Семья и прочие незнакомые слова

      Каваки бежит.       Вся его жизнь — это сплошная попытка убежать. Убежать от боли, убежать от страха, убежать от наказания. Он уже давно не глупый ребёнок и знает, чего от него хотят. Знает, зачем его держат взаперти, зачем дрессируют и натаскивают, как дикое животное. Кара мечтают вымуштровать его в идеальное оружие, высечь в нём раскалённым металлом покорность и послушание, и в какой-то момент, в последнем, агонизирующем рывке, что-то поднимается из изуродованного нутра, и он бежит прочь. Он мечется диким зверем, не зная, куда податься, как защитить себя от истязаний. Каваки давно оставил глупые надежды и знает, что его ждёт, если он вернётся. И поэтому он бежит.       Его ловят. Как же наивно было надеяться, что только Кара хочет им воспользоваться.       Лёжа на полу в стерильной камере без окон, с намертво запаянными в железо руками, он с яростью, граничащей с первобытным безумством, бьётся в стены. Какие-то люди — никчёмные дети, которые его сюда притащили — внезапно появляются в его клетке, и он видит в этом шанс.       Он насильно успокаивает в себе дрожь, пока его ведут по коридорам лаборатории. Люди в белых халатах, держащие в руках то, что до помутнения напоминает ему его прошлое пристанище; неизвестная аппаратура мельком цепляет глаз, и он не в состоянии сдержать судорожного вздоха, когда пытается представить, что здесь делают с людьми. Что здесь сделают с ним.       Бежать, бежать прочь, как можно дальше от людей. Он чувствует лютую ярость к детям, которые тащат его в уборную: они знают это место, знают, какая мерзость тут творится, и всё равно крепко держат со всех сторон, пресекая пути к отступлению. Но Каваки умнее горстки мелюзги. Они ещё не познали той жизни, которую прожил он. И поэтому, когда стекляшка под ногами трескается и ослепляет всех окружающих, он ускользает через подмеченную ранее вентиляцию, благодаря случай за то, что его повели именно в эту кабинку; заведи они его в любую другую, драгоценного времени могло не хватить.       Каваки привык к боли. Он прошёл через ад и обратно, и эта школа научила его терпеть. Но когда на его руках смыкаются зубы неизвестной твари, он не может сдержать крика боли и ярости. Выход близок, он почти у цели, ну почему, почему хоть раз жизнь не может проявить к нему благосклонность? Девчонка отцепляет от него тварь, и он стряхивает остатки теперь бесполезных наручников, в ту же кучу отпинывая железку, названную нинджетом.       Свобода приветствует его порывом ветра и ослепляющим солнечным светом: он привык к постоянной тьме, и смотреть вперёд невероятно тяжело. Желудок словно прирос к хребту от голода, но сейчас еда — это роскошь, какую он не может себе позволить. Нужно бежать. Но, оказавшись в городе, он не может больше терпеть: удачно подвернувшаяся булка почти оказывается у него во рту, и чихать он хотел на то, где она до этого лежала. Рот наполняется слюной, живот болезненно скручивает: он и не помнит, когда во рту в последний раз было что-то, кроме придорожной пыли.       Он не знает, что во имя всего сущего заставляет разжать пальцы и швырнуть вмиг осточертевший хлеб беспризорной псине. Каваки с трудом убеждает себя, что всё равно не стал бы его есть, и вновь срывается на бег. Скорченная морда Джигена в голове не даёт ему остановиться ни на секунду, и даже голод, казалось, валивший с ног, отходит на второй план. Рука заживает ужасно медленно и болит так, что выть охота, и пробежка ничуть не улучшает положения.       Он сам едва не опускается до счастливого скулежа, когда глупое животное притаскивает ему еду, и яростно бросается на его защиту, но трусливый продавец сбегает, поджав хвост, и он остаётся в компании девчонки. Её лепетание вызывает в нём лишь желание прихлопнуть, как назойливую муху, и прервать это пустословие, а затем он видит в её руке шприц. Глаза наливаются кровью от череды болезненных воспоминаний, и он в бешенстве вцепляется ей в горло. Здесь никому нет веры.       