Семья и прочие незнакомые слова

      Он не знает, что делать. Время течёт медленно, слишком медленно; он сидит на крыльце и отрешённо смотрит перед собой, ничего не видя. Появляется Сарада. Она трясёт его за плечи, но он словно онемел. Её голос долетает до ушей как сквозь толщу воды, и он не может ничего разобрать. В какой-то момент появляется и Боруто. Его вопли и суета вытесняют оцепенение, и Каваки напряжённо ждёт сигнала к действию. Никто ничего не предпринимает. Внезапно Каваки вскакивает с места. Каждый нерв в теле бьётся в агонии от бездействия. Он рвётся прочь, и Боруто пытается его остановить. — Что ты собрался делать? — Да хоть всё здесь перевернуть! — кричит он в ответ, взмахнув руками — лишь бы найти его! — Каваки, успокойся- У него перед глазами — его уверенный взгляд, словно говорящий: доверься мне. Всё в порядке. Каваки бьёт рукой в стену. — Его надо спасать! Вам, что, вообще плевать?! — его трясёт от бессилия, от желания сорваться с места и броситься на поиски. Найти его, найти живым и целым, найти и сказать то, что не осмелился сказать раньше. Боруто в бешенстве вцепляется ему в куртку. — Что ты такое говоришь?! — кричит он, и на мгновение ярость вспыхивает и в его глазах. Кроме ярости там страх — такой же страх, как у Каваки. Он уходит в дом, не зная, куда себя деть. Трясущимися руками перебирает рамки с фотографиями. Он сжимает в руке фотографию Седьмого и с трудом сдерживает слёзы. А затем фотография выпадает из руки. Нет. Рука. Рука с фотографией падает, и вместе с рамкой разбивается что-то в его груди. Каваки падает на колени, почти не замечая, как вокруг собираются остальные. Он смотрит на безжизненную руку и отказывается верить. Тело внезапно сковывает намертво. Шикамару Нара верен себе до последнего. Каваки с трудом делает вдох и послушно отвечает на все вопросы. Советник мрачнеет на глазах. Его резкие слова и в половину не так болезненны, как чувство вины, от которого ему хочется удавиться на месте. — Боруто, не надо. Яростно защищающий его от нападок Нара Боруто сжимает челюсти. — Да как ты- — Я виноват. Он пытался меня защитить, и Джиген решил его устранить. Седьмой улыбается. Во всех его воспоминаниях он улыбается, и его голубые глаза сияют так, что невозможно отвести взгляд. В них светится тепло, которое возвращает к жизни части его сущности, которым он не видел спасения. Каваки жмурится, чувствуя, как трещинами идут остатки самообладания. Он должен его найти. Он ещё столького у него не спросил.

— Как ты подружился с Лисом?

— Почему простил жителей деревни?

— Ты научишь меня читать?

Я хочу освоить расенган.

Почему ты меня спас?

А я смогу стать таким, как ты?

Почему мне так хочется звать тебя отцом?

