we found a cute yellow house

      Это случилось в конце весны.       Мероприятия в честь окончания учебного года, выпускные и классные часы решили отложить на тридцатые числа мая. Наш класс забрал время около полудня в кабинете биологии тридцать первого мая, завучу удалось-таки найти свободное место для несуразного шестого класса, именуемого сборищем малолетних придурков. Стыдно признать, я их когда-то уважала. В прошлой жизни, думаю.       В тот день мы сидели в душном классе и мечтали поскорее покинуть ненавистную школу. Честно говоря, я обожала эту школу. В прошлой жизни, да. До того дня. Девочки сидели разукрашеные, как куклы на прилавке в магазине детских игрушек: с длинными стрелками до висков, блестящими щеками и надутыми губами. Я хотела быть на них похожа, сейчас мне тошно от одной только мысли об этом. Эти девицы сидели кружочком и мило обсуждали маникюр и очередного парня. В тот день я, вроде бы, села вместе с тобой, будто мы лучшие друзья, будто мы и не ссорились. Ох, лучшими друзьями мы всё же были, пожалуй, но в жуткой ссоре. Я не хотела с тобой разговаривать, но ты и не вынуждала, лишь тихонько спросила, можно ли сесть, и присела на самый край стула; о мой бог, как же красиво ты это делала, будто прощаясь напоследок, зная, что скоро произойдёт. Чушь, никто не мог этого знать. Я не хотела разговаривать с тобой не из чистого упрямства или обиды, я всё так же восхищалась твоей плавностью движений и выражением лица, спокойным взглядом и улыбкой; я просто не могла придумать слов, чтобы извиниться, ведь это я должна была извиниться, хотя моей вины здесь было меньше, намного меньше, чем твоей.       В последние дни ты была какой-то грустной и потерянной. Возможно, из-за нашей ссоры, а может, и правда что-то предчувствовала. Когда ты присела на краешек стула, заправила прядь волос за ухо и грустно улыбнулась своим мыслям, я приняла твёрдое решение извиниться после классного часа.       Я спокойно сидела за партой и ждала прихода учителя; я наблюдала за одноклассниками; я рисовала на полях уже ненужного школьного дневника. Ты плавно поднялась. С присущей тебе грацией и лёгкостью заправила выпавшую прядь за ухо, мило улыбнулась, прикрыв глаза, и сказала: «Я отойду… ненадолго? Поохраняй моё место.»       Я сказала: «Да, разумеется», а сама свела брови и подумала, что ты вроде как и не обижаешься совсем. Но извинится стоило. Я решила сделать это после того, как ты вернёшься.       Дура. Ты была идиоткой, Элеанор. Чёртовой девицей, невероятно тупой, ничем не лучше героинь из низкосортных драм или разукрашенных кукол из класса. Или убийц. Ты фактически убила человека, Элеанор. Блять.       Я никогда не материлась. Ни разу не употребила ни единого матерного слова.       Ты вышла из класса. Секунда, две, три. Я рисовала. Интересно, как же быстро иногда могут разворачиваться события, не успеваешь уследить. Раздался громкий хлопок, и на мгновение мне показалось, что я потеряла слух. Секунда понадобилась на то, чтобы понять, что это был выстрел. Послышались крики. На этом воспоминание обрывается.       Следующее воспоминание смутное, обрывочное, будто мне память стёрли, но суть я улавливала. Я сидела у твоего остывающего тела, держала твою руку в своих двух, и вроде бы плакала, о мой бог, я не плакала так давно, что уже забыла, как это делать, хотя похоже, это у меня в инстинктах. Ещё я кричала что-то… может, это было твоё имя? Потом тебя накрыли смешной тканью, если бы ты была рядом, мы бы вместе посмеялись над её цветом, но тебя не было, а без тебя я смеяться не умела. Твое лицо было так безмятежно и спокойно, а на губах застыла лёгкая улыбка, а они взяли и накрыли тебя этой смешной тканью, от которой перехватывало дыхание и хотелось орать так, чтобы ты услышала уже наконец.       Помню твои похороны. Я стояла у большой черной коробки, которую ты смешно называла «гроб». Я предпочитала называть её коробкой, а ты всегда смеялась над этим. Почему гроб черный? Ты вроде бы говорила, что ненавидишь черный цвет. Крышку заколотили, гроб опустили в холодную землю. В этот момент было непозволительно светло, солнце слепило глаза и заставляло жмуриться. Я стояла в чёрном платье и чёрном плаще, и мне казалось, что этим самым я тебя предала.       