Lingua Franca

      Утро ворвалось в пыльную, неубранную комнату ревом громкоговорителей. Погасли огни болезненно-желтых фонарей, зазвучала искаженная, шипящая музыка — гимн Парговы. Сквозь плотные шторы, пропитанные табачной желчью и влажной приморской промозглостью, едва пробивался свет.       Посреди груды затхлых, нестиранных простыней медленно просыпалось тело молодого человека. Его голова раскалывалась, как и сотни дней до этого, от шума и света. Плоть, в которой все еще была сила молодости и остатки энергии, медленно напрягалась. Рыхлые мышцы под бледной кожей едва ли могли похвастать рельефностью атлета. Сквозь завесу сальных, неухоженных темных волос проглядывали два могильных огонька голубых глаз.       Кое-как поднявшись на ноги, хозяин комнаты в общежитии Ренского гуманитарного университета поплелся в ванную комнату. Эрван наощупь пробирался по хаосу разбросанных на полу конспектов, книг и одежды лишь для того, чтобы добраться до крошечной кафельной комнаты. И в ней все было печально — груда грязной одежды, которую давно пора бы выкинуть, не то что постирать, возвышалась юноше почти по грудь, и те тряпки, что были в самом низу, вероятно, уже начали гнить.       Свет лампы накаливания под потолком неприятно ударил в глаза, и Эрван наконец-таки увидел в зеркале свое лицо. Несколько дней его щеки не встречались с бритвой, но его это не волновало, гораздо больше настораживала запекшаяся под носом кровь. Наскоро смыв с лица самые очевидные признаки своей запущенности, юноша двумя пальцами потянул за щеки в разные стороны, обнажая на удивление (с таким-то образом жизни!) здоровые зубы. Лишь крохотная язвочка на десне портила его прекрасный рот, и она бы давно зажила, не трогай он ее языком, но как тут удержаться?       Возле раковины с видом на крохотное, задернутое тюлевой занавеской окно, располагался знавший виды унитаз. Он бы, может, и не был бы так плох, если бы только не разбитый когда-то, а теперь напрочь отсутствующий бачок с водой. Остается только жестяное ведро — никак иначе.       Спустив трусы до колен, Эрван справил нужду и по старой привычке на том решил не останавливаться. Пара минут ритмичных движений, и юноша оставил в пожелтевшем унитазе около сорока миллионов потенциальных граждан Парговы.       Выходя из комнаты в продуваемый сырым приморским ветром коридор, Эр, подрагивая, кутался в огромный шерстяной плащ, свисавший с его плеч. Когда жизнь заводит тебя в подобную дыру, выбирать себе одежду по размеру не приходится — так себя успокаивал студент. Главное, думал он, чтобы было на что поесть, а там все само собой решится.       В конец коридора, за деревянную дверь с выбитым стеклом и вниз по лестнице на три этажа. Там, внизу, и это Эрван чувствовал так, как никто другой, за низеньким столом сидит пожилая консьержка. Она же сторож. Он спускается, и женщина приветливо улыбается, прищурив раскосые гожаньские глаза. Она спрашивает его об оплате проживания, а бедный студент мнется, снова придумывает глупую отмазку и виновато улыбается. Ее это, разумеется, не трогает — за показушной приветливостью всегда скрывается гожаньская мафия, триады и еще какая-то мать. Эрван никак не мог заставить себя применить какой-либо иной эпитет к этому народу, кроме как "пиздоглазые", и, конечно же, в своей каждодневной мастурбации, бедности и даже усталости винил их и много кого еще.       Но старушки внизу не оказалось. Это был знак того, что день начинается неплохо.              Быстро выпрыгнув из подъезда, Эрван поторопился выйти из двора-колодца, пройти через арку в старом здании и выйти, наконец, на улицу Реггера. Здесь, в шаговой доступности от порта, проживал, как правило, самый неприятный контингент столичной помойки. Всех проституток, которые так хорошо зарабатывают на заезжих матросах, Эр знал чуть ли не пофамильно. Вон там, на той стороне улицы, Нера — она все еще может считаться новенькой, ее тело даже не испорчено татуировками. Приехала из захолустья, обыкновенная деревенская простушка, которая мечтала о большом городе. Получите-распишитесь. А рядом с ней курит сигарету через длинный мундштук Афина, опытная, потасканная женщина. То и дело от пьяных мужиков можно услышать о ее особых приемчиках навроде "штопора", "карниза" и "мадам плотина".       Но это Эрвану не было интересно. Уж он-то выше остальных, это точно. Он ведь не абы кто, а студент. Да, так же, как и Нера, приехал из деревни, но ведь смог, ведь поступил! А в такой разношерстной стране как Паргова лингвисты, думал Эр, на вес золота. Только бы весы найти такие, чтоб не обвешивали, как это делают на рынке в двух кварталах отсюда.       