— Чакра связывает всех нас. Каваки чувствует, как мёртвая рука оживает, и безумная надежда вспыхивает ярким пламенем внутри. Шанс есть. Он живой. Седьмой жив, жив, Каваки чувствует его чакру так, словно он стоит рядом, и от осознания этого у него позорно подгибаются колени. Его судорожное желание вернуть его находит отклик в карме, и прямо у них на глазах из рук вырастает портал. Каваки знает, куда он их приведёт. Он без доли сожаления поглощает технику советника. Уже ничто ему не помешает. — Доказательства? Я их принесу, — он исчезает в портале, не обернувшись, и напоследок слышит лишь обречённое цоканье.       Седьмой жив. Каваки плевать, что на горизонте маячит Боро, что они в неизвестном измерении, и никто не знает, выберутся ли они отсюда живыми. Его отделяет от Седьмого лишь железная стена, и он намерен сделать всё, чтобы преграда исчезла. Когда волна кислоты настигает их врасплох, он на миг холодеет от ужаса: капсула исчезает из вида, но затем вновь появляется целой и невредимой, и он борется с совершенно немыслимым желанием обнять её. Боро вновь нападает, и чистейший инстинкт заставляет его взять удар на себя. Он бездумно закрывает капсулу руками, а затем не может сдержать облегчённой улыбки: обошлось. Боро смеётся. — Даже попав под неожиданный удар, рвёшься его защитить? А ты изменился, Каваки. Аж смотреть тошно. Дома придётся серьёзно взяться за твоё обучение. Он устал. Он так устал от этих угроз, от обещаний, сулящих ещё больше боли и изнеможения. Хватит. Хватит. Каваки не знает, как им удаётся выбраться живыми. Прежде, потерять сознание, он видит голубое сияние и рог. Боруто.       Просыпаться ужасно. У него болит всё тело, в голове туман, а от ощущений в руке хочется волком выть. Каваки видит перед собой квадратное лицо в очках и дёргается. — О, вы очнулись! Великолепно, Боруто будет счастлив! Каваки, задержав дыхание, сжимает искусственную руку в кулак. Пускай и с трудом, но она слушается. Окатившая следом волна боли стоит его усилий. — Седьмой, — хрипит он, — что с ним? Лицо не рвётся отвечать сразу, и былое спокойствие отступает. — Пока ещё не очнулся, — уклончиво отвечает лицо, — не стоит вам волноваться понапрасну. Нашего дорогого Хокаге таким не сломить. Каваки недоверчиво щурится. — Давайте посмотрим, как ваше самочувствие, и проясним несколько вещей. Возможно, к тому времени, как мы закончим, Седьмой уже очнётся, — ободряюще вещает лицо, и он обречённо вздыхает. Когда дверь в палату открывается с таким грохотом, что стены содрогаются, Каваки не глядя знает, кто к нему пришёл. — Каваки! — вопит Боруто, и этот звук током бьёт по нервам; Каваки передёргивает, — папа очнулся! Он подрывается и только невероятной силой воли тут же не валится назад: Боро знатно его покалечил, и сейчас под рукой нет всемогущего Амадо, чтобы как следует его починить. Перед палатой он останавливается. Боруто врезается в него сзади и возмущённо пытается протолкнуть ближе к двери, но Каваки сопротивляется. — Уж лучше пойти в клетку… чем тебя потерять. Лицо обдаёт таким жаром, что он на мгновение даже пугается. Он чувствует что-то, похожее на стыд, и в то же время совершенно иное. Давай же, чёртов трус… давай… ты ведь столько хотел ему сказать. Где сейчас твоя бравада? Его руки слегка подрагивают, пока он мучительно медленно тянется к двери. Седьмой не оставил его до последнего. Даже тогда, когда Каваки сам решил уйти, он его не отпустил. Он первый показал ему, что кому-то может быть действительно не всё равно. Как, как Каваки мог ему отплатить? У него ничего нет. Ничего, кроме жалкой, безграничной благодарности. Когда Каваки видит его — потрёпанного, изнемождённого, — но целого и живого, у него слегка подкашиваются ноги. Он открывает было рот, но затем фокус расширяется, и он осознаёт, что в палате собралась целая армия. Он не может сдержать неприязни, когда видит советника Седьмого. Пусть Каваки и знает, что столь явственное недоверие к нему вполне оправдано, это не облегчает тяжести грубых слов. — Есть ли ещё «сосуды», помимо тебя? — настаивает на своём Нара. Каваки чувствует, как тошнотворный ком поднимается из желудка, когда в голове всплывают жуткие образы умирающих в молчаливой агонии детей. Он загнанно водит глазами, пытаясь отделаться от наваждения. — Нет. Другие дети не пережили опытов Амадо. Каваки прячет потяжелевшие руки в карманы больничной рубахи и внезапно натыкается на озабоченный взгляд голубых глаз. — Хватит, Шикамару, — осаждает его напор Наруто, и Каваки в который раз ощущает необъяснимое щенячье восхищение. Каваки отдал бы что угодно, чтобы ответить на их вопросы и заслужить, наконец, хоть немного доверия. Но он ничего не знает. — Время, — не терпящим возражения тоном заявляет вошедшая в палату женщина, — Каваки, Наруто, вам нужно отдыхать. Он покидает палату Седьмого последним. Насущная мысль прошмыгнуть обратно оказывается с сожалением отброшенной в сторону: сейчас есть дела поважнее. — Боруто, поговорить надо.

