На полях не растут васильки

Меж тем прошло несколько месяцев. В Берлине наступила осень, хотя, по большому счету все осталось прежним, — те же секретари, те же депутаты. Лишь работы прибавилось. Но это осенью случается регулярно. ГИ продолжал свою политику, продолжал изучать итальянский, читать иностранные газеты. В этих газетах были все события, начиная с принятия закона о животных в Британии, заканчивая падением какого-либо государства. Не было только одного, — происшествия в венском дворце. И немец о нем не знал. Как и кто-либо другой. За эти несколько месяцев ГИ послал в Австрию не одно письмо, но не получил на них ответа. Впрочем, немца это не сильно заботило. Почему брат не отвечает? Может, наведаться к нему? Такие вопросы редко забредали к нему в голову. А о них стоило бы задуматься. Событие, о котором далее пойдет речь, случилось в один из хмурых дней. По кривой берлинской брусчатке цокающим ритмичным карьером скакал обворожительный черный рысак. Его грива развевалась словно флаг, а взъерошенный угольный хвост подлетал от ветра и скорости. Тот человек, который сидел на породистой лошади, вероятно, даже не подозревал, как неотразимо смотрелся верхом на очаровательном скакуне. Он, прильнув к толстой лошадиной шее и туго завязав плащевой капюшон, устремленно смотрел вперед. Его рука прижималась груди, будто под мокрым плащом было нечто ценное и важное, что он имел поручение доставить. Неизвестный всадник порядочно напугал безмятежных жителей своим порывом и встряхнул их тихую жизнь, но все же добрался до места назначения. Стремглав спрыгнув с лошади, он ворвался сначала в первые ворота, ведущие к лестнице, затем, чудом преодолев охрану, пробежался через вторые и внесся в большую залу с греческой лепниной на потолке. Там он приостановился, опустил голову и протянул руку с бумагой, сложенной вчетверо.  — Письмо от Австро-Венгерской империи! — провозгласил он так, словно объявлял войну. Следует заметить, что нежданный гость попал прямо на личную аудиенцию императора с канцлером и прервал ее. Но император ничего не сказал об этом, наоборот он поднялся, сошел с простого трона к послу и спокойно принял бумагу из его рук. В противовес сказанному послом, это не было ни письмом, ни открыткой. ГИ развернул картонную бумажку и прочел по сбившемуся почерку: «Пожалуйста, приезжай Австро-Венгрия». Немец строго взглянул на посла, стоявшего с опущенной головой, и по его лицу скользнула незаметная улыбка, а глаза ехидно сверкнули.  — Приготовьте мне карету. Я еду в Вену! — приказал он, в то время как на него вылупились округлые глаза канцлера. — С Вами мы продолжим после. *** В Хофбурге, как и в Берлине, лил дождь. Но он был совсем другим. В отличие от берлинского ровного строгого ливня, на венскую брусчатку приземлялись капли косой мороси, а северный ветер рябил холодные лужи. На широкой кровати с бархатным балдахином, свернувшись в клубок, лежал Австро-Венгрия. Он лежал без одеяла, хотя дворец отапливался одними свечами, и вся комната была унылой. Его покрасневшие глаза были приоткрыты. Почти недвижимо они смотрели на то, что Австро-Венгрия нежно держал и поглаживал в своей ладони, — крохотный медальон на серебряной цепочке. У медальона была открывающаяся дверца, а за ней прятался чей-то портрет, на который австриец направлял свой тихий, полный любви взгляд. Император не выходил из своей комнаты вот уже почти неделю. Иногда к нему стучались слуги, и тогда Австро-Венгрия кричал, чтобы все оставили его. Иногда он словно в забытье плыл к окну и смотрел на жизнь за пределами его мрачной берлоги. Потом все равно возвращался в постель, отворачивался к стене и доставал медальон. Сейчас же был день. Австро-Венгрия любовался портретом и казалось ничто не могло нарушить его полутюремной идилии. Как вдруг кто-то осторожно постучался. — Вы что? Немецкого языка не понимаете? Я приказал оставить меня! — отчаянно вскричал австриец, подумав, что пришли неразумные слуги. Он рухнул обратно к стене и обхватил руками голову. Между тем, не взирая на слова правителя, дверь начала неслышно открываться. Из темноты коридора выглянули черные кудри, и до австрийского императора донесся вкрадчивый голос:  — Прости, но думаю, что к императорам это не относится. Австро-Венгрия повернулся. Он узнал голос своего брата. — Германия? Ты приехал?  — Ты же писал… — удивился немец и развернул бумажку. — Ах да, моя записка. Но я думал, что ты… Впрочем ладно — австриец склонил голову, — проходи пожалуйста, — он сел на кровати, предоставляя место ГИ, и тот воспользовался приглашением. Приземлившись на покрывало, немец тут же заметил оголенные ноги Австро-Венгрии. Их невозможно было оставить незамеченными, поскольку картину они представляли поистине впечатляющую! Две тонкие ножки были в уродливых швах, кровавых тряпках и всевозможных гематомах. На пальцах стоп почти не было ногтей, вместо них выпячивались розоватые куски мяса. Но самое жалкое зрелище представляли руки. С этих белых чистых ручек еще не смылась кровь, и ладони с пальцами почти не сгибались. Видимо, любое их движение причиняло боль. ГИ неприкрыто рассматривал изуродованные ступни, колени, ладони. Австро-Венгрия робко пытался скрыться от этого жадного взгляда, впивающегося в его тело. Он убирал ноги под кровать, ладони прятал между колен, а лицо отворачивал.  — Ужасно, да? — наконец, нарушив тишину, произнес АВ. — Что случилось? — брезгливо бросил немец, но АВ лишь склонил голову. Вздохнув, ГИ опустился на пол перед коленями брата, бережно положил на них руки и ласково повторил:  — Что случилось? Но Австро-Венгрия не поднял головы.  — Германия, представляешь, меня пытались убить, — так просто сказал он.  — Что? Кто? — сдвинув брови, спросил ГИ.  — Не знаю. Мне принесли дело. И знаешь, у них, кажется, даже получилось найти виновных. Но я не открывал его. — Где оно лежит? АВ указал куда-то за резную ширму. Пока Германия читал дело, австриец продолжал говорить:  — Я хотел всего лишь посмотреть спектакль, а они хотели меня убить. Но я не понимаю. За что же? Я ничего плохого им не делал. Германия облокотился на стол высокого деревянного секретера и, взявшись за щелковый воротник рубашки, изучал дело. Время от времени, из его уст вылетали слова, обрывки фраз, и это составляло неясную, иногда смешную речь: -…19 июля…демон выстрелил…когда некая гражданка… полетела вниз…задела императора…погибли 18 девушек…и пес полицейской охраны Ганг…объявил траур по погибшим…император находится в своих покоях…и признан виновным вместе с чешкой Доротеей Копейтко…раненым в ногу во время Франко-Прусской. — Зря ты не прочел, — резко обратился Германия к кузену. — Здесь написано, что главным мотивом преступления признается политический. Кстати, главные организаторы, эта Доротея и хромой офицер, оба чехи… Я думаю, да нет, я уверен, что это именно политический мотив, в первую очередь связанный с чешским народом. — Ты сказал с чешским народом? Но этого не может быть! Мое правительство делает все в интересах народа, и особенно чехов. С чего им быть недовольными? Германия отложил дело и вновь опустился к коленям кузена:  — Братец, скажи мне такую вещь, какие указы ты издал за последние полгода? АВ опять стал воротить голову.  — Что ты! Я всем этим не занимаюсь. Правительство лучше меня разбирается в этом, — скромно произнес он. — Хорошо. Тогда, какие законы издало Правительство? — Кажется, о снижении налогов в Боснии и Герцеговине и об избирательном праве, дарованном украинцам. Германия сделал вид, что нахмурился:  — Кто говорит тебе эту чушь?  — Я узнаю все со слов премьер-министра. — Австро-Венгрия, знай, он лжет тебе. После слов, сказанных немцем, АВ побледнел еще сильнее. Ему казалось, что еще чуть-чуть, и он упадет в обморок, но этого не случилось. И Германия начал действовать решительно:  — Послушай, Австри, — больной император повернул голову и встретил красивые васильковые глаза. В них снова засверкала та ехидная недобрая искорка. — Тебя обманывали все эти годы. Они говорили тебе о принятых законах? Это была ложь. Они рассказывали о гражданских правах в Австрии? Это вздор! Они пели об успешной национальной политике? Да это больше похоже на анекдот! Конечно, им изначально выгодно было не допускать тебя до власти. Это называется политическое манипулирование. Не обижайся, это сказано не в обиду. Я правда думаю, что, если ты начнешь править самостоятельно, это будет во много раз лучше, чем правление всех этих взяточников. Согласись ведь? Сколько можно ждать? Австро-Венгрия слушал льющуюся речь немца словно под каким-то гипнозом. Он смотрел в глаза Германии и почти ничего не разбирал из того, что пытается донести до него кузен.  — Ты согласен со мной? — повторил ГИ. Австро-Венгрия отчаянно закачал головой:  — Да. Да, да. Конечно, я согласен с тобой. — А раз так, если хочешь, я могу помочь тебе с государственными делами. По себе знаю, как непросто входить во власть. Только мне надо будет остановиться у тебя недельки на две, если ты не против, конечно. — Я не против! — быстро выпалил австриец и умолк. Было лишь слышно, как стучит его сердце.  — Отлично! Ах, да. Если я у тебя останусь на некоторое время, Германия будет достаточно уязвима. Могу я надеяться на твою помощь, в случае чего?  — Разумеется! Но что надо сделать? ГИ осмотрелся по сторонам и заприметил на письменном столе смятый листочек и перо. Он взял их в руки, начал писать, и по телу австрийца побежала приятная будоражащая дрожь: Союзный договор Австро-Венгрии и Германии, подписанный и ратифицированный 7 октября в Вене, направленный на взаимное укрепление государств и взаимную военную помощь на случай войны: От Имперского Германского Правительства: Император Германской империи От Императорского и Королевского объединенного Австро-Венгерского Правительства: император Австро-Венгерской дуалистической империи Германия старался держать себя уверенно и не показывать своей истинной радости. А эмоции в нем бурлили. Союзный договор! Как же повезло с этим наивным австрийцем! ГИ был доволен собой. Однако, предстояло еще удержать этот бесценный союз, не потерять доверие Австро-Венгрии и настроить его против Правительства. Сколько предстояло дел впереди! Ну ничего, он справиться. — Подпишешь? — спросил ГИ у Австро-Венгрии, и тот кивнул. — Прекрасно. Текст я составлю чуть позже. Ты его обязательно прочтешь. А сейчас я слишком голоден, чтобы писать документы. Эй, кто-нибудь, принесите Его императорскому величию выпить и закусить! Почему никого нет? — Все отказываются работать! Я ведь уже месяц здесь никого не держу.  — Бездельники! Не переживай, я сейчас им устрою. Германия молнией выскочил из комнаты, и Австро-Венгрия снова остался наедине с собой. Он достал из кармана медальон, но, прежде чем его открыть, австриец услышал дребезг посуды, грохот металла и неистовый крик Германии, доносившийся откуда-то с кухни:  — А я не знаю, где хочешь бери! ИМПЕРАТОР ДОЛЖЕН БЫТЬ СЫТЫМ! Это до того рассмешило Австро-Венгрию, что он бросил все и понесся к кухне, чтобы хоть как-то разрулить ситуацию и полюбоваться адской грызней, творившейся внизу. Он выбежал так быстро, что не заметил, как, упав на мраморный пол, раскололся медальон. Теперь стал виден тот таинственный портрет, на который император так нежно смотрел. Черные кудри, лазурные глаза, суровый взгляд. Этот портрет больше не нужен. Ведь, зачем смотреть на портрет, если можно смотреть вживую?