А рынок был такой, что утренний шум казался тишиной дикого леса. Вокруг гомон сотен голосов, запахи специй, трав и сырого мяса. С покрытых застарелой кровью столов на тебя со всех сторон смотрят отрубленные свиные головы. Мать с совсем еще маленькой дочкой стоит у прилавка, пока усатый мужчина из южного Нераля взвешивает им голубиные тушки. Вот, кстати, и обсчитал — сбоку-то видно, что под весами натянута нить, но каждый крутится как может. Свободный рынок для свободной страны.       За рынком, сразу за аркой с покрывшейся копотью мозаикой, посреди широкой мостовой стоит мальчишка с газетами. А газеты на любой вкус — хоть на южнопарговском, хоть на одном из десятков северных диалектов, есть даже что-то, привезенное из-за границы. Не было у Парговы никогда национального или расового единообразия, скорее как раз безобразие большое.       Это проспект Единства, ранее проспект имени короля Фолклиста, самая длинная улица города. Тут и там, объезжая мальчишку с газетами, снуют повозки с лошадьми и редкие кареты. Иной раз мимо может проехать и взрывоходная автокарета, но такие новшества и для столицы редкость.       Эрван поспешил пересечь проспект, на самую его середину, к конопатому рыжему мальчонке. Сунул ему в руку пять псомий из глубокого кармана и схватил дрожащей рукой свежий выпуск "Вестника демократии". Идеальное чтиво для студента, как думал юноша.       А дальше дело за малым — вперед, вверх по проспекту, все ближе и ближе к цивилизации. Там, где из стен домов не торчат застрявшие пушечные ядра, где возвышается бывший городской вал и остатки крепостной стены, поросшие лишайником и влажным голубым мхом. Весь городской бомонд, если таковой еще остался, обитает именно здесь, в сердце этого города, как про центр говорят в газетах. Эрван, впрочем, прекрасно понимал, что сердце не здесь — оно-то как раз там, на грязных улицах портового района. Это сердце потасканной проститутки, прокуренное и исписанное похабными наколками. Вот там жизнь и бьет ключом, здесь же — имитирует саму себя.       Но приходилось терпеть. Вообще-то, весь этот город Эрван лишь терпел, и все ради него, гуманитарного университета. Всяко лучше чем пять классов образования, к тому же юноша всегда тяготел к языкам. Что удивительно, студентом-то он был неплохим, несмотря на свою несобранность и оторванность от жизни.       Но прежде, чем идти на лекции, ему нужно было прийти в себя. Почувствовать себя человеком.       Не доходя до приличных улиц, там, в переулках, где когда-то жгли уголь, стоял высокий темнокожий человек. Одного лишь взгляда обоим хватило, чтобы понять, кто и чего хочет. Риптаин, забавно пахнущий бледно-розовый порошочек, завернутый в страницу вчерашнего номера "Вестника", и, что Эрвану показалось забавным, перевязанный красивой букетной лентой, атласной. Такие бы на закладки для книг пускать, а не вот это все.       Но все это было неважно. Он отошел на пару шагов, развернул кулек и, смочив палец слюной, щедро налепил на него розоватого порошка. Насморк мучил студента уже несколько месяцев, сладкий яд приходилось втирать в носовые капилляры, но даже так эффект проявился мгновенно. Не было того же дикого заряда энергии как раньше, когда он только пробовал, но зато моментально отступила головная боль и даже перестала болеть крошечная язвочка на десне.       Вот теперь можно и учиться. Лекции по истории, лингвистике, семиотике и риторике — неотъемлемая часть жизни Эрвана. И ему это, как ни странно, нравилось. Ни математика, ни инженерия, что могла бы дать ему работу, не привлекали юношу. Зато языки давались ему легко настолько, что его таланту чесать языком на разных наречиях многие бы позавидовали.       Но как бы ни была интересна история шестого из великих Литанимов, как бы ни было приятно сидеть в незагаженной, опрятной аудитории, через пару часов в районе коленей снова появлялась ломота, а зубы начинали чесаться в предвкушении. Может, стоило бы поесть, да денег нет. Зато еще одна порция риптаина разом решила все эти проблемы. По губе побежала тонкая струйка крови. Эрван умылся, кое-как пришел в себя и отправился на следующую лекцию.       