Когда я подошла положить цветы на горку земли, я внезапно всё поняла. Я поняла, что больше тебя не увижу. Тогда я по-настоящему разрыдалась. Снова. Ты бы назвала меня плаксой.       Я мало что помню с того дня. На школу напал террорист, а когда меня пригласили в качестве свидетеля и единственной выжившей одноклассницы погибшей, в комнате для допросов я увидела своего отца. Он сидел, опустив голову, а когда меня подвели к комнате, он поднял голову и улыбнулся мне, свернув безумным взглядом. Я отшатнулась. Это был не мой отец. Это был безумец, перестрелявший просто так весь мой класс и убивший тебя. От моего отца осталась только оболочка. Было не больно. Было… никак? Я осознала, что потеряла своего отца, ещё когда сидела посреди кучи подростков и рыдала. Точнее, в луже крови посреди кучи трупов подростков.       Меня допросили и отпустили. Ну да, что они возьмут с ребёнка с поломанной психикой. Я просто рассказала им всё, как было, про нашу с тобой дружбу, про моего отца и то, как он заботился обо мне больше матери, про то, что рассказала ему за день до массового убийства, что одноклассницы не хотят со мной общаться, про то, что мать не обращает на меня внимания, про то, как у моей одноклассницы смешно потекла тушь, когда она лежала, обливаясь слезами, и умоляла ей помочь, а в горле у неё булькала кровь и про то, как я замарала её кровью свою любимую блузку, про закатившиеся глаза и мозги, похожие на желе, про то, как…       Меня вывели из зала суда. Зачем? Эй, я же еще не все рассказала. Домой меня увезла тётя, потому что мать оставили на допрос. Тётушка приготовила мне горький чай и заставила меня это выпить, уверяя, что это поможет мне успокоиться. На моё удивление, и правда помогло. Меня стошнило и я потеряла сознание от перенапряжения.       Это всё осталось в прошлой жизни. Твоё холодное тело, потёкшая тушь, безумные глаза отца, мозги на полу в классе биологии. После твоих похорон началась новая жизнь. Я не знаю, радоваться мне или плакать, ведь новая жизнь начилась не с чистого листа, далеко не с чистого. Я думаю, она началась с листа, изрисованного на четверть моими некрасивыми черточками, которые ты называла буквами, и лист был, я думаю, красный, а не белый. Хотя это тоже уже не важно.

***

      На часах пять утра, но на улице уже светло. Поднимаюсь с кровати, так и не заснув ночью. А сейчас уже утро, смысла ложиться нету, поэтому стараясь не разбудить мать, иду умываться. В коридоре холодно, несмотря на лето и солнечную погоду. Наступаю на ледяную плитку душевой. На утренние процедуры уходит минут пятнадцать. Ещё десять, чтобы надеть худи и джинсы вместо пижамы. Пять на сборы сумки и прическу. Ровно половина шестого. Я максимально тихо выхожу из квартиры. Отстегиваю велик от стойки, которая стоит прямо около входа в подъезд. Прячу ключи в рюкзак, поправляю педали, еду. Куда? Сама не знаю. Снова пытаюсь почувствовать что-нибудь приятное, что-то, о чем постоянно говорят в книгах, но что я давно забыла и не чувствовала.       Хочу найти интересное место, поворачиваю велосипед на незнакомую улицу. Вроде северная часть города, но так и не могу понять до конца, куда я еду. А теперь уже поздно, я сделала столько поворотов, что не просто понять направление, найти дорогу домой не представляется возможным. Снова буду плутать по городу половину дня, потому что не хочу использовать карты в телефоне, хочу найти дорогу домой сама. Это всяко лучше, чем сидеть в четырех стенах и выслушивать выговоры матери.       Какая-то деревня. Значит, я на окраине города. Останавливаюсь и достаю телефон. 