Смотри на меня

Смотри на меня Пусть это всё, что может быть между нами © Татьяна Зыкина Уильяму шестнадцать, Гарри четырнадцать. 1997 год Уильям сидит прямо, не касаясь спиной стула, и аккуратно нарезает отбивную на белоснежной тарелке. Его взгляд задумчив, а в уголках губ притаилась улыбка — он снова замечтался о чем-то. В его руках мелькает столовые вилка и нож, отбрасывая блики солнечного света. Никакого напряжения в позе — а кажется, что движения рассчитаны вплоть до угла наклона локтя к поверхности стола. Идеальный, чтоб его. Гордость семьи. Гарри фыркает и отворачивается, уставившись в огромное окно королевской столовой. За окном теплый осенний день, солнце ощутимо припекает, небо пронзительно-чистое и голубое, словно назло Гарри, настроение которого отнюдь не такое светлое. Они обедают в большой столовой, Гарри сидит прямо напротив брата. И ему просто некуда деть взгляд. Он ерзает на стуле, ему не терпится закончить трапезу, лишь бы не смотреть как чинно и аккуратно поглощают пищу отец и Уильям — так, словно ничего и не случилось. Ладно, папа, но Уилл — словно возомнил себя взрослым, ему ведь только пятнадцать, а ведет он себя, как сноб! В конце концов пресные лица надоедают ему и он со звоном бросает приборы на стол. Тишина, прежде нарушаемая лишь стуком вилок и ножей, дрогнула. — Мы так и будем делать вид, что ничего не случилось? — Гарри, будь так любезен, сиди спокойно, — говорит брат, глядя на пылинки, кружащиеся в солнечном луче и отправляет в рот кусочек мяса. Младшего он не удостаивает и взглядом. Любезен? Похоже, брат даже разучился говорить по-человечески. — А то что? — с вызовом отзывается Гарри, и откидывается на спинку стула, раскачиваясь. — Ты меня отшлепаешь?! — Гарри! — Уилл бросает на него сердитый взгляд, будто он сказал что-то нецензурное. — Прекрати вести себя как… — А ты прекрати меня воспитывать! — младшего словно прорывает, он взвивается, словно пружина, вставая со стула, и опрокидывая его. — Делаешь вид, будто тебе все равно, что мамы больше нет! Да может и не делаешь вид….Бесчувственный идиот! Гарри задыхается — от осознания, что все-таки высказался — и теперь внимательно смотрит на невозмутимо спокойного брата, опустившего глаза. Сейчас хотелось его ударить. Мальчишка дышит часто, до боли сжав в кулаке край белоснежной скатерти. — Генри Чарльз Альберт Дэвид Маунтбеттен-Виндзор, — голос отца раздается приглушенно, словно из-под толщи воды, и Гарри морщится — он терпеть не мог, когда отец называл его полным именем и обычно это не предвещало ничего хорошего. Он с вызовом смотрит на отца. — Будь добр, выйди из-за стола и покинь столовую, — и Н.И.Ч.Е.Г.О. Точно таким же тоном Чарльз мог попросить сына передать соль. — С удовольствием, — мальчишка выплевывает горькие слова, пинает напоследок стул так, что даже нога саднит, и выбегает из столовой — в сад, в коридор куда угодно, лишь бы не видеть перепугано-заинтересованные лица слуг с вытянутыми от удивления лица, чтобы не слышать безучастного голоса отца. В эту секунду он так остро понимает в свои четырнадцать, что нет ничего хуже равнодушия. Дверь за ним захлопывается, трапеза продолжается, вот только Уильяму не лезет в горло кусок — аппетит пропал. — Отец, я, наверное, тоже…пойду….его нужно догнать… — говорит Уильям робко. — До конца обеда еще пятнадцать минут. Уильям пьет сок апельсиновый сок из высокого стакана. В ушах до сих пор звучит обвиняющий голос брата, перед глазами — ссутулившаяся спина в безупречно отглаженном пиджаке, а в душе — очень горько от понимания что младший прав и тысячу раз не прав одновременно. *** Гарри лежит, закинув руки за голову и вглядывается в чистое небо. Конечно, он уже давно не верит, что где-то там на облаке сидит мать и наблюдает за ним, но все же от одного взгляда в бесконечность ему становилось легче. Уже месяц как матери не стало. Больше всего Гарри боится, что забудет какую-то деталь — одну из напутственных фраз, которые она щедро давала своим сыновьям, ее улыбку, запах волос, то, в чем она была одета в день смерти… Он воскрешает все это в памяти снова и снова, ему кажется, что это — самое мелкое, что он может сделать для нее. Помнить. Отец и брат не делают даже этого. Вся страна, да что там, весь мир скорбит о принцессе Диане, а его семья ведет себя спокойно и невозмутимо. Отец — ясное дело, развод и все прочее, Гарри понимал, что ожидать от него каких-то