И так бы он и дошел себе спокойно, если бы мимо не проходила она. О нет, друг, она не была похожа на остальных, это уж точно. Не деревенская простушка, но и не страдающая городским снобизмом, она не шла — летела по коридору на своих длинных, обтянутых тонкими колготками ножках. Хема Ронт. Такая, как она, наверное, и не представляет себе жизнь обычного студента, такого как Эрван. Не видит грязи, не кружится в бесконечных вальсах в залитых светом залах, не носит на себе золота. Вот она ускользает за коридором, а там — широкая лестница. И ее длинные, точеные ножки плавно переступают ступеньку за ступенькой. Одна-другая. Бедра плавно покачиваются в такт, а вьющиеся темные волосы развеваются от сквозняка.       Но надо собраться с мыслями. Лингвистика. Теория происхождения языков, их эволюция, форсированные изменения, Литанимы. Повсюду Литанимы. Всегда Литанимы. В учебнике истории двадцать семь глав, из которых восемь посвящены одним лишь Литанимам, а остальные на них ссылаются. Если было в этом мире что-то, что Эрван ненавидел больше своей несправедливо дерьмовой жизни и "пиздоглазых", так это Литанимов. Само их существование было квинтэссенцией несправедливости и неравенства, что возмущало Эра, хоть он и не был коммунистом.       Ну и к черту их всех. К черту их бесконечные попытки создать общий язык для всех. К чему потуги, когда даже твоя страна говорит на сорока двух разных языках? Все, что делают эти полубоги — бред младенца, его капризы, начиная от второго морского пути в Шарадеш и заканчивая появлением Леруцкого моря. Таким же капризом было и само существование всей родины Эрвана — придумать же такое, пожелать, чтобы было две Нордвании! Да она даже не на севере появилась!       Главное — поесть. В целом, дешевле всего было питаться капустой, однако переизбыток витамина C уже начал негативно сказываться на здоровье. Надо что-то придумать, и для этого Эрван окунул палец в сверток и втер порошка в нос. Мысли стали чуть яснее. Хлеб был дороже, хотя от свежей булки бы он сейчас не отказался, да денег жалко. Зато возле пекарни стоял огромный металлический ящик для отходов — туда иной раз выкидывали черствый, но вполне съедобный хлеб. Возле него, правда, как всегда лежит пьяное тело с бутылкой в руке. Эрван с омерзением поморщился и плотнее укутался в свой плащ. Вот, кажется, и обед нашелся — полбуханки ржаного выбросили, нужно только срезать плесневелую краюху. Можно и подогреть, если одолжить у соседа примус. И ведь не даст, скотина. Но все это неважно. К тому же, она вполне себе грызется и так, по пути домой. Плесневелую корку можно просто бросить под ноги — центр уже закончился, запахло домом. Карман приятно отяжеляло полкулька риптаина, желудок был хотя бы немного полон, а на первом этаже так и не появилась консьержка.       Поднявшись в комнату, Эрван скинул свой плащ, еще раз втер щепотку риптаина в ноздрю и вытер рукавом кровь. Жить можно. В голове опять мысли о ней, о Хеме Ронт. Такая, как она, наверняка смотрит в сторону кого-то достойного ее ножек. Наверняка какой-то смазливый молодой лейтенант сейчас с ней щебечет где-то в сквере на конце улицы Шарна. Этот кусок навоза ее еще и трахать будет, а она стонать под ним. Как бы Эрван ни пытался, но пока он мастурбировал, то физически не мог представить себя на месте этого гипотетического красавчика. Хема, наверное, посмеялась бы и обратно натянула трусы. Сорок миллионов потенциальных граждан в канализацию, а на душе еще более мерзко, чем до этого. Достал из кармана плаща газету и сел на унитаз. На раковине, как всегда, лежит огрызок карандаша. Не читая, стал писать между строк:       "Дорогой дневник... Сегодня был прекрасный день. Посидел с друзьями в приятном кафе недалеко от университета. Наконец-таки подошел к Хеме, она мне даже улыбнулась. Завтра приглашу ее сходить куда-нибудь."       Эрван задумчиво взглянул на написанное. Поднялся с унитаза, скомкал исписанную страницу и подтерся ею. Смыл все лишнее водой из жестяного ведра, плюнул себе под ноги и со всех сил высморкался в раковину. Кажется, одна ноздря пробилась.       Он тут же кинулся к плащу и вынул из кармана кулек. Надо пользоваться шансом, это ведь, можно сказать, почти что знак судьбы. Моментально занюхав остатки риптаина, Эрван упал на скомканное постельное белье, украденное с чьей-то бельевой веревки. Он вспомнил, что хотел сегодня написать письмо матери. Что хотел заглянуть в лавку в дяде, тот ведь просил с чем-то помочь. Хотел позаниматься над личным проектом — Эрван взглянул на единственную ровную стопку бумаг в углу.       — Смойте меня в унитаз, — вздохнул юноша.       Струйка крови побежала по лицу, оставаясь жирными пятнами на постели. Завтра будет еще один день. Кто знает, может, и риптаин завтра будет бодрить. Он все успеет и сможет завтра.