Он вновь бежит, а за ним словно гонится половина деревни, и он не может от них отвязаться. Он окружён. Окружён, окружён, — стучит в тяжелеющей голове, слаб и беспомощен, как младенец, и не видит выхода из положения. Полицейские без доли сожаления наводят на него нинджеты, и всё озаряется вспышкой ослепляющего пламени. Он почти улыбается, поглощая огонь печатью, и направляет на них, ощущая злорадство и какое-то извращённое удовлетворение: они больше не смогут ему навредить-       Изумленный, даже не до конца осознанный детский взгляд выбивает почву из-под трясущихся ног; в последний момент он поднимает руку, меняя траекторию выброса, и ребёнок остаётся целым. Кто-то бросается прямо в эпицентр луча, и Каваки мутнеющим взором наблюдает, как к нему приближается оранжевое свечение. Это человек. И не просто человек. — Главная шишка подоспела, да? — цедит он, а в голове всё кругом идёт; его тошнит и колотит так, что земля рядом трясётся, и он в отчаянии заносит кулак, но сил в нём не осталось. — Я решил, что сам за тобой посмотрю, — слышит он, и прежде, чем сознание окончательно покидает его, он видит перед собой чёткий образ улыбающегося Джигена. В бреду он вспоминает то, что, казалось, давно позабыл: свои стёртые детские ладони, запах алкоголя, холодный погреб, в котором запирал его отец. Руки помнят холод бутылки, которую он день за днём носил домой; она всегда была влажной, и его вечно грязные пальцы оставляли на стекле следы. К счастью, за это отец его не наказывал.       Словно со стороны он видит первую встречу с Джигеном и точно вживую слышит его голос. — Тебе больше нечего бояться.       Он вцепляется в одеяла под рукой, глядя в пронзительно-голубые глаза человека, чей голос совершенно не похож на голос Джигена. Каваки в секунду оказывается на подоконнике и застывает, скованный неизвестной силой, а человек, тем временем, улыбается. Узумаки Наруто. Это имя его следующего тюремщика. Он осознаёт, что будет нелегко, когда Хокаге играючи пресекает все его попытки исчезнуть с глаз.       К его удивлению, временной тюрьмой ему назначают не какой-нибудь сырой подвал, а дом, и притом — уже обжитый. Свою первую ночь Каваки проводит с урчащим животом и в тяжёлых размышлениях. Он беспокойно ворочается, не зная, как устроиться, и сна нет ни в одном глазу. Зато в ушах до сих пор стоят обвинения крикливого придурка, а ещё — взгляд его сестры. Не осуждающий, не озлобленный и не обиженный, а скорее — печальный. Есть в нём и что-то ещё, чего он не может определить.       Он угрюмо глядит в свою тарелку, пока остальные спокойно едят то же, что наложено ему. Сил в нём от голода совсем не осталось, но Каваки знает, чем чревата беспечность: чего им стоит избавиться от него, а вместе с ним и от всех проблем, которые без сомнения появятся здесь в скором времени? Женщина что-то спрашивает у него притворно-ласковым голоском, и он весь подбирается, как перед ударом. За кого они его принимают? — Отравить меня вздумали? — рявкает он в ответ, и тарелка выскальзывает прямо у него из-под носа; в секунду её содержимое оказывается в тарелке Боруто, и тот, нарочито громко чавкая, отправляет порцию Каваки себе в рот. — Ну что, много здесь яда? Голодный и озлобленный, он вскакивает из-за стола и уходит. — И за вазу я тебя не простил, ттебаса! — кричит он ему вслед, и Каваки громко хлопает дверью уборной, потому что больше ему негде скрыться. Позже он пытается незаметно выскользнуть из дома, но его ловят. Хокаге тянется к нему рукой, и Каваки на мгновение вновь подбирается, готовый ко всему. Однако, удара не следует, и, осмелев, он отпихивает руку в сторону, буркнув что-то под нос. — Каваки-кун! Он оборачивается, ощущая раздражение. — Что, снова с претензиями? Жена Хокаге смотрит на него жуткими, почти прозрачными глазами, но он с некоторым удивлением осознаёт, что в них нет ни капли злобы. — Что бы ты хотел на ужин? — спрашивает она с улыбкой, и он ошарашенно замирает. В его голове вмиг пустеет, и он стоит, не зная правильного ответа, болезненно осознавая, что время неумолимо тянется вслед. Не выдержав её взгляда, он отворачивается, уходя прочь. — Откуда я знаю, — с досадой бросает он, сглатывая неожиданную горечь, — меня никогда не спрашивали.       