6:03. Достаю наушники, включаю какую-то музыку из странных рекомендаций. Больше для шума, так как музыку я слушать не особо люблю. Раньше любила, но о той жизни стараюсь не вспоминать. Ставлю ноги на педали, снова куда-то еду. Очередная улица, почему-то более оживлённая, чем остальные. На остальных я еще не встретила ни одного человека, а здесь было. Человек пять. Причиной явился небольшой супермаркет. Прикрепляю велик к перилам лестницы, забегаю в круглосуточный и покупаю пакетик сухофруктов. На самом деле я не люблю магазины, но сейчас голод сильнее моей неприязни. В пакетике какие-то орехи и изюм. Вроде есть цукаты, но я не особо разглядываю содержимое. Ставлю пакетик в корзину перед рулём велосипеда, кое-как закрепляю его, чтобы можно было дотянуться рукой, и еду дальше.       Все чаще встречаются заброшенные дома. И вместе с этим мне всё больше начинает нравится этот район. Прямая пропорциональность? Вроде мы проходили это на алгебре в этом или прошлом году. Сейчас меня мало интересуют определения, я просто рассматриваю дома вокруг, подмечаю детали и жую орешки. Которые, все-таки, с цукатами. Я заезжаю на очередную улицу. Верчу головой, и от чего-то появляется полная уверенность в том, что абсолютно все дома на этой улице заброшенные. Я уверена, что в них никто не живет, и уже не первый год. Моя пресловутая интуиция, черт. Но, кроме этой мысли, сейчас эта же самая интуиция подсказывала бежать со всех ног и никогда не возвращаться на эту улицу. Я ее проигнорировала. Впервые. Несмотря на ее дурную славу, интуиция всегда мне помогала. Но сейчас я ехала по этой улице, и что-то будто тянуло меня вперед. А ещё… я впервые почувствовала живой, настоящий интерес за последние два года. И останавливаться, когда наконец почти обрела то, что долго искала, я не собиралась. Я прибавила скорости и отвлеклась на постройку справа, не заметив человека впереди.       Я успела. Велосипед увело вправо, я упала и разодрала ладонь о каменистый асфальт. Зато я не врезалась в человека. Потом подняла голову и поняла, что разодрала еще и подбородок. Мне было не больно. Ничуть. С тех пор, как мне два года назад прострелили плечо, у меня сильно изменился болевой порог. Вроде бы, это было после твоей смерти. Но вспоминать об этом я не хочу, поэтому поднимаюсь на локтях, встаю рядом с велосипедом и отряхиваю толстовку. Человек замечает меня и подбегает. На шее болтаются наушники, видимо, музыку слушал, поэтому не сразу заметил. Мои наушники тоже болтаются где-то на шее. А может, и упали. Как-то не особо интересно. Такое ощущение, что я повредила ногу, поэтому сажусь на какой-то камень и поднимаю штанину. Эм. Нога покраснела в области щиколотки. Может ушиб, а может что-то похуже. С виду, если опустить штанину, все нормально, поэтому опускаю ее и встаю, ощущая лёгкое покалывание в ноге. Только после этого соображаю посмотреть на человека.       Он что-то говорит. Точнее, она. Я смотрю на её двигающиеся губы, но почему-то ничего не слышу, все звуки будто отключились. По виду это девушка, но так сразу и не скажешь. Я бы дала ей… лет шестнадцать. Возраста. Она выглядит хрупкой, но мышцы на руках проступают отчётливо. На ней что-то на подобии водолазки без рукавов чёрного цвета и брюк до колена. Тоже чёрных. Черные носки и черные кеды. Мышцы на ногах тоже отчётливо вырисовываются, у меня мелькает мысль, что, вероятно, она ходит на какой-то спорт. Сама я никуда не хожу, потому что матери на меня плевать, но ежедневное катание на велосипеде и мой плохой аппетит делают свое дело. Я не полнею, скорее худею с каждым днём. Снова перевожу взгляд на торс девушки. Тебе бы не понравился её внешний вид, ведь она в черном. На лица я стараюсь не смотреть, и её лицо не исключение. Ненавижу эмоции, которые на них проступают.       Понемногу возвращается слух. Куда он пропадал, остаётся для меня загадкой. Девушка просит прощения за что-то, достаёт бинт, салфетки и обеззараживающее. —Можно? Что можно? Мне без разницы, делай что хочешь. Киваю. Незнакомка аккуратно обрабатывает ладони и подбородок. Я ничего не чувствую. Девушка отходит, я поднимаю велосипед. Черт. Сломала один из тормозов. Правый, значит, задний. Мать не даст денег на починку, знаю по опыту, значит, придётся голодать около месяца, если не больше. Ничего, не в первый раз. Потерплю. Поправляю руль и сажусь на велосипед. Надо что-то сказать этой девушке напоследок, но я не знаю, что именно. —Спасибо за помощь, —я зачем-то киваю в такт своим словам и пытаюсь выдавить приветливую улыбку. Получается плохо. Увлечённо рассматриваю значки на её рюкзаке. Девушка поворачивается и что-то бормочет. Я не понимаю. Переспрашивать не очень хочется. —Пока? —Как тебя зовут? Я удивлённо поднимаю брови и перевожу взгляд на её лицо.       