Скоморох

      Я сидел в камере уже пару часов. Смешно получится, если я тут торчал только пару минут, но даже если так, вид на эти серые стены и драный матрас в углу меня уже подбешивал (как люди в тюрьмах по десять лет находятся?). В камере темно. Единственным источником света было маленькое окошко, перекрытое решёткой с узкими щелками, через которые немного просачивался свет. На каменном полу сидеть холоднее, чем в России, в Омске зимой. Главное, чтобы не застудить ничего; ведь всем же бабушка говорила, что сидение на холодном приведёт к раку жопы или к дриадскому онемению со всеми «прекрасными» симптомами. По телу от этого носились мурашки. Вот на кой хрен эти твари забрали мою куртку, сказав, конечно же, что это важная улика, которую они нахуй разорвали! Чтоб чуть-чуть задержать тепло в теле, я обхватил колени руками и положил на них голову. Так одиноко и неправильно я себя ещё никогда не ощущал. Казалось, что весь мир сейчас из-за меня перевернулся и я этого даже и не видел, ведь сидел здесь, ковыряя пальцем пол.       Здравый смысл помалкивал. Черт… Сумасшествие подкралось ближе, чем нужно.       Ко мне мелкими, еле слышными шажками приближалось осмысление того, что я могу больше не увидеть белый свет. — А вдруг я здесь застрял? — Пробубнил себе под нос.       «Догадался», — ехидно ответил мне мой же голос внутри. Вот совсем поддержать не хочет…       Руки, ноги — всё болело. Даже жопа. В голове до сих пор звучала фраза одного полицейского: «Ты тварь, тебя не жалко». Вот кто тут тварь-то! Мужик, который руки подростка по плечи поджигает, слушает крики, и, я, блять, уверен, наслаждается, или я, человек, который хочет жить нормально! Почему сейчас желание жить нормально — это неправильно?! Бесит. Прям вымораживает.       Еще, мне страшно… Обидно осознавать свою слабость, но что поделать. Меня пугает, то что сейчас могут прийти ещё и за Джорджем, про которого я буквально всё растрепал на допросе. Я не упускаю того варианта, что его уже могут сжигать на костре или мучить в кутузке. А если он пока на свободе радуется, то недолго осталось радоваться. Чёрт… А я ещё сам сказал его сюда привести. Ну, хотя бы увижу, как Джорджа повяжут (хотя, что тут хорошего?).       Про Тоби с Ранбо (только сейчас понял, что не знаю его имени) я вообще стараюсь не вспоминать. Плакать просто не хочется.       Из какой-то трещины, ведущей на свободу, подул ветер. Может у меня получится её разломать и сбежать? Тупо, но наш девиз — слабоумие и отвага!       Я резко вскочил на ноги. Мне кажется или я придумал идеальный план побега. Какой же я гений! Сам с себя иногда удивляюсь. Я ж, короче, могу наколдовать дверь, которая ведёт хрен пойми куда, но это всё равно лучше, чем торчать здесь. Всё же не зря учился колдовать без палочки последние месяцы. Только, я долго не практиковался, так что может не с первого раза получиться.       Хоть рисовать пальцем по стене разные закорючки (типа руны) смотрится глупо, но вдруг сработает. Как никак, это древний способ колдовать, о котором частенько забывают. Но, увы, даже тусклого следа от написанного не осталось, а оно ведь должно было засеять ярче, чем лысина охранника. Амулет на моей шее, к сожалению, работает не так, как я думал. Он какими-то хуй пойми какими путями полностью блокирует у волшебника магию. Вот, сейчас главное, чтобы этот камень на леске не оставлял никаких побочек. А то не хочется потом быть «бесполезным».       Из коридора послышались два типа шагов: один аккуратный, со стуком каблуков, а другой шаркающий, увесистый и сильно топающий. Первый тип я ещё в жизни не слышал, а от второго… А от второго вспомнились те моменты, когда я прятался под кровать после стука в дверь и слова: «Открывай».       