не смей оставлять меня

Чен Сяоши был хорош в выборе самой классной камеры, чтобы и цветокоррекция самое оно, и блики, но он не слишком разбирался в вещах, подразумевающих слежку и внедрение в личное пространство. Иронично, учитывая его род деятельности на досуге и вне. Однако там другая история — люди сами просят о помощи, а здесь просит её сам Чен Сяоши, головой осознавая, что помочь ему может только он сам, так что выход отсутствует. Он консультируется с продавцом в том же магазине, в котором был вне фотографии, предварительно скрыв свой облик: маска, натянутая на нос, солнцезащитные очки (вообще-то, принадлежащие Цяо Лин, но какая разница) и капюшон толстовки Лу Гуана (ему бы пришлось открыть шкаф, чтобы достать свою, а скрип дверцы мог разбудить Лу Гуана, а его толстовка висела на плечиках, поэтому ею можно было спокойно воспользоваться, так что довольствуемся тем, что имеем). Тот же продавец подошёл ответственно к консультации, разжёвывая ему все недостатки и преимущества каждой из предложенных камер, но у Чен Сяоши в запасе оставалось лишь восемь свободных минут, из-за чего он остановился на двух важных факторах, о которых поторопился сообщить: — Незаметная. Чтобы подключалась к телефону. Можно поскорее? — Вас услышал. И он скрылся на складе, оставив Чен Сяоши наедине с его панической нехваткой времени; он пытался вспомнить точное время пробуждения Лу Гуана и проклинал себя за невнимательность на пару с не лучшей памятью. Цяо Лин в фотоателье будет отсутствовать до десяти часов вечера, что хорошо, меньше шансов спалиться и всё запороть, но Лу Гуан рано или поздно проснётся. Благо, что продавец действительно поторопился, вернувшись со склада с небольшой коробочкой, и вот здесь слушать подробности подключения ему было некогда, — сам разберётся — и он быстро провёл карточкой по терминалу, не взглянув даже на сумму, и пулей вылетел из магазина, как если бы за ним в самом разгаре шла погоня. «Тихо» и «Чен Сяоши» совместимы настолько, насколько «Лу Гуан» и «нарушение правил», но Чен Сяоши действительно старается быть тише воды, ниже травы, пока возвращает предметы своей маскировки на места, убедившись, что Лу Гуан всё ещё спит. Становится легче вдыхать, потому как всё пока что идёт так, как надо, и даже установка камеры не вызывает трудностей. Изображение он выводит на свой телефон, скачивая нужное приложение, а саму камеру засовывает между горшком с кактусом и коробкой какого-то ненужного барахла на полке. Если не лезть сюда, то камеры и не найдёшь, а они с Лу Гуаном сюда свои носы даже во время уборки не суют — вон, у Чен Сяоши все пальцы в трёхмесячной пыли. На телефоне чёткая картинка их рабочего дивана, и на этом, вроде как, его миссия в фотографии заканчивается, пора бы вернуться обратно, пока не накосячил в чём-нибудь, но его ещё сильнее прежнего накрывает липким страхом. Хочется остаться здесь. Он понимает, что завтра Цяо Лин приведёт к ним в фотоателье Шаньшань, и история повторится, не может не повториться, но сейчас, в это самое мгновение, всё в относительном порядке. Выйдя из комнаты, он запрыгивает на стойку и опускает взгляд на свои руки, дрожащие пуще прежнего. Сквозняк из-за открытых в каждой комнате окон растаскивает брошюры по кофейному столику, некоторые даже мягко падают на пол, и вокруг такая тишина. Была бы его воля — остался бы в одной фотографии насовсем, чтобы двенадцать часов сносного ощущения того, что у них сейчас всё хорошо, повторялись раз за разом. Быть может, это рано или поздно стало бы пыткой; быть может, рано или поздно Чен Сяоши потерял бы эту грань между фотографией и реальностью, но это всяко лучше существующей вселенной, где вместо осязаемого Лу Гуана кусок огромного холодного камня с его именем. Чен Сяоши отдал бы всё, чтобы этого не повторилось. И класть на возможные ужасные последствия, как и на то, что сам Лу Гуан в восторге от этого бы не был — у него не спрашивали. Без него он даже не может разобраться с нарисовавшейся новоиспечённой проблемой, о которой он даже думать не мог, ведь мысли, так или иначе, приводят его к тому, что виной