***

Часы посещения давно закончились. Свет в коридорах уже приглушён, на этажах совершаются последние обходы. Каваки, измученный долготой дня, борется со сном. Обезболивающее, которое ему вколола Сумире, никак не начнёт действовать. Рука болит, и он обессилено кладёт её себе на живот. Необоснованная тревожность никак не желает отпускать, назойливо трепыхаясь где-то на кончиках нервов. Тихий стук заставляет его сесть. Дверь со скрипом отъезжает в сторону, и на пороге, к удивлению Каваки, оказывается Седьмой. — Йо! — он машет рукой, как-то неуклюже переступив с одной ноги на другую, и Каваки думает, что он, должно быть, ещё не восстановился. — Не помешал? Каваки качает головой, и Седьмой, шагнув в его сторону, достаёт из-за спины пакет. — Мне тут принесли, но я один столько не съем, ттебайо, — он усмехается, и Каваки слегка приподнимает брови. В пакете оказываются тайяки. Как по волшебству вкус первого и единственного съеденного им воспроизводится в памяти, и он сглатывает собравшуюся слюну. Наруто садится рядом, и койка прогибается под его весом. Он суёт пакет ему под нос. — Тут разные! Бери любые. В этот раз он знает, чего хочет. — Я бы… с заварным взял. Наруто понимающе улыбается. — Отличный выбор. Они едят в тишине. От Седьмого разит теплом, как от печки, и Каваки неосознанно жмётся ближе: кажется, боль в руке немного отступает. После больничной еды сладкие, хрустящие тайяки кажутся благословением; он слегка прикрывает глаза, но затем ловит на себе взгляд Седьмого. Стушевавшись, он едва не давится очередным куском. Он смотрит на недоеденный тайяки, а потом отводит глаза в сторону. — Я хочу… твой попробовать. Если можно. Он совершенно не ожидает, что Седьмой наклонится и первым нападёт на его собственный тайяки. Каваки возмущённо застывает, пока Седьмой, отхватив здоровый кусок, беззастенчиво смакует то, что когда-то было его тайяки. Он пытается набрать в грудь воздуха, но все слова вылетают из головы, ещё не сформировавшись. — Да, вкус действительно отменный, — с набитым ртом декламирует Хокаге, а затем протягивает Каваки свой, — этот с красными бобами. Каваки, пылая праведным гневом, выхватывает сладость из рук и впивается в неё зубами; крошки тут же сыпятся ему на колени, и он провожает их раздраженным взглядом. — Ну как? Каваки нарочито медленно пережёвывает, желая показать, что отвечать на вопрос из принципа не собирается. Он перестаёт жевать, когда Седьмой без какой-либо осознанности протягивает руку и большим пальцем стирает что-то с его щеки. Каваки запоздало дёргается в сторону, и Наруто, наконец, опускает руку на место. — Прости, ттебайо, — он слегка виновато улыбается, — Боруто тоже раньше так ел, вечно всё лицо уделывал. Его собственное лицо горит дьявольским пламенем. — Ничего я не уделывал, — он даже запинается от негодования, а затем вдруг оказывается прижатым к чужому боку. Рука Седьмого останавливается где-то на его плечах, и Каваки в изумлении утыкается носом в больничную майку. Даже запах антисептика, кажется, не способен перебить впитавшийся в мужчину аромат специй и рамена. Каваки замирает. — Нелегко вам было, а? — бормочет Наруто, устроив подбородок на его макушке. Каваки напрягается и тянется в сторону, чувствуя, как горит кожа там, где его трогают. Наруто не даёт ему отстраниться. — Ну не рвись ты так, ттебайо, — с досадой говорит он себе под нос, — вы меня перепугали до смерти, глупые дети. Каваки срывается. Он резко вырывается из хватки и сам вцепляется в майку Седьмого, замерев напротив. — Перепугали?! — рявкает он, сжав ткань так, что пальцам больно, — мы?! Ты лежал полумёртвый в этом гробу, и никто не знал, что делать и где тебя искать! Рука, — он чувствует, как его начинает трясти, — рука перестала работать! Она не работала! Я… — он не может вдохнуть. Каваки судорожно хватает воздух ртом, но что-то словно перекрывает кислороду доступ. У него кружится голова. Чужая рука мягко ложится ему на спину. — Каваки, надо вдохнуть. У него не получается. Вновь и вновь перед глазами возникает образ безжизненно падающего из портала Седьмого. Он вспоминает, как испугался, когда рядом с капсулой прогремел взрыв; как он мгновенно закрыл её собой, впервые в жизни взмолившись не ради себя, а ради другого человека. — Каваки, — снова повторяет Наруто, сдавив его плечи, — посмотри на меня. Он с трудом поднимает глаза и тонет в великолепном голубом сиянии. Боги не слышали его детских молитв. Не слышал их и его ложный бог, Джиген. Тогда ему казалось, что выше Джигена нет никого, и он не мог пойти против его воли. Глядя в нестерпимо яркие глаза, вопреки всем издевательствам судьбы дарующие ему ощущение безопасности, Каваки осознаёт, что в его жизни появился тот, кто стоит выше их всех. Я бы с радостью сдох вместе с Боро, если бы это потребовалось, чтобы вас защитить. — И ты это сделал, Каваки. Чёрт. Он что, сказал это- — Ну давай, теперь выдыхай. Он, наконец, успокаивается. Плечи медленно опускаются, и он вымотанно утыкается лбом в плечо Седьмого. Тот слегка неуклюже хлопает его по спине, но у Каваки не осталось сил, чтобы отстраниться и поднять с земли растоптанную гордость. Нет, шепчет робкий, только обретённый голос в голове, ничего постыдного в этом нет. И он, ведомый этим голосом, дрожащими руками цепляется за больничную майку Седьмого. Тепло. — Всё уже хорошо. — Пока, — давится он, зажмурившись, — Джиген придёт за мной, я знаю. Он не успокоится, пока я не вернусь, и тогда он снова начнёт- — Не будет никакого «тогда», — обрывает его Наруто, и от его голоса внезапно веет холодком, — в следующий раз, если он заявится, я буду знать, чего ждать, и если он хоть пальцем ткнёт в сторону тебя или Боруто, я их ему переломаю, и это моё слово Хокаге. Каваки чувствует, как предательски режет глаза. Нет. Нет, нет, нет- Он сжимает зубы, пытаясь удержать жалкие, глупые и совершенно неуместные слёзы. Плечи судорожно содрогаются, пока он позволяет себе поверить — совершенно наивно и по-настоящему — в свой шанс. Руки Седьмого гладят его по спине, и Каваки, наконец, признаётся себе, как сильно ему это нравится. Никто никогда ещё так не делал. Взяв себя в руки, он, наконец, отстраняется и, отвернувшись, коротко утирает лицо. Затем вновь садится на кушетку, на этот раз придвинувшись вплотную, и глубоко вздыхает. Седьмой поворачивает голову. — Там ещё тайяки остались, потом невкусные будут. Каваки не думает, что что-то в Конохе может стать невкусным, даже если год пролежит под землёй, но он послушно суёт руку в пакет и достаёт ещё одну сладость. — С чем у тебя? — с набитым ртом спрашивает Седьмой, и Каваки, посмотрев на зеленоватую начинку, пожимает плечами. Он никогда такого не ел. — Ну, дай тогда попробовать. Каваки протягивает руку, но затем одёргивает её, и зубы Седьмого со стуком смыкаются на пустоте. — Я передумал, — сухо объясняет он, уже выровняв голос, — после тебя ничего не остаётся. — Вот же лжец, ттебайо, — возмущённо констатирует Наруто и наклоняется вперёд, — я же только кусочек! Каваки, обороняя свою сладость, всеми силами отводит руку подальше от Седьмого. Тот столь же упорно пытается до неё дотянуться, сопровождая весь процесс возмущёнными возгласами. Каваки падает на кушетку, и неожиданный звук, происхождение которого он сперва не может определить, оказывается его собственным смехом. На глазах снова выступают слёзы, а живот отчего-то сводит, но он продолжает смеяться, и через мгновение к нему присоединяется и Седьмой. Когда Наруто поднимается с кушетки, Каваки, уже затихший, провожает его взглядом. Широко улыбнувшись, Наруто с силой ерошит ему волосы, и Каваки, отмахнувшись свободной рукой, снова откидывается назад, глядя в потолок. — Я загляну к тебе завтра. Ну или сам приходи, ттебайо! И ничего себе там не думай, — уже более серьёзно добавляет он на прощание, и дверь за ним тихо закрывается. Каваки, перевалившись на бок, задевает что-то ногой и слегка удивлённо подтягивает находку к себе. Он долго смотрит на половинку кремового тайяки, а затем, сердито утерев лицо, наконец-то ложится спать. Засыпая, он не замечает, что улыбается.