День тянется невероятно долго.       Он слоняется по улицам, погибая от голода и не зная, куда себя деть; Хокаге безмолвной тенью следует по пятам, и от этого ему ничуть не легче. Сначала он решает забиться в какой-нибудь угол, чтобы спокойно подумать, что же делать дальше. Его внимание привлекают внезапные вопли — это дети носятся вдоль реки. Не отрывая от них взгляда, он шагает вперёд и останавливается на траве. Мягкий покров притягивает к себе, и он, помешкав, садится, продолжая наблюдать за детьми. Что-то сжимается глубоко внутри, пока он смотрит за их беззаботной беготнёй. Каваки закрывает глаза и пытается представить себя на их месте. У него ничего не получается. Когда он открывает глаза, солнце уже садится. Матери зовут детей домой, и он с досадой слушает, как проснувшийся организм в агонии просит пищи.       Когда через порог его встречает ласковое «Добро пожаловать», он едва не спотыкается о собственную ногу. Всю жизнь, что была до Кармы, он бормотал тихое, никому не нужное «Я дома», на которое никогда не было ответа, и сейчас, услышав приветствие женщины, он едва не теряется. Она смеётся надо мной, угрюмо думает он и с цоканьем проходит мимо: в доме пахнет так, что кишки сворачивает в узел, и, вспомнив, когда он в последний раз ел, Каваки почти роняет скупую слезу. Зрелище накрытого стола едва не лишает его всякой воли: сейчас он готов жизнь отдать за крошку хлеба, а в горшке дымится что-то гораздо лучше. С отстранённым смирением он готовится провести очередной вечер в качестве голодного и озлобленного зрителя, но затем все начинают накладывать еду из общей посуды, и лихорадочная, жалкая надежда пробуждается в нём. — Если не будешь есть — так и скажи, — с ходу провозглашает Боруто, потянувшись палочками к мясу, — я твою порцию сам съем. Не сдержавшись, Каваки с остервенением отбивает нападение на его еду. Когда мясо оказывается у него во рту, он едва не теряет сознание. Каваки не знает, ел ли он когда-нибудь что-то настолько вкусное. Восхищение слетает с языка почти неосознанно. — Ребята, про овощи не забываете, — хмурится Хокаге, но Каваки слишком занят, чтобы огрызнуться. Он закидывает в рот кусок за куском, периодически глядя на Боруто, и осознаёт, что так голоден, что наставление Хокаге, к его досаде, незамеченным не пройдёт. Он готов съесть всё вместе с посудой.       Вечером, лёжа на чистом белье и под свежевыстиранным одеялом, он жалко зарывается носом в ткань и никак не может успокоиться. Тепло.              Странная, болезненная солидарность тянет его в комнату Боруто. Он отстранённо рассказывает, как получил карму, и глаза мальчишки — почти такие же яркие, как у Хокаге — в ужасе расширяются, пока он слушает. Каваки, ощутив себя почти обнажёнными, отворачивает голову в сторону, ожидая положительного ответа на своё предложение, и раздражённо вскидывается, когда его снова тычут носом в проклятую вазу. Он молча рассматривает мешок с осколками и с трудом сдерживает желание хорошенько его пнуть. — Я найду ей другую, — бормочет он, стоя перед Хокаге, и тот удивлённо смотрит на него. — У тебя нет денег. Украсть что ли собрался? Каваки отворачивается, и ушам почему-то становится чересчур тепло. — Не беспокойся, я сразу сюда вернусь. Защита Хокаге мне ещё пригодится. Почти что отчаявшийся взгляд этих пронзительных глаз он ощущает даже спиной. — Давай-ка прогуляемся. Составишь мне компанию? Как будто у меня есть выбор, думает он, но ничего не отвечает: он всё еще не знает, что из себя представляет Хокаге: возможно, если его довести, он станет таким же, как Джиген. А может, и хуже. Он совсем падает духом, бредя вслед за мужчиной, как послушная собака. — Не думал, что у Хокаге столько свободного времени, — слова срываются с языка без разрешения. Каваки напряжённо следит за спиной мужчины. Но тот, слегка повернув голову в его сторону, почти беззаботно улыбается. — Ну, не бурчи. Давай просто погуляем. — Я решил, что сам за тобой посмотрю. Он мне нужен только для защиты, убеждает он себя, но почему же тогда внутри ему снова тепло?       