняя глупая попытка отыскать точки соприкосновения, чтобы… Чтобы — что? Попытаться направить Тьму на путь света?» — истерический внутренний смешок голосом матери, — «Наивная девочка, которая всё ещё верит в исправление?.. Не пора ли примириться с тем, что этот мир чернее сам по себе изначально?..».       Ступени закончились, и я занесла руку перед дверью, почему-то не решаясь постучать.       — Виктория, входи… — донеслось из-за преграды.       Вздох и, распахнув дверь, я оказалась в покоях Маля. Полукровка уже вытянулся в постели. На прикроватной тумбе лежали подготовленные бинты и флаконы с ранозаживляющими зельями. Внутренне вздохнув от того, что мне снова придётся подставиться со своей помощью, я всё же подошла к краю кровати, опустилась на край, откупоривая плотно притёртые пробки.       — Полидор, судя по всему, уже заходил. Почему ты не попросил его повторно наложить повязку после мытья?       — У тебя руки нежнее, — хмыкнул полукровка, с трудом садясь на постели и поднимая руки, чтобы удалось перебинтовать максимально удобно. — Да и… Что в этом такого?       — Ничего. Просто я не лекарь…       Усталая усмешка и чуть прикрытые глаза:       — Ты не осознаёшь своей силы.       — О чём ты? — я удивлённо приподняла бровь, едва не обняв его, чтобы протянуть бинт за спиной из одной руки в другую.       Мальбонте закатил глаза:       — Шепфа был благословляющей силой. Сейчас ты — его смена, если до сих пор не поняла.       На секунду замерев, я вспомнила их сражение. Руки белокрылого гиганта светились, когда он наносил удары, точно так же, как мои, когда пробуждалась Тьма. Обжигающие, жалящие удары, чистое пламя Света. Чуть мотнув головой, я продолжила перетягивать грудь Мальбонте.       — Не говори глупостей…       — Отчего же «глупости», моя светлая половина? Вспомни, сколько времени затягивались мои травмы, нанесённые им. Та же история, — очередной раз протянутый бинт, и полу-объятие. Я почти уткнулась носом в его шею. Волосы на макушке колыхнуло горячее дыхание. — Знаешь, я сейчас думаю о том, что мне надо было чаще травмироваться, чтобы получать от тебя хотя бы это невинное прикосновение.       — Тебе надо было меньше принуждать меня.       Закатились саркастично карие глаза:       — Возвращаемся к тому, с чего начали. Ты будешь мне припоминать всё это до самого конца?.. — я одёрнулась, гневно припечатав его взглядом, почти поднялась с постели, когда чуть выше локтя сошлись горячие пальцы в захвате, — Прости. Ты права… права.       Я подняла глаза, глядя в его лицо. «И ни капли согласия с собственными словами. Лишь уверенность и сарказм…» — проносится в голове, но остаюсь на месте. Так будет, надеюсь, безопаснее для сына. Мальбонте сдвинулся глубже в постели, освобождая мне своё прежнее место.       Мотнув головой, я нервно проговорила:       — У меня не было в планах остаться на ночь. Я не думаю, что…       — Без секса, — полукровка примирительно поднял руки, — даже пожелай я, сейчас у меня действительно нет сил. Если хочешь, можем даже не соприкасаться. Оставишь одежду.       «Будто тебя это остановит…» — вздохнула я внутренне, оставшись сидеть, но втянула ноги на постель, скинув туфли. В голове крутился слишком давно тревоживший вопрос, который я не рискнула бы задать в иных обстоятельствах.       — Почему ты выбрал меня? То есть… Ведь дело не только в нашем… В нашей совместимости, верно?       Маль вздохнул, откинувшись на подушки. Движение руки и люстра погасла. Остались только свечи с его стороны постели на тумбе в витом канделябре. Молчание затягивалось, словно он собирался с мыслями.       — Ты была первой женщиной, которую увидел Бонт. Теплое общение, попытки сфокусироваться позже на других… Провальные. Рейлин, с которой… — он поджал губы, мотнув головой, чтобы вытряхнуть воспоминания, — Та женщина, с которой я сошёлся, когда бойня закончилась, и мы победили Шепфа. Она была не той. Не тобой. Но стоит сказать, что вы были визуально похожи до той степени, что я мог бы перепутать. И не редко путал ночами. Она любила меня, возможно. Может, даже искренне. Но вот только я всё равно просыпался и засыпал мыслями не с ней, а с тобой. И сделать с этим ничего не мог. Это обижало её, и мы прекратили встречи. Не возобновили их и тогда, когда выяснилось, что удалось зачать. Ей была оказана вся поддержка. Полидор едва ли не жил в её доме, наблюдая всю беременность от начала и до конца, прислуга, всё, что требовалось по первой просьбе… Кроме моих визитов. Я больше не хотел ей лгать.       «И в итоге уничтожил обеих. Одну физически, вторую уничтожил морально… Почти уничтожил…» — я сглотнула, отвернувшись, стараясь не смотреть на него.       — Оправдание…       — Возможно. Однако, её больше нет, — ответил спокойно, словно о том, как выбросил прохудившийся ботинок. — Есть ты, и ты подарила мне Гидеона. Можешь ненавидеть меня и впредь, но это был единственный вариант твоего столь желанного материнства, Виктория. Только со мной. Только от меня ты могла без проблем родить. Нас связывает всё от крови до происхождения. Века стёрли запреты на эту связь, и она подарила этому миру новое начало, — Мальбонте прикрыл глаза, попытался закинуть руку за голову, но сморщился. — Дьявол… Давно до такой степени сильной боли не испытывал.       Я нервно сморщилась:       — Мне кажется, тебе лучше поспать. Необходимо вернуться к работе. Я не вытяну долгое время в одиночестве все обязанности. Архитектурное, судебное производство… Если я ещё возьму на себя твою роль, сил не будет, — голос стал чуть теплее, и я невольно улыбнулась. — Я всё ещё нужна Гидеону.       Он с усмешкой покосился на меня, но покорно закрыл глаза, расслабленно сложив руки на животе. Положение немного успокаивало и меня. Я всё же нормально устроилась на постели, хоть и почти с краю, прислонившись спиной к изголовью и подложив под крылья подушку. Подмерзали ноги, пришлось накинуть покрывало до колен. Я оценила позицию нашего положения — он дальше от двери, дверь балкона скрипучая, не уйдёт так, чтобы я ничего не могла сделать, если вдруг…       Пришлось мотнуть головой. От одной мысли, что безумие ударит, когда мы к этому не готовы, тело покрылось мурашками. И всё же успокаивающие ножны с клинком на бедре, внушали чуть больше покоя. «С другой стороны, нужно желать убить бессмертного. Смогу ли я действительно этого захотеть, если не почувствую непосредственной угрозы ребёнку?» — пролетело в голове. Ответ был, но уверенности в нём… ни на йоту.       — Расскажи что-нибудь, — неожиданно попросил полукровка.       Я вздрогнула от неожиданности. После тишины его голос прозвучал, как крик.       — Что именно?       — Не знаю. На твой выбор. События, которые я пропустил, как растёт наш сын, что-то о работе… — кривая усмешка, — Порой я чувствую себя владельцем какого-то предприятия, которое норовит выйти из строя, и без особой уверенности в своем «управляющем».       Скептически приподняв бровь, я поинтересовалась:       — У предприятий зачастую есть совет директоров, который может сместить номинального руководителя, если ты не знал. Боюсь, в твоём случае это не реализуемо, — впрочем, если только спустя восемнадцать лет…       — Зришь в корень… — он хохотнул, снова двинув рукой. В канделябре осталась гореть всего одна свеча, — Ну же, моя милосердная королева… Расскажи.       — Мне нечего рассказать. Сын растёт, работа движется, события… Ты пропустил суд.       — О сыне, — Мальбонте глубоко вздохнул, чуть повернув ко мне голову, но не открывая глаз. — Он силён?       Невольно улыбнувшись, я кивнула:       — Полагаю — да. Переворачивается сам. Зубы режутся… Крылья… У него очень сильные крылья, ты знаешь? Порой мне кажется, что первый полёт у него случится раньше первого шага, — я потёрла лицо руками, вспоминая мальчишку с двуцветными крыльями, который остался в моей комнате, — И он… он действительно взял лучшее от нас обоих. Ум, сила, красота…       Я рассказывала всё, что он пропускал, стараясь дистанцироваться. Почему-то считала, что это важно. Вспоминалось, как отец когда-то ходил со мной на кладбище, долго стоя у могилы матери и рассказывая о моих успехах. Словно Ребекка Уокер могла слышать что-то из того, что он хотел ей поведать. Мне было всего пять, и разговоры с надгробием вызывали лишь слёзы и сожаление, что матери нет. Позже, папа пытался найти ей замену, но так и не смог. Никто не вникал в мои проблемы так, как это делала бы мама, и он не делился с ними этим, постепенно теряя всякий интерес к своим партнёршам.       Слова лились медленно, тягуче. Сумрак спальни брал своё, заставляя глаза слипаться. Оставалась надежда лишь на неудобное положение, которое мешало заснуть. Глубокое спокойное дыхание сбоку подсказывало, что полукровка уже видит десятый сон. А я всё продолжала рассказывать, делясь с ним тем, что должен знать родитель. Всё тише и тише. Тяжелели веки, зевки учащались…              Длинный коридор, ведущий к залу совета серафимов. Настежь раскрытые высокие окна, знамёна, которые треплет ветер. Почему-то под широкими подоконниками едва ли не наметённые сугробы. Исчезла ковровая дорожка, ведущая к залу, и шаги гулко отдаются от каменных полов, резонируя щелчками каблуков от стен. Я иду… на коронацию сына. Ветер треплет полы платья, бросает в лицо волосы. Опаздываю… Мой мальчик сегодня вступает в право наследования миров.       Несоответствие скребёт глаз. Знамёна другие. Кажется, ими не раз мыли полы во всей цитадели. И привратника нет. Тяжёлые створки подаются с трудом, но я распахиваю двери настежь. Вместо стола зала советов высокий трон, живой коридор из служащих, молчаливо взирающих на пустоту, которую я различаю издалека, словно колебание тёплого воздуха на морозе. Я должна быть рядом, стоять с ним. Там… Неуверенная улыбка, торопливые шаги, но словно натыкаюсь на невидимую стену, отскакивая, будто мячик для пинг-понга назад.       Двери балкона распахнуты, и в зале кружатся снежинки…       Так пронзительно холодно. Что-то колышется в памяти, но не успевает оформиться, потому, что…       Мальбонте выходит с золотым лавровым венцом в одной руке и мечом, с которого стекают бурые тяжёлые капли. Венец поднят им на вытянутой руке, и звучит молитва отречения от престола, передачи власти в молодые руки. Он усмехается, воздевая венец ещё выше, произнося речь о славных временах, которые ждут миры, когда новый правитель наконец сможет приступить к своим обязанностям. Саркастичная чёрная радость, сверкающая в антрацитовой черноте глаз, которые опутала паутина Тьмы Небытия. Триумф, который я видела трижды: согласие на нашей свадьбе, рождение сына, принятие власти, которую я прежде отвергала.       Но сейчас — нет.       Рука с венцом опускается к сидению трона, и марево воздуха сгущается в отрубленную голову черноволосого парня, чьи глаза оттенка чистейшей лазури смотрят мёртво в бесконечность. Венец, криво нахлобученный на короткие смоляные волосы кренится, но цепляется за ухо и остаётся на своём месте… из-за трона вытекает кровь, словно кто-то сорвал кран. Бурые капли сбегают по ступеням, подступая к ногам, окрашивая багрянцем подол платья и туфли.       