Зря. У неё потрясающие большие глаза. Волосы короткие и ярко-оранжевого цвета. Мне нравится. Кажется, так просто я отсюда не уеду, придётся познакомиться. —Элеанор, —отвечаю я. Ловлю себя на том, что в открытую пялюсь на её лицо, и отвожу глаза. —Я Кадрия. Приятно познакомиться. Мм… можешь дать номер? —Какой? —стою и не соображаю, вообщем-то как всегда. Потом до меня доходит.—Разумеется.       Кадрия записывает номер телефона. Я не против, никто ещё не общался со мной дольше двух дней, она скорее всего не будет исключением. —Пока? —Удачи. Не врежься ни во что по дороге. Она усмехнулась. Я снова кивнула и перевела взгляд на асфальт в том месте, где мы столкнулись. —Плакали мои сухофрукты, —похоже, я уеду не скоро. —Мм… Могу дать яблоко. Кадрия достаёт фрукт из сумки. Я смотрю и думаю, а потом вежливо отказываюсь. Не хочу быть в долгу. Ставлю ногу на педаль и уже собираюсь уехать. —Видела? —Что? Кадрия кивает головой на что-то сзади меня. Поворачиваюсь. Посреди заброшенных домов, кривых заборов и зарослей сорняка возвышается желтый домик. Два этажа и крыша. Вокруг него возведён новый забор, газон аккуратно подстрижен. Дом слишком неестественно смотрится на этой улице       Неожиданно тишину заброшенной деревни разрывает детский смех. Слишком громкий и какой-то жуткий, доносящийся с территории этого дома. В этом доме правда кто-то живёт? Я разоврачиваюсь к Кадрии, которая стоит и спокойно, как-то слишком безмятежно улыбается. —Расслабься. Такое происходит постоянно.       Я расслаблена. Я спокойна. Меня удивляет тот факт, что Кадрия выглядит настолько спокойной. Почему она не боится? —Можешь ехать, если хочешь, —девушка улыбается. Я киваю. —Что это? Что там делают дети? —Ты про дом? —снова киваю. —Это я и пыталась выяснить до твоего приезда. Только никаких детей там нет, насколько я поняла. Я хожу сюда каждые день и ночь по возможности, а иногда тоже приезжаю на велике, —я восхитилась её инстинктом самосохранения, точнее, его отсутствием.—Эта деревня заброшена уже с десяток лет. Однажды все жители просто исчезли, —удивительно, что я не слышала об этом.—и дома разрушились со временем. Но несколько участков выглядят странно и жутковато. Этот один из них. Я называю его «милым жёлтым домиком».       Сердце пропускает удар. Я это слышала. Я уже слышала это, не могу вспомнить где, но слышала, вроде даже от тебя, когда мы гуляли с тобой последний раз, и о мой бог, почему от этой фразы мне стало так страшно, меня трясёт, сердце стучит как бешенное, я задыхаюсь. —Ээй, ты в порядке? Элеанор?! —Кадрия говорила что-то еще, но я не услышала.       В меня насильно влили пол бутылки воды. Я отдышалась. Мысли летели с ужасаюшей скоростью. Одно я знала наверняка. Этот дом тесно связан с твоей смертью. Почему? Просто поняла это, как истину, как что-то, что не подлежит сомнению. —Всё хорошо. —Ты бледная и чуть не потеряла сознание. Что случилось?       Я обнаружила, что лежу у Кадрии на коленях. Встала, насколько позволяли мои ослабшие ноги. —Кое-что вспомнила, не бери в голову. —Хорошо. Всё нормально?       Я кивнула. Посмотрела на велик, который лежал рядом. Перевела взгляд на дом, который теперь вызывал у меня чувство сильнейшей ненависти. —Как в него можно зайти? —Ты уверена, что хочешь… Ты чуть не потеряла сознание… Ты… —Уверена, —Кадрия нахмурилась. —Ну что ж. Если ты никуда не торопишься… Пошли.       Похоже, мы незаконно проникали на чужую территорию, но я точно знала, что там никто не живет, да и Кадрия не возражала, поэтому мне было не стыдно. Я поставила велосипед около забора. Прицеплять не стала, деревня не выглядела главной улицей мегаполиса, и сомневаюсь, что тут вообще когда-нибудь были люди кроме нас с Кадрией.

Я зашла на территорию постройки. Время остановилось. Внутри меня что-то оборвалось.