всему его безответственность и своенравность. Но сидеть здесь и жалеть самого себя уж точно не вариант. Нужно действовать. И едва он собрал всё своё мужество, чтобы хлопнуть в ладоши, со стороны послышалось тихое: — Стоять. Ладони остановились в сантиметре от хлопка, а сам Чен Сяоши открыл глаза и повернулся в сторону дверного проёма, от которого сейчас отходил Лу Гуан. Спалился. Точно спалился. И свалить бы, пока не начал задавать вопросы, ответы на которые могут стоить им обоим жизни, вот только не стоит забывать, что перед ним Лу Гуан. Лу Гуан — понимающий и знающий Чен Сяоши как облупленного. — Выспался? Вырубило тебя, конечно, мощно. Ты ещё и храпел! Не самые лучшие звуки для моих чувствительных ушей, знаешь. Чен Сяоши ожидал смены темы или же молчаливого осуждающего взгляда, но Лу Гуан словно и не слушал его бессмысленную тираду — кому, как не Чен Сяоши знать, что Лу Гуан даже сопит настолько тихо, что сливается с тишиной. — Ты действительно не в порядке, — и эти простые слова наряду с внимательным взглядом стянули всю наигранность с лица Чен Сяоши, заставили плечи поникнуть, а руки упасть беспомощно на колени. Он бы и голову опустил, вперил бы взгляд в пол, посильнее закопал себя в чувствах вины и безнадёжности, если бы Лу Гуан не поднял бы его лицо, схватив пальцами подбородок. — Всё настолько плохо? Хуже некуда. Отвечать Чен Сяоши ему не собирается в любом случае, просто смотрит побитым псом и этим же взглядом просит понять и не расспрашивать. Лу Гуан понимает без слов и отпускает его лицо, но далеко руку не убирает, точнее: убирает недалеко. Опускает ладонь на его кисть и чуть сжимает. Чен Сяоши немного успокаивается, глядя на их руки, а после переворачивает свою, просовывает пальцы между пальцев Лу Гуана и сжимает в ответ. Над ухом слышно, как Лу Гуан по-доброму и коротко ухмыляется. — Ты голодный? — Несильно. — Может, кофе? — Можно и кофе. — Чай? — Давай чай. — Ты ведь придерживаешься правил? — Я не… Лу Гуан. — Что бы ни случилось, ты знаешь правила, — с этими словами Лу Гуан стянул его за руку со стойки и повёл в сторону кухни, чтобы приготовить на скорую руку лапшу. Больше Лу Гуан эту тему не затрагивал, делая вид, что ничего не понимает, а Чен Сяоши понял, что лапша Лу Гуана не надоест ему даже спустя сотню порций подряд. Не сможет. Кофе варит уже Чен Сяоши под уютное молчание, щурясь от вечерних солнечных лучей, просачивающихся сквозь занавески, и проговаривает в голове, чтобы поганые мысли не смели лезть вот так невовремя: «Без сахара, корица, ложка сливок. Без сахара, корица, ложка…». — Обожжёшься, — Лу Гуан подошёл сзади и забрал у его дрожащих рук турку. «Без сахара, корица, ложка сливок». — Не считай меня бестолковым ребёнком, я старше тебя. «Без корицы, ложка сахара, сливки… что там с ними?». Отодвигаться Лу Гуан не собирался, видимо, просто отставил кипяток подальше, а Чен Сяоши повернулся к нему лицом и оказался зажат между столешницей и ним. «Без сахара, точно. В такие глаза только падать». — Если собираешься меня целовать, то не нужно. Судя по взлетевшим в удивлении бровям Лу Гуана и его проскользнувшему взгляду по губам — Чен Сяоши попал в точку. Решил пояснить: — Этого не было в прошлый раз. Это не значит, что я… что я не хочу, понял? Мы нарушим ход событий. А так важно ли? Теперь. — Это не ключевое событие. — Откуда тебе знать? — Раз ты здесь и без моего участия, значит… Чен Сяоши не позволил ему договорить и сам поцеловал, стирая горькую правду губами и отчаянно цепляясь за плечи Лу Гуана — за несуществующую реальность. «Другого раза может не быть». Видимо, руководствуясь этим, Лу Гуан, обычно спокойный Лу Гуан, ответил на поцелуй с аналогичным рвением, пусть и рука его на щеке Чен Сяоши пыталась успокоить, пока другая всё ещё опиралась на столешницу позади. Оторвался первым Чен Сяоши, виноватым котом прильнул к руке щекой сильнее и, обещая скорее себе, чем Лу Гуану, затараторил: — Клянусьявсёисправлю. — Чен Сяоши, не глупи, правила… Но Чен Сяоши, не дав ему продолжить, обнял за шею и, зажмурившись, хлопнул в ладоши, не позволяя себе передумать.