Я обернулся. По ту сторону решётки стояла женщина в строгой плиссированной юбке. Её осанке позавидовал бы любой. Ясно, что проблем с самооценкой у неё не водится. Она в руках, как солдат, держала палочку, приложенную к груди, к сердцу. Её ебало было настолько серьёзным, вот как будто кто-то умер. Рядом с ней был неказистый, помятый жизнью, жирный ебик, в его типичных трениках, грязной майке, поверх которой была огромная кофта XL размера. В кармане кофты была недопитая бутылка пива. Как его с ней пустили — загадка. Видимо, отлил кому-нибудь в пластиковый стаканчик. — Ты пока свободен, — прокуренный голос женщины выдавал ее презрение ко мне. Она прям давила меня своим авторитетом. От её взгляда яйца сжимались до невидимых размеров. Я нервно сглотнул накопившуюся в моём рту слюну. Ну и страх тоже.       Женщина палочкой в воздухе нарисовала прямоугольник. И в том месте, где он был нарисован, только масштабом побольше, образовалась железная открытая дверь со вставленным в скважину ржавым, черным ключом. Но я не спешил уходить. Так не хотелось быть в компании этого жирного уёбка. Почему Туббо ничего с ним не сделал? Я же просил. Я посмотрел на отца изучающим взглядом. Мне нужно понять, что сподвигло его придти. По заплывшему лицу, красным глазам и мешкам под ними можно понять, что он под сильным градусом и возможно видит не только меня с этой бабой, но ещё и двух розовых пони. Его взгляд выглядит уж больно непонятным. Даже я, человек, который живет с ним всю жизнь, не могу понять, что случилось. Может, он придумал, как продать меня в сексуальное рабство? Грозился ведь, что свяжется с его братками в этом, кхм, бизнесе. Сука, вот знал же, что его смазку лучше на острый соус не менять. Вот сейчас, видимо, отдуваться придётся.       Женщина кашлянула, привлекая мое внимание. Я кинул на неё неодобрительный взгляд, мол, не отвлекай.       И тут я задумался: стоит ли мне и вправду выходить? Ведь я всё равно буду в своеобразной тюрьме из рутины, дрочащего отца, работы с утра до вечера, глупыми посиделками в баре с сорокалетними мужланами и моими грёзами поменять мир. Когда я это всё вспомнил, то смерть от рук полиции не кажется таким уж и плохим вариантом проживания жизни. Всё равно смелости самому сдохнуть не хватает.       Женщина кашлянула ещё громче. Она сморщила лоб и уже больше походила не на женщину, а на ребёнка сушёной кураги и Медузы Горгоны.       Теперь для меня это вызов. Я буду стоять на одном месте максимально долго, пока её не выбешу. (Читать с детской, комичной злостью) Какой же я, всё же, злой ребёнок.       Женщина не продержалась и минуты. После третьей попытки привлечь моё внимание она раздражённо вздохнула, подняла палочку вверх и даже не произнеся заклинания, вот настолько у неё высокий уровень, заимела полное управление над моим телом. Вот тварь-то, запретным заклинанием пользуется. Её, по логике, за это посадить должны. Ключевое слово — по логике.       Один скованный шаг, второй, третий и я уже не за этой вонючей решёткой. Когда женщина сжалилась и освободила меня от оков заклинания, я на своём опыте понял, каково это — заиметь свободу воли. Я прям чую, как всю жизнь эту галиматью буду внукам рассказывать. Женщина посмотрела на меня как на идиота и сказала, уже обращаясь к моему отцу: — Сейчас нужно подписать документы о неразглашении, и вы на сегодня свободны. Завтра Вам должны прислать сову с письмом о дате проведения суда и о вызове Вашего ребёнка на второй допрос, — У неё эта фраза прям от зубов отскакивала.       Я мысленно проткнул эту женщину копьём и подумал, о том как земля таких мудаков на себе носит.

