не смей оставлять меня

Тиканье часов ударяет басом по и без того уставшей голове. Время — пространственное понятие, быть может, и вовсе выдуманное, однако засохшая фиалка на подоконнике говорит об обратном. Она говорит: «Чен Сяоши, возьми себя в руки и смирись. Нечего лезть и нарушать порядок. Ты его всё равно спасти не сможешь». — Я ещё не настолько тронулся умом, чтобы разговаривать с растениями, — а по его виду об этом и не скажешь. Уже битый час выхаживает по их с Лу Гуаном комнате, пытается утихомирить панику и испуг, но выходит с каждой секундой только хуже. На его телефоне видеозапись смерти Лу Гуана сохранена и занесена в защищённую двухэтапной аутентификацией папку. Чен Сяоши считал себя достаточно смелым для того, чтобы посмотреть это. Чен Сяоши считал себя достаточно сообразительным для того, чтобы придумать план, в котором все остаются живыми и счастливыми. Сейчас Чен Сяоши считает себя загнанным в угол. Два движения — скриншот и хлопок в ладоши. А дальше?.. Будильник на компьютерном столе противно задребезжал, выкинуть бы его к чертям собачьим, сотню раз Лу Гуану говорил, что такое старье им не нужно, даже бабушки уже пользуются более продвинутыми технологиями. Какого он вообще звенит, если его никто не заводил? Временем пострадавший будильник чуть было не оказался разбитым о стенку лёгкой рукой психующего Чен Сяоши, но чудо, не иначе, спасло его от этой участи. «Чудо» — кусочек оторванной бумажки под будильником, на которой чётко и ясно сказано: «Береги себя, я ведь больше не могу этого делать». Лу Гуан родился за миллионы световых лет отсюда, ведь ни один носитель человеческого ярлыка не способен быть таким, каким был он. Его создавали из звёздной пыли на Луне, а потом послали на Землю Чен Сяоши в качестве его ангела-хранителя. Глупо было считать, что человеческий разум в силах постичь такое сокровище, как Лу Гуан; глупо было надеяться, что Чен Сяоши сможет его уберечь от всего на свете. Его существование предназначено для чего-то большего, чем Чен Сяоши. Пальцы скомкали бумажку, а Чен Сяоши опустился на корточки, расплакавшись совсем. Собственный локоть вовсе не заменил плечо Лу Гуана и коленки Цяо Лин, в которые плакать было в разы приятнее. Стало больнее прежнего. Но боль — двигатель прогресса, так что очухался он спустя пару минут, чтобы начать действовать и перестать сомневаться. У него есть одна попытка, бешеная любовь и никакого плана. Блеск, прорвёмся. Главное — просчитать всё до секунды. Поставить паузу в видеозаписи на том-самом-страшном-моменте. Чен Сяоши пытается не жмуриться, хоть и всё нутро так вопит о том, что нужно спрятать лицо в ладонях и больше никогда не видеть, как один из его дорогих людей пытается убить другого, не менее дорогого. Сделать скриншот. Выдохнуть. Хлопнуть в ладоши. Появиться в абсолютно другом временном промежутке и моментально стать преградой между ножом в руках Цяо Лин и Лу Гуаном, сидящим на диване. Схлопотать нож промеж рёбер вместо закричавшего Лу Гуана — в этом был его план. Только вот… *** Пустота не является чем-то абстрактным, она вполне реальна. У неё чёрный цвет и звуки космоса на периферии сознания. У неё запах распадающихся звёзд. Сознание возвращается медленно, плывёт неправильным временем и растекается в поле зрения бликами в глазах Лу Гуана. Быть любимым им — это так здорово. Чен Сяоши готов прыгать грудью на ножи каждую неделю, чтобы он продолжал смотреть на него т а к. Кажись, он таки не очнулся окончательно, потому что вместо Лу Гуана на него смотрела женщина в медицинском халате и задавала какие-то глупые вопросы про самочувствие. Это ещё цветочки, на вопросы про самочувствие он без проблем ответил другим вопросом: «где Лу Гуан?», но после неё вопросы задавали полицейские. — То есть, вы подтверждаете слова свидетеля о том, что обвиняемая Цяо Лин случайным образом упала на вас с ножом в