Мой рот раскрыт в крике, но в зале слышен только смех Мальбонте и вой ветра за стенами цитадели.       — Наследник коронован, Виктория!.. — провозглашает монстр, — Вот только обязанностей своих он не исполнит никогда…              Тело дрогнуло, и я проснулась, глядя в белый подрагивающий потолок. Резко, до хруста повернутая голова, взгляд наткнулся на опустевшую постель. Хлёсткая волна паники выбросила из постели, заставляя путаться ногами в полах платья, одеяле. Нащупанная обувь, стремительный бег к прикрытой двери.       — Д-дьявол!.. — я отшатнулась от лестницы залитой кровью. Промятые латы, изуродованные тела…       «Помните — один крик о помощи, и события начнут развиваться с невероятной скоростью…» — вспомнились слова Миндера. Я набрала в грудь больше воздуха, но вместо крика, отчаянный тихий писк:       — П-помогите… — вторая попытка, уже больше похожая на призыв, — Помогите! ПОМОГИТЕ!!!..       Кажется, с последним словом, внутренний механизм пришёл в собственное движение, выключая истерику, оставляя ещё где-то позади, на более позднее время, если таковое когда-то случится. Дёрнувшись к лестнице, я вздрогнула, понимая, что пока добегу до своих покоев, непоправимое случится, если ещё не случилось. Зажатые ладонью нос и рот, чтобы перебить острый запах чужой крови, крови убитых Мальбонте охранников, и стремительный бег наверх по ступеням.       Поздно вспоминаю, что летать так и не смогла. «Планирование будет доступно…» — голос лекарши в памяти, — «Если не лететь с крыши башни на крышу, а сразу через балкон моих покоев — может, и получится». Мысли скачут в голове, когда толкаю… запертую дверь башни. Лицо меняется в оскале, и сила начинает плясать на пальцах искрами, автоматически формируясь в пару разрушительных импульсов. На остатках адекватности мелькает, что если и тут стоит заклинание подавления, то всё напрасно…       Удар, второй…       Головешки, оставшиеся от двери и куски камня из стены, вылетели на балкон, опоясывающий башню.       Думать времени нет. Только короткий расчёт траектории полёта, раскрытые крылья. Пробег к стене, спешно хватаясь за зубцы, отталкиваюсь ногами от камней. Ветер ударяет в ослабшие золотые крылья, и кажется, что веса моего они не выдержат, одно неверное движение — и камнем вниз. «Ты сможешь. Давай!» — окрик Ребекки изнутри. Упрямо поджимаю губы, вытягиваясь в струну, чтобы снизить сопротивление воздуха. Пара осторожных махов, отдающихся в спине безумной болью, но курс намечен, и восходящий поток подхватывает, словно перо, перемещая по воздуху к мраморному балкону.       Ещё пара махов и безумно долбящееся в груди сердце перекрывает шумом даже вой ветра, который своим звучанием напоминает тот похоронный вой из зала совета, где во сне проходила коронация. Разворот ногами вперёд, которые не дотягивают до мраморного парапета балкона моих покоев. Соскальзывают, и крылья, ещё недавно державшие в воздухе, как спасение, становятся едва ли не смертельным грузом. «Выдержу-выдержу-выдержу!» — вопль изнутри оглушает, когда пальцы успевают ухватить скользкий мрамор.       Подтянуться, пара махов крыльями, чтобы помочь себе. Больно, но уже даже внимания не обращаю, поскольку вижу через балюстраду фигуру, стоящую над колыбелью. Тело превращается в машину: подтянуть локти, перевалиться верхней частью. Платье слишком узкое — трещит, когда закидываю ногу наверх, но всё же удаётся уцепиться, и с грохотом рухнуть на пол балкона, тяжело дыша. На коленях к двери, разгибаясь едва ли не бегом, потому, что через стекло балконной двери слышен отчаянный детский плач.       Снова дёрнувшаяся сила, и два сгустка выплетаются в ладонях.       Удар плечом в створки:       — Отойди от колыбели… — хрипло прорычала я, глядя на полукровку, даже не шелохнувшегося после всего грохота.       