***

— Куда мы идём?       Я впал в ступор. Неужели уже маразм? — Домой? И давай быстрее.       Отец моргнул левым глазом, потом правым, как лягушка. — Какой дом?       Я смотрел на него и думал, что именно за наркотик он употребил и с чем именно смешал. Я просто вообще хз, что отбивает память.       В эту долгую паузу идеально бы подошли сверчки. Наконец-таки осмыслив сказанное, я выпалил: — Чт… Ты прикалываешься щас?       Ещё одна долгая пауза. А шелест листьев, кстати, идеально заменяет шум сверчков.       Отец смотрел куда-то за меня, в пустоту. Я повернулся и посмотрел туда же, но увидел только гору мусорных пакетов и двух спящих на картонке бомжей. Я точно уверен, что отец не только под градусом. Потом он сощурил глаза и задумчиво промычал. Я прям мог слышать с какой болью крутятся его шестерёнки в мозгу. — Я ж его проиграл… — Сказал он наконец и вдруг начал радоваться, — Я ж его проиграл. То-о-очно. Старею; видишь, даже жизнь свою забывать стал. — Он залился хриплым, искренним смехом. Потом его лицо вдруг поменялось в негативную сторону и он закашлялся, стуча по груди кулаком. Неужели умрет? — Эх, смешно получилось, — просипел он. Блин, не умер.       У меня сейчас в голове такой диссонанс. Человек радуется тому, что проиграл свой собственный дом. В такие моменты плакать надо, а он ржёт! Стоп, погодите… Я, что ли, бездомный? Стоп, нет, это со мной, как сказала гадалка, должно было произойти только в тридцать. Что так рано?! Я ещё не готов идти на помойку к бомжам!       Сначала я не знал что сказать, потом как отреагировать. Тоже хотелось залиться истерическим смехом и притвориться, что всё сон. Но это, блять, не сон. — Ты что?! Ты… Ты проиграл наш дом?!       Он посмотрел на меня вопросительно. Будто эта сволочь не понимает, в какой он жопе. — Да… Но, стоять. Я сегодня ещё кое-что выиграл. Зацени, — вот если он из кармана не достанет философский камень или золотую палочку, то я за себя не ручаюсь.       Он достал розовую помятую коробочку с мятными леденцами… Которые ещё на ресепшене в казино и в отелях есть… Мне хочется плакать… Но убивать больше. — Почему, ты, сукин сын, вытащил меня, а не вернул дом? — Выжал я из себя еле-еле. Этот вопрос мучал меня больше всех. — Да говорю же, — он всплеснул руками, из-за чего из кармана выпала пустая бутылка, а конфетки из коробки упали на дорогу, разлетаясь на маленькие зелёные осколки, — я должен был их отдать какому-то мудаку в автозаке, но я че-е-естно не знаю, что произошло и я пришёл к тебе. И короче, ко мне потом подходит какая-то баба, говорит, что мой сын меня уже заждался, а дальше ты тут. Стоишь; такой весь хорошенький, бодренький.       Это так глупо. Я отказываюсь верить, что причина того, я сейчас не гнию в сизо — это просто хуёвая концентрация моего отца. — Блять, — я тихо посмеялся, — я отказываюсь верить в эту хуйню. Я отказываюсь верить в то, что сейчас мне придётся ночевать на картонке, как эти бомжам.       Отец недоумевающим, абсолютно тупым взглядом посмотрел на меня, потом на бомжей. Он настолько дерево?! — Почему? — Спросил он.       Почему?! Блять, почему?! — Ты, уебок, хоть понимаешь, что ты, сука, сделал?.. — Спросил я уже в отчаянии, даже не повышая голос.       Он продолжал смотреть на меня тупыми глазами.       Слёзы стали подступать к моим глазам, но я их смахнул, даже не заметив. Я стал приближаться к нему, сокращая расстояние до пары сантиметров. Я хотел посмотреть ему в глаза. Я повторюсь: я отказываюсь верить в то, что он не понимает, в какой мы жопе. И тут, из-за его деревянного взгляда, из глаз, заволочённых пеленой алкоголя и чего-то ещё, я разглядел, что этот пятидесятилетний мудак младше меня, как бы странно это не звучало, на лет пять; что он мыслит в жизни меньше чем я; и что вся это напыщенная взрослость, за которой он скрывался все эти годы — всего лишь щит подростка тринадцати лет. Меня бесит. Сильно бесит, что этот уёбок просто безответственное создание, которому, видите ли, страшно! Кому, блять, не страшно, сейчас! — Ты, блядский уёбок… — Промямлил я, чуть ли не рыдая.       Я перестал смотреть на него и отвел взгляд на дорогу. Мне было стыдно перед самим собой. Бомжи в паре метрах от нас проснулись и стали шушукаться, а небо, для придания нужной, блин, атмосферы, заволокло тучами и подул холодный промозглый ветер. А я, черт подери, в одной футболочке. — Ты кого, сученыш, уёбком назвал, а? Ты на кого голос повышаешь? На того, кто дал тебе проход в эту жизнь?! — Вдруг услышал я. Я снова посмотрел на отца, который уже занёс руку для удара.       