руках? Серьёзно? — Она любит меня больше, чем ругается иногда, и то по делу. Конечно, это всё произошло случайно. Более того, я в полном порядке. Так где Лу Гуан, говорите? — Лягте обратно, вам пока что запрещено вставать, — Чен Сяоши нахмурился, но послушался, чуть не ударившись затылком о стенку. — Я правильно понял, что вы отказываетесь писать заявление на Цяо Лин, вашу подругу и по совместительству хозяйку дома, в котором вы проживаете? — Разумеется, отказываюсь! — Мы вас услышали. Скорейшего выздоровления. В груди ныло, и больше не из-за зашитой раны за повязкой. Чен Сяоши, как только хлопнула дверь, снова предпринял попытку встать, но дверь открылась вновь, и тут уже на кровать упалось как-то самостоятельно. Чен Сяоши смотрит на вошедшего завороженным взглядом, стоящего напротив солнечных лучей, окруживших его со всех сторон. Смешно думать, что самые поэтичные из нас в состоянии описать Лу Гуана человеческим языком. — На что ты так смотришь? — На солнце. Лу Гуан округлил глаза, но быстро взял себя в руки и подтянул стул к кровати Чен Сяоши. Сел и стал сверлить уставшим взглядом. Далеко сел, не дотянешься. Живой. — Ты хоть представляешь, что натворил? — ругаться пытается, значит. Но Чен Сяоши видит больше, чем Лу Гуану кажется. Поэтому улыбается. — Да. — Повезло, что в ту же секунду вселенная не раскололась пополам. — Да и хрен с ней. — Чен Сяоши, — угрожающе-обеспокоенно. — Ты не понимаешь… — Нет, это ты не понимаешь, Лу Гуан, — пришлось всё-таки привстать на локтях под нарастающее беспокойство в действиях и глазах напротив — вон, почти рывком подскочил к нему. Нависает теперь сверху своей неземной красотой. — Таких, как мы, больше нет. — Таких, как ты, больше нет. Божежтымой. Плакать в его планы не входило, но глаза самостоятельно заслезились, он тут вовсе ни при чём. Лу Гуан успел поймать одну из катящихся слезинок по щеке большим пальцем. Оковы, сжимающие его грудь, вмиг ослабли. — Расскажи, как всё было, — шёпотом. У Чен Сяоши устало всё, в том числе и голосовые связки, и дело не в душещипательном моменте, который нарушить никак нельзя. — Когда… тогда. — Я тебе даже покажу, — Лу Гуан, кажется, солидарен с ним, потому что тоже шепчет. А ещё со всем трепетом обхватывает ладонями его лицо и смотрит так, будто не величайшую бестолочь лицезрел, а настоящее сокровище. — И результат твоего поступка тоже покажу. Когда тебя выпишут. — Хорошо, — мало ли, что там? Главное, Лу Гуан жив-здоров. — Знаешь, что бы там ни было, я не мог тебя потерять. — Это я уже понял. — Поцелуешь или?.. Я бы тебя сам, но ещё сильнее привстать не могу, побаливает здесь чутка. Отлично, что Лу Гуану два раза повторять не надо, но плохо, что Лу Гуан такой невозможный. Потому что от такой трещащей по швам нежности швы на груди у Чен Сяоши тоже треснут в скором времени. Никакого поцелуя в губы не последовало, зато в лоб — моментально. Со лба на закрытые веки, с них — на бестолковую макушку, а потом на висок, на котором обязательно было нужно застыть на секунд десять, чтоб вот окончательно Чен Сяоши развезло от переполняющей любви. Всё же пришлось перенять инициативу, пока больничная палата не потерпела крушение, поэтому Чен Сяоши лёг обратно, за руку заставив Лу Гуана наклониться и утянув в поцелуй. Видимо, проигрывать Лу Гуана не учили, потому что на губах он надолго не задержался, исцеловал щёки и подбородок, а потом вернулся на стул, взял за руку и оставил поцелуй на костяшках. — Так что, говоришь, я там натворил? Это выяснилось после выписки, слёз Цяо Лин ему в плечо и тысячи извинений. Лу Гуан открывает дверь в их дом с самым спокойным выражением лица, а Цяо Лин хватает Чен Сяоши за руку и шепчет, что они обязательно со всем разберутся. Даже если после открытой двери Чен Сяоши сам в этом не уверен. — Ну привет, — привставая с дивана, нервно говорит копия Чен Сяоши. — Какой у нас план действий?