сверхэмоций глупо. Но Уилл… Уилл — мальчик-идеал, мальчик-мечта, мама все время таскала его по мероприятиям и на официальные встречи, гордилась. А гордишься ли ты теперь, мам, зная, что Уилл не проронил из-за тебя ни слезинки — не считая насквозь лживой скорби на похоронах? — Гарри! Гарри!!! — кричит Уильям где-то неподалеку, и младший перекатывается в тень от дерева, чтобы не быть обнаруженным. Брата видеть не охота, тошно от его нотаций. Он ведь сначала пытался с ним поговорить — просто чувствовал потребность вылить все это кому-то. Хотя не кому-то — на эту роль не подошел бы отец или кто-то из школьных друзей. Да и были ли у него друзья? Как там пишут в газетах? «Принц Уэльский ничем не отличается от других…общителен…бла-бла-бла». Может Уилл и не отличается, а вот Гарри всегда остро ощущает свое одиночество, где бы то ни было — в школе, в замке, среди слуг, просто на улице, даже в своей комнате. Груз королевской короны всегда довлеет над ним, хотя он по сути и не является принцем. Но дело не в титулах. По сути, и говорить об этом было не с кем. А говорить хотелось. И когда Гарри пришел к Уиллу в комнату еще до похорон и сел на кровать с пологом, брат впервые отвел глаза. И сказал: — Будь мужчиной, Гарри. Мы не имеем права на все это. Мы должны быть сильными. Иди спать. Только младший принц Уэльский знает, насколько был смешон тогда Уильям в свои шестнадцать, произносящий такие речи. Именно тогда он разучился нормально говорить, искренне улыбаться, смотреть в глаза и замечать Гарри. Уильям просто замкнулся, закрылся в своей скорлупе, а сегодня Гарри ясно понял, что ему надоело туда стучаться. Им просто это нравится. Уильям подходит неслышно и присаживается рядом, облокотившись спиной о ствол дуба. Совсем не так, как во время обеда. — Ты ведешь себя, как ребенок, — бормочет Уилл, прикрыв веки. — А мне плевать. Может, так и есть. Я не буду играть как вы. — Плевать ты будешь в другом месте, — сердито говорит старший, не открывая глаз, будто солнечный свет раздражал его, — Ты член королевской семьи. Ты должен понимать… — Ты старший — ты и понимай, если тебе нравится. А я не хочу. Не собираюсь понимать и принимать, и делать вид, что совсем ничего не изменилось. Я же никогда не был гордостью семьи, пай-мальчиком с безупречной репутацией. У меня имидж такой, братишка — не понимать. — Ты думаешь, мне не плохо?.. — Уже нет. Ты же пережил, ты же сильный, ты же живешь дальше! Было бы тебе плохо, ты бы не молчал! Ты бы рассказал мне, не выставил бы тогда из спальни!.. — Гарри замолкает и набирает побольше воздуха, собираясь продолжить тираду. — Но нет — тебе нравится играть роль сильного сыночка, который «мужественно принимает удары судьбы и готов взойти на престол, чтобы взять в руки судьбы славного народа Англии»… Тебе самому от себя не противно? — Тебе легко говорить! На тебя никогда не ложилась такая ответственность! Когда каждый твой шаг должен быть обдуманным, когда вся твоя жизнь положена на то, чтобы не поставить пятно на репутации!!! Ты никогда не понимал, что такое чувство долга! — голос старшего брата вздрагивает. — Конечно. Я же не золотой мальчик Уильям. Да прекрати, Уилл, — Гарри садится напротив брата у его коленей и заглядывает прямо в лицо, пытаясь поймать взгляд. — Признайся, что тебе просто нравится слава и всеобщее признание. — Идиот. Уильям рывком отпихивает от себя брата, так, что он отлетает на пару метров — тренировки давали о себе знать. Плечо засаднило, Гарри смотрит на него удивленно, давно брат не показывал себя настолько живым. Именно этого и добивался младший — хоть каких-то чувств, а не механики. Уилл поднимается и отряхивает брюки с безупречными стрелками от пыли травы, направляясь обратно к замку. Сделав пару шагов, он чуть поворачивает голову — лишь бы не встретится взглядами — и произносит. — Знаешь, у меня такое ощущение… после… — он сглатывает, и кадык дергается, — после смерти мамы…будто я потерялся, а меня уже никто не ищет. — Это ты к чему? — Гарри прижимает ладонь к плечу, пытаясь умерить боль. — Ты же хотел, чтобы я говорил. Я и говорю. Только тебе такое говорю. А ты не понимаешь. Уильям не то пожимает плечами, не то ежится, и шагает к замку. Лучи солнца играют с его светлыми волосами, превращая их в золото. Гарри зажмуривается, настолько тошно от себя стало. Вывихнутое плечо ныло. Пели птицы. Было стыдно. У Уилла очень красивые волосы.