Зрачки сузились, мозг в экстренном порядке показывал табличку SOS. Удар в челюсть. Больно до пизды. До чего ж докатились: сын с отцом на публике из двух бродяг устраивают рукопашную, где первый явно не в выигрыше.       В глазах потемнело, ориентация в пространстве пропала без следа, в ушах поднялся гул, который смешался с писком и превратился во что-то непонятное.       Я еле удержался на ногах. Если я сейчас попытаюсь сделать шаг — развалюсь на этой дороге, как ничейная плюшевая игрушка. Я молчал. Страшно открыть рот; вдруг я его открою и оттуда водопадом кровь с зубами. — Повтори, сученыш, как ты меня назвал! — Фантазии на новое оскорбление, видимо, не хватило.       После этих слов последовал ещё один удар. Снова по лицу, но уже в нос. Я перестал понимать ситуацию вообще. Я забыл, как дышать, как моргать и что это за жижа течет из моего носа? На вкус как монеты.       Ответа на его вопрос я, соответственно, не дал.       Мои ноги подкосились и задница встретилась с землёй быстрее, чем я мог опомниться. Мои ладони протерлись об асфальт. Я поднял, с абсолютно жалким видом, голову. Весь мир обрёл более яркие, кислотные краски. Вокруг меня кружились звездочки. Надо мной возвышался отец. Он смотрел на меня, как на ошибку природы. Я смотрел на него как побитый чертик. Он в любой момент был готов ударить меня снова и я не смог бы увернуться. От таких мыслей я почему-то заулыбался. Всё, что сейчас происходило — будто в мультике.       Я огляделся по сторонам. Бомжи откуда-то достали попкорн и тёплый плед; в окно старой пятиэтажки, на третьем этаже, высунулась бабушка в типичном красном платке. Она с радостным видом хотела проветрить комнату и вернуться смотреть «Сердца за любовь», но мы испортили ей вечер. Она, увидев меня и моего отца, завизжала своим писклявым старческим голосом: — Что вы творите! Я сейчас милицию вызову!       Я проникся такими чувствами к этой бабушке. Она в тот же момент стала мне и сестрой, и матерью, и родной бабулей из деревни с пирожками и маринованными огурцами.       Отец отвернулся от меня и посмотрел на бабушку, которая уже не выглядывала из окна, а что-то судорожно искала. Он отошёл от меня на два шага. Он так поразительно похож на стереотипных русских пьяных гопников и дядей Валер в их классическом представлении.       Я продолжил сидеть на месте. Понимание было каким-то не таким. Мой мозг не устанавливал четкие действия, которым я должен был повиноваться; он решал делать что-то абстрактное, без четких указаний. «Беги», — говорил мозг, но куда бежать, да и как бежать?       Я не мог встать, ведь если встану, то даже трех шагов не сделаю.       Визжание бабушки и выкрики моего отца заглушал гул в ушах. Я всё слышал через толстую стену, но громкий грохот я мимо не пропустил. — Манда старая! Я блять тебе сейчас въебу! Внутренности наружу достану! — Глухо прозвучало ругательство.       Я открыл глаза. Всё до сих пор было в слишком ярких, кислотных красках, а разноцветных мигающих звёздочек стало больше. Я пригляделся. Рядом с отцом был пепел и обожжённый асфальт от неудавшегося заклинания, которое, к сожалению, не попала в цель. Бабушка буквально на несколько сантиметров промахнулась. Отец стал искать что-то в карманах, агрессивно оттягивая и роясь так, будто там десять золотых. Он достал, маленькую тонкую, замотанную скотчем, палочку. Откуда она? У него же как два года назад лицензию на колдовство отняли и эту же палочку. Он начал метить в бабушку. Даже один глаз закрыл. Если я сейчас ничего не сделаю, то в следующий раз бабушка увидит внуков только через картину или надгробный рисунок. Я в панике мотал головой из стороны в сторону, пытаясь найти что-нибудь, чем можно долбануть эту сволочь по голове, чтобы он больше не вставал. И какая удача! Сегодня прям мой день! В двух метрах от меня лежала старая, заржавевшая ещё со времён скинхедов, арматура. Я оперся на правую руку и пытался дотянуться до неё. Дотронулся краем пальцев, буквально на пару сантиметров приблизил ко мне и… Ура, она у меня.       Вот сейчас я вправду не знал, что произошло.       То ли прилив адреналина настолько затуманил мою голову, что я перестал давать себе отчет, то ли мозг уже просто отказывался сегодня работать и передал управление эмоциям.       