В комнате пахнет кровью. Одуряюще. Бинты пропитаны кровью, и я очень сомневаюсь, что это его кровь. Поворот головы, смеривающий меня презрительной чернотой безумия. Резко вскинутая над колыбелью ладонь с импульсом, который, кажется, вытягивает тусклый свет ночника в свою утробу. Только разжать пальцы, и… Гидеон перестанет плакать. Навсегда. Мальбонте скрипуче смеётся, и на его смех этот звук не похож. В нём тысячи голосов тех, кто заперт в Небытие без своего Хозяина. Искажённое оскалом лицо, в котором плещется… пустота.       Думать времени нет, лишь оцениваю траекторию удара, делая всего несколько шагов ближе, выпуская импульсы с обеих ладоней. Удар сносит полукровку с места, впечатывая в рассыпающийся шкаф, опасно кренящийся, готовый упасть и погрести под собой.       — Виктория!.. — откуда-то с лестницы, дверь на которую распахнута.       Смотреть нет нужды… Два боевых десятка архангелов убиты…       — Помогите!!! — снова то ли писк, то ли визг.       Шаги ускоряются, сопровождаясь отборной бранью.       Гидеон продолжает надрываться оглушительным плачем, когда я бегом несусь к колыбели, подхватывая ребёнка, прижимая к себе. Рука автоматически ныряет под перину, нащупывая мешочек с содержимым. Сжатая пальцами горловина, и несколько шагов к двери.       Удар в бок заставляет повалиться на пол, едва перевернувшись, чтобы не упасть на ребёнка. Удачная попытка подстраховать, чуть перевернуться. Треск костей в крыльях, треск костей бедра. Подняв глаза, наблюдаю, как с занесённой над головой полукровки ладони готовится сорваться импульс силы прямиком в моё лицо. Перед глазами не пролетает жизни. Снова паническая мысль, что ребёнка я не спасу. Всё так бестолково закончится…       Над головой пролетает отчаянный крик боли, и Маль вздрагивает, разворачиваясь, и выпуская импульс, но в сторону. Взгляд мечется с высоченной фигуры на Торендо, стоящего позади правителя с обагрённым мечом. Ещё один замах, но сталь перехвачена голой рукой, сгибается, под силой горячих пальцев, словно плавится от их жара. Он разворачивается полностью, открывая глубокую рассечённую рану, пересекающую клеймо, словно перечёркивающую его.       — Виктория, на балкон! Улетайте!.. — проорал серафим.       Нет времени даже кивнуть…       Резкий перекат на колени, придерживая вопящего ребёнка, мешочек, как спасение, зажат в ладони. Боковым зрением улавливаю, как серафим, словно брошенный мяч, пролетает через всю комнату, ударяясь в стену, и оседая под ней на полу с болезненным криком. Хочется броситься на помощь, но всё то же боковое зрение подсказывает, что полукровка в несколько шагов настигает, и лучше торопиться.       «Жить в нынешнем кошмаре страшнее, чем погибнуть в бою для любого из тех, кто взялся вам помогать…» — снова воспоминание о недавнем разговоре. Внутренне попросив прощения за свой побег, я торопливо метнулась к распахнутым створкам балконной двери, оскальзываясь на осколках стекла, и стараясь не поранить Гидеона. Грохот тяжёлых шагов позади вводит в ступор. Снова дежавю — словно по каменным полам раздаётся грохот копыт, не вяжущийся с частотой человеческой пары ног. Ускоряется…       Собственные ноги уже встали на парапет, крепче притиснутый голосящий ребёнок, шаг вперёд, и…       Дикая боль в крыльях, у основания которых сходятся, выдирая перья и кости из спины, горячие пальцы. Издав болезненный вопль, я дёрнулась вперёд по инерции, чувствуя, что спину обожгло горячей кровью. Хруст, шелест разлетающихся перьев, подгоняемых ветром. Попытка втянуть обратно на балкон, чтобы завершить начатое. Снова скрип костей, и рык из-за плеча, оглушающий многоголосьем:       — Оставь… моего… сына…       Страх, боль… Всё перемешалось, скользящие ноги по мрамору, боль от очередных переломов. Позади послышался глухой удар, и крупные руки… дрогнули, доламывая кости, вырывая крылья. Я накренилась вперёд, чувствуя, что начинаю падать, и спасения нет. Равновесие было утрачено, и последнее, что я видела за своим плечом, Торендо с остервенением бьющего по лицу Мальбонте канделябром. Всё как в замедленной съёмке падения вперёд. Три сотни футов падения с ребёнком в руках и всё закончится… Для обоих…       Голова дёрнулась вперёд кувырком через тело, нелепая попытка, надежда хоть как-то уберечь, и падение бескрылой спиной вперёд, глядя на то, как ребёнок с остервенением работает собственными крыльями… Я готова была разжать руки, молясь только о том, чтобы ему хватило сил улететь. «Он ещё слишком мал, чтобы выжить…» — отчаянно пронеслось в мыслях.       Падение на невероятной скорости, зажмуренные глаза и последняя мысль: «разожми руки, пусть спасётся…».       Удар под травмированную спину и колени, в бок, падение, прервавшееся жёсткой посадкой в чьи-то руки. Скорость полёта вниз замедлилась, послышался такой отчаянный грохот работающих на пределе сил крыльев, что я готова была оглохнуть. Агрессивный рык над головой от натуги, и скорость окончательно замедлилась, чтобы спустя секунду неожиданный спаситель нырнул под тень деревьев парка цитадели.       — Догнать!!! ЗАБРАТЬ НАСЛЕДНИКА! КОРОЛЕВУ УБИТЬ!.. — пролетело сверху.       Я до хруста задрала голову наверх, прижимая к себе уже хрипло орущего от страха Гидеона, видя, как с удаляющегося балкона падает высокое тело с изломанными золотыми крыльями. Неизвестно, сколько пятен крови было на и без того алой мантии серафима Торендо, но вот его тело скрылось в кустарнике у подножия башни.       «С такой высоты он не выжил…» — я зажмурилась.       — Уокер, прекрати орать, пока я не оглох… — прохрипел Геральд.       Захлопнув рот, я всё же взглянула на сосредоточенное лицо бывшего преподавателя, действующего спасителя и того самого «подготовленного бойца», о котором с таким пылом вещал Миндер.       Голос охрип от криков, и я лишь хрипло, заикаясь смогла выдавить набор непонятных звуков.       — А-а… — попытка не разреветься от страха, который снова сдавил горло удавкой, — Как?..       — Потом. Мальчишку держи крепче. Лететь долго, — оборвал демон, с натугой работая крыльями и уворачиваясь от веток деревьев.       Ветер пах кровью и болью…       А ещё спасением и свободой…       Я чуть повернула голову, выглядывая из-за плеча Геральда и наблюдая за тем, как в воздух у границы купола цитадели поднялись ещё три фигуры с тёмными крыльями и ношами в руках. Демон изменил траекторию полёта, взяв чуть южнее, остальные цели рассредоточились, улетая в разных направлениях, чтобы запутать следы. В темноте почти не различимые. Когда деревья закончились, и мы пролетели купол, тот словно взорвался изнутри, опуская тяжёлую последнюю метель, предшествующую весне. «Обманки», как и мы, скрылись за снежной пеленой…       В метели, которая укутывала нас от преследования чудились боевые десятки стражей, выполняющих приказ. Даже после того, как их собратья по оружию пали в кровавой бане, пытаясь оградить наследника мира бессмертных от обезумевшего правителя. Хотя бы из страха лишиться жизни следом. Снег забивался за шиворот, путался в волосах, присыпал одеяло, в которое я отчаянно кутала ребёнка, в надежде, что удастся согреть, до тех пор, пока мы не окажемся в более тёплом месте.       Геральд молчал, упрямо глядя сквозь метель вперёд, стараясь поминутно менять направление движения, то снижаясь, то взлетая выше. Сглотнув, я крепко прижала к себе всхлипывающего сына, ещё не до конца веря в то, что побег всё же удался…