С Хокаге здороваются все подряд, и тот неустанно отвечает тем же. Каваки молча изумляется: сколько же надо иметь терпения для целой деревни? Они останавливаются у стойки с какой-то едой, и он вздыхает: с завтрака не прошло и часа. Он так наелся, что с трудом выбрался из-за стола, и снова что-то есть- — Глупый, это же сладкое, — усмехается Хокаге и поворачивается к двум девицам, в одной из которых Каваки признаёт девчонку из команды, которая его притащила. Вторая шире неё в два раза и вся уже извелась слюной. Она любовно перечисляет по очереди вкусы, не зная, на каком остановиться, и Хокаге бездумно берёт оплату на себя. Он поворачивается к Каваки. — Давай, выбери себе что-нибудь. Каваки мешкает. Он переводит взгляд на дощечки, очевидно, указывающие на разнообразие вкусов, а сам в это время лихорадочно вспоминает, что называла вторая девчонка. Он скорее под землёй растворится, чем признается в том, что не умеет- — Попробуй с заварным: не пожалеешь, — сбивает его с мысли та, что в очках, и он из принципа выбирает другое. — Шоколадный, — бросает он, и на краткое мгновение гаденькая мысль прорывается в сознание: а вдруг такого вкуса не называли? Он слышал, что шоколад — это распространённая сладость, пусть никогда его и не пробовал, но может ли, к его неудаче…?       Он в облегчении опускает плечи, когда в руке оказывается салфетка с чем-то, напоминающим рыбу. Сперва ему жалко портить внешний вид сладости, но, откусив, он даже слегка прикрывает глаза. Хокаге понимающе улыбается, принимаясь за собственную порцию.       Он не знает, чего от него ожидают, когда выбирает первую попавшуюся вазу. Какая разница, какую брать? Девчонка в очках устраивает переполох, и он бы закрыл на это глаза, но её поддерживает Седьмой, и это почему-то оказывается решающим ударом по нему. Он ещё раз осматривает вазы, и рука, уже более осознанно, снова тянется к зелёной. Ей подойдёт. Он так думает.       Каваки не знает, что происходит. Вот он держит в руках своё искупление, и хозяйка магазина — Яманака Ино — по доброй воле ставит внутрь красивые цветы. Нет, это не цветы. И он ни в каком не магазине. Он в лаборатории, с головой под водой, подвешенный в непонятной камере. Он беспомощно наблюдает, как по воле Джигена по сосудам начинает бежать чёрный яд; как глаза ребёнка напротив в ужасе расширяются; как он корчится и дёргается, пытаясь вцепиться руками в сдерживающую плёнку, как царапает собственное лицо, и как обезумевший разум стремительно покидает его. Он слышит грохот разбиваемого стекла и видит, как разливается по полу чёрная жидкость. Джиген ловит его взгляд, и Каваки в ужасе не может сдержать всхлипа. — Не смей меня подвести, Каваки, — раздаётся приговор в его голове; он моргает через силу и видит, что на него смотрят три пары совершенно иных глаз.       Как сквозь туман он опускает собственные глаза на зелёные осколки под ногами. Невидимая хватка Джигена душит его, на мгновение ему кажется, что он сейчас лишится сознания. Карма оплетает руку, готовясь к бою за одно лишь право существовать, и он отступает назад на дрожащих ногах, упираясь во что-то спиной. Что-то невнятное срывается с его губ, пока он в бесполезной попытке пытается убедить себя, что Джигена здесь нет. Его нет, нет, Каваки сбежал, он уже никогда к нему- — Не смей меня подвести, Каваки. Он в ужасе закрывает глаза, вновь не соображая, где находится. Каваки сжимается и группируется, готовясь к боли, битве — к чему угодно. Ему будто снова восемь, будто вновь Джиген раз за разом отшвыривает его назад, пока он, жалкое ничтожество, царапает землю под руками, сдирая ногти в кровь и пытаясь встать. Металлический вкус во рту и затхлый запах бьют по нервам ничуть не