Я встал на ноги. Всё вокруг плыло, растягивалось и сужалось. Я тихо приблизился сзади. Сердце стучало, как невменяемое, мышление просто отключилось, не желая иметь с этим дело. Замахнулся. Руки ватные. Весь мир сфокусировался на мне, арматуре и отце. Ударил. Я ебанул так сильно, что услышал хруст хрупкой черепушки.       Из его рук выпала палочка, на которую он наступил и разломал. Он оцепенел. Я не знал чего ждать, к чему готовиться. На всякий случай я был готов бежать либо ударить ещё раз. Уровень адреналина достиг предела. Пот потек по моему лицу, внизу засосало под ложечкой.       Я с отчаянным видом посмотрел на бабушку. Я будто ждал от неё одобрение или наставление что делать дальше. Но она закрыла рот руками, потом вскрикнула в панике и в страхе захлопнула окно, набирая скорее всего номер полиции по городскому телефону. А мне почему-то казалось, что она меня поймёт и утешит.       Отец обернулся. Его лицо было ещё более свирепым, чем прежде. Было даже чувство, что он захвачен бесами. Я испугался. Вдруг он сейчас набросится? Я быстро, с закрытыми глазами, снова ударил его арматурой.       Послышался стон. Я открыл глаза. Отец держался за шею, на которой остался синевато-красный след и небольшие крапинки крови. Он был абсолютно не готов к драке. Прямо сейчас я бы с лёгкостью мог его прикончить. Я бы с легкостью смог отомстить.       Удар в бок, стон и ругань. На моих руках появилась чужая кровь. Я засмеялся. Он что-то громко орал. Снова удар. Много ударов; много стонов, много мольбы, много слёз. Его тело всё меньше походило на тело человека. Оно приобретало синий оттенок и разбухало от гематом быстрее, чем Ранбо выпивает бутылку пива. А Ранбо, для сравнения, победил в соревновании «Литр за секунду».       Я не колебался. Мне казалось, что я поступал правильнее некуда. Что пора уже наказать этого ублюдка за кучи обрюхаченных женщин, за все шрамы, оставленные у меня на теле, за испорченное детство, за маму, за дом.       Он начал плакать. Плакать и скулить. Плакать, скулить и ныть. Кровь, слезы, сопли, пот — всё смешалось на его лице. Он кричал о помощи, хотел спасти себе жизнь любым способом; даже предложил мне его «услуги». Мне стало так противно от этого.       Сука, как я его ненавижу.       Он уже лежал. Но это меня не остановило. Я хотел увидеть его мёртвым. Отец пытался своими неуправляемыми руками выхватить у меня арматуру, а так же пытался закрыть ими лицо, но это мало чем помогало.       Он перестал кричать. Он перестал стонать. Он затих…       В лёгких не хватало воздуха. Появилась одышка. Я опустил арматуру. Она дзинькнула от соприкосновения с асфальтом. В голове был белый шум. Я отказывался понимать происходящее. Потом, ко мне предательски подступил страх, который все эти минуты отсутствовал, оставив меня наедине с гневом. Страх схватил меня за горло, как садист из PWP фанфиков больных девочек. С ним на пару подошло понимание происходящего. Я избил своего собственного отца до полусмерти. Или до смерти. Еще не знаю.       Самое жуткое в этом всем, что какая-то часть меня радовалась, что его больше нет. Но я не хотел становиться жестоким животным, как те полицейские. Я не хотел становиться тем, кем был мой отец.       Сердце замерло. В горле появился ком, который можно было сравнить с кактусом, съеденным в одну знаменательную ночь. Его тело не шевелится. Даже легкого, еле заметного поднятие груди не было. Неужели я… Сука.       Слёзы. Блядские слёзы. Что вы тут делаете?! Я ведь… Я ведь ненавидел его. Почему я сейчас плачу?! Почему я хочу отмотать время назад?! Что, сука, я сделал не так, что меня стала в эту же минуту грызть совесть?! Я же так давно мечтал это сделать! Почему именно сейчас это кажется аморальным, когда я уже ничего не могу изменить! Почему мне его жаль?!       Начал накрапывать дождь. Вдалеке еле слышна сирена. Бомжи тихо шептались. Мой мир извернулся на сто восемьдесят градусов, оголяя всё плохое, что он имеет.       Я закрыл лицо руками, которые после залезли ко мне в волосы, неприятно их оттягивая. Теперь, у меня на лице было месиво из соплей, слез и крови. Я опустился на корточки. Мне хотелось спрятаться и никогда больше не выходить в этот мир. Мне хотелось, чтобы прямо сейчас меня вырезали из этой жизни.       А может он все же дышит?