слабее шеста Джигена. Каваки хочется исчезнуть, раствориться; он годами беззвучно плакал, прося поменяться местами с кем-нибудь из погибших детей. Каждый день был страшнее предыдущего, и когда ему казалось, что хуже уже быть не может, Джиген с едва заметной улыбкой убеждал его в обратном. Ему страшно. Ему надо бежать. Бежать туда, где никто его не найдёт. Туда, где не воняет собственной кровью, где не бьют и не истязают, где не нужно доводить себя до обморока за каждую крошку, где- — Успокойся, Каваки. Ровный, глубокий голос оказывается спасительной ниточкой в непроглядной тьме. Он не понимает, чей это голос, но что-то внутри отчаянно просит прислушаться к нему. — Всё уже хорошо. Лёгкие наполняет совершенно другой запах. Офисная пыль, специи и- Седьмой. Он чувствует его руку в своих волосах. Чуть грубоватую, но отчего-то до слёз нужную ему, Каваки. Каваки жмурится, и плечи его, наконец, опускаются. Он не замечает, как карма отступает, и на смену приходит смертельная усталость. Он позволяет себе полностью отдаться на милость мужчине, прислонившись к нему на ногах, что отказываются держать собственное тело. Ничего не происходит. Не следует ни боли, ни наказания. Образ Джигена в голове отступает под натиском лица Седьмого, и Каваки, наконец, удаётся восстановить дыхание.       Они не говорят о произошедшем. Седьмой ведёт его в какую-то забегаловку, и Каваки с трудом перебирает ногами. Он почти благодарен за возможность, наконец-то, сесть. — Что, опять еда? — вяло выдаёт он, пытаясь заполнить наступившее молчание; он боится, что Седьмой начнёт требовать ответы, которые Каваки не готов ему дать. — Завтрак, перекус, теперь обед, — авторитетно отвечает мужчина, и Каваки не может поверить, что есть в мире кто-то настолько добрый. Седьмой ни о чём не спрашивает. Он двигает к Каваки меню и беззаботно велит выбирать, что ему по душе. Каваки напряжённо смотрит на иероглифы, которые совершенно ничего ему не говорят, и почти беспомощно вздыхает: — На ваше усмотрение. Всё еще погружённый в угнетающие мысли, он даже не замечает, как в изумлении искажается лицо Наруто в ответ на новое обращение. Когда тарелку ставят перед ним, Каваки принюхивается. С некоторым удивлением он обнаруживает, что тем, чем насквозь пропитана одежда Седьмого, оказывается запах так называемого рамена. Он в который раз поражается тому, насколько вкусной, оказывается, может быть еда.       Каваки снова отвергает идею делёжки: он не знает, сколько продлится свалившееся на него благо, и намерен извлечь из него всю пользу, что ему доступна. Всю жизнь он не знал ничего другого, кроме застарелого хлеба из отцовского погреба, да и в Каре ситуация была немногим лучше: его пичкали питательными капсулами, не имевшими вкуса, от которых его тошнило так, что сдохнуть хотелось ещё сильнее. Они были отвратительными, но давали ему достаточно сил, чтобы Джиген мог беспрепятственно доводить его до полусмерти. И сейчас, познав, что в мире, оказывается, существует гораздо больше, он не готов жертвовать обретённым. Да и ради чего? Каваки демонстративно суёт половинку яйца, на которую позарился Седьмой, себе в рот. Она оказывается на удивление безвкусной. Седьмой задумчиво смотрит на него, а затем перекладывает ему в тарелку последний кусок мяса из собственной тарелки. Он тепло улыбается в ответ на вопрошающий взгляд Каваки. — Однажды ты поймёшь. Каваки сглатывает, и дурацкая, совершенно необъяснимая мысль на мгновение заставляет его замереть. Ради этой улыбки, предназначенной ему одному, он бы отдал гораздо больше, чем глупое варёное яйцо.       Каваки не понимает, почему наблюдать за тренировкой Седьмого с сыном рвётся вся орава. Он знает, что сейчас будет: если в Хокаге есть хоть половина силы, какой обладает Джиген, то от Боруто под конец не останется даже мокрого места. У него в животе всё сжимается, пока он следит, как они попеременно наносят удары. Когда Каваки осознаёт, что Седьмой не стремится изувечить сына, он застывает, как вкопанный. Ему чужды такие тренировки. Он привык к крови и головокружению, к сломанным конечностям и извечному: — Поднимайся, Каваки. Под конец тренировки Боруто не выглядит ни изнурённым, ни истерзанным, ни сильно уставшим, и Каваки даже ощущает нездоровое возмущение: разве это тренировка? Он наблюдает за исполнением «жеста примирения» и угрюмо возвращается в дом, не дожидаясь остальных. Тысяча и один вопрос вертится у него на языке. Воспоминания собственных тренировок заставляют болезненно сглотнуть. — Когда ты уже запомнишь, что нельзя задавать вопросы без разрешения? Удар, удар, удар. Один за другим. Скучающее: — Слишком проблемно тебя убивать и искать кого-то другого. Его жизнь не имеет ни ценности, ни значения. Он пуст внутри и уничтожен снаружи. Что-то тёплое стекает по затылку- Каваки открывает глаза и в недоумении смотрит на руку: он неосознанно сжал её в кулак, и содержимое таинственного тюбика, который всучил ему Боруто, оказывается на пальцах. Каваки с отвращением рассматривает липкую прозрачную жидкость и осознаёт, что она намертво пристала к коже. Что ж, теперь он хотя бы знает, что с этим нужно делать. Гордость не позволяет ему попросить о помощи: водой субстанция смывается с невероятным трудом, и он даже подумывает прибегнуть к карме, чтобы сбросить испачканный кусок, как змеиную кожу, но всё обходится и без крайней меры.       Он почти неохотно садится перед Седьмым, не зная, как начать разговор. За просьбу могут ударить столь же успешно, сколь и за вопрос. — Учись прилежно, чтобы не быть, как я, — со вздохом бормочет Хокаге, рассматривая что-то в журнале, а затем переводит взгляд на Каваки. — В чём дело? — он снова улыбается, — хочешь что-то спросить? Каваки насильно убеждает себя, что просьба, пусть и невыполненная, будет стоить удара, но вместо этого с языка срываются совершенно другие слова. — Ты его… не бьёшь. Хокаге в изумлении открывает рот. — У вас с Боруто… всегда так? Каваки мысленно чертыхается: совсем здесь распустился. — Ваша тренировка, — он не может подобрать слова, — вам, вроде, было весело. Глаза Хокаге проясняются, и Каваки отводит от них взгляд. — А, ты тоже хочешь попробовать? Техники потренировать! Каваки облегчённо выдыхает тому, куда свернул разговор. — Толку? Я ведь не шиноби. И чакры у меня нет. — Глупости, — отмахивается Седьмой, — чакра есть у всех. Каваки недоверчиво смотрит на него. Он знает, что в нём нет ничего, кроме силы Кармы. Он совершенно пуст. Рассказ Седьмого о чакре производит на него глубокое впечатление. — Чакра связывает всех нас. Даже мы с тобой связаны. Мы с тобой. Эти слова пробуждают в нём неожиданную слабость. — Эта техника, с теневыми клонами, — вяло начинает он, — они полезные… понравились мне. — Да, довольно удобные ребята, — соглашается Седьмой, — кучу дел можно переделать одновременно. Это не то, что ему нужно. — Да, но… ими же можно самого себя побить, если приспичит. Нахмуренные светлые брови пробуждают внутри огонёк тревоги: он сказал что-то не так. — И если с собой подрался — уже хмурым не будешь, — он сам едва верит в собственные слова, но Хокаге этого, кажется, достаточно. Каваки незаметно выдыхает. Седьмой снисходительно качает головой. — Это так не работает. Лучше тебе не станет. — Не попробуешь — не узнаешь, — он не хочет сдаваться. Хокаге поднимается с места и смотрит в окно. — Я пробовал. Много лет назад. Поэтому и знаю. Каваки молча слушает, приоткрыв рот. Может ли быть такое, что они похожи? — Узы дружбы способны изменить целый мир. Каваки недоверчиво цокает. А затем Седьмой улыбается ему так, что всё вокруг меркнет, и почти щенячий восторг поднимается из глубин его души. — Я и это сам попробовал, — доверительно признаётся Седьмой, а затем он выходит из-за стола, — пошли. Скоро ужин.       Если бы вещи умели смеяться, проклятая ваза обсмеяла бы его с ног до головы. Он бессмысленно пытается соединить куски, сидя рядом с безмолвной Химавари. Даже ей его упорство уже ни к чему, и он не знает, почему упрямо старается дальше.