Земля туманов

Сети уже разостлал птицелов На берегу реки. Анна Ахматова

Речными воротами заканчивается городская стена, что множество столетий защищала улицы Королевской Гавани. Пристань на водах Черноводной провоняла тухлой рыбой и запахом тины, пропиталась им до сердцевины каждой доски, что неровными рядами лежали вдоль пирса. Рыбный рынок не был приятным местом, и дело далеко не в запахе. Неаккуратные дорожки, старые, покосившиеся от времени дома, грязные площади, больше походившие на малюсенькие площадки, где и детям бы не хватило места для игр. Снующие туда-сюда жители бедных районов, грязные, бездомные сироты и рыбаки, от большей части которых разило дешёвым вином — среди толпы практически не выделяется фигура человека, закутанного в старую и вытертую бархатную накидку с глубоким капюшоном. Он чинно и размеренно прохаживается меж рядов, с безразличием скользя водянистым взглядом по товарам, что неаккуратно навалены то тут, то там. Его мало заботит рыба, крабы и прочая морская живность. Ему неинтересны заискивающие взгляды попрошаек. Его не трогают игривые улыбки портовых проституток. Придворный давно научился оставаться безразличным к страданиям простого народа, держать свои чувства в узде: спокойствие и холодная, расчётливая голова — вот что принесёт свои плоды. Все эти явления были лишь следствием, симптомом тяжёлой, затянувшейся болезни, тянущейся из тронного зала Красной гавани, места, где ведётся большая, смертоносная игра. И жалость в этой игре — последнее, что требуется. Мужчина запускает пухлые, изнеженные руки в широкие рукава бархатной накидки, бросив взгляд на бойницы, что вдалеке венчают Королевские ворота. По ту сторону городской стены людской гвалт заполняет Речную улицу, кажется, что вонь пробивается даже сквозь толстые каменные плиты и запах этот можно уловить ещё у дома Гильдии алхимиков. Придворный знает каждый камушек этих мощеных дорожек, помнит все улочки и площади этого тесного, дурно пахнущего города наизусть, может закрыть глаза, и выстроить по памяти маршрут в любую точку столицы, стоящую на трёх холмах — каждый из них носит имена трёх грозных «драконов». Эйгон Завоеватель души не чаял в своей младшей сестре. Взял её в жены, хоть был и не обязан, отдавая ей предпочтение перед первой супругой, перед девицами всех семи королевств. Холм Рейнис и сейчас полнится улицами с благозвучными названиями: Мучная, Шелковая, улица Сестер. Драконьи ворота на севере города выходят прямиком к Драконьему логову, старые кости которого до сих пор вызывают ужас и благоговение, не смотря на то, что среди руин можно встретить лишь призраков да пару драконьих черепов, по размеру не больше черепа уличной кошки. И даже элитные бордели нашли здесь своё пристанище, теснясь между домами, будто бы напоминая: Рейнис тоже была кокетливой и сладострастной. Висенья не была любима. Она не располагала к себе лордов, не обаяла простых горожан силой женских чар и валирийской внешностью. Она, несомненно, была прекрасной, но суровой и безжалостной, и красота её была столько же холодна, сколь взгляд пурпурных глаз. Эйгон женился на Висеньи из чувства долга, повинуясь древним традициям предков. Он уважал твёрдость её характера, бесстрашие в бою и ценил дальновидный склад ума, столь необходимый для правителя, но никогда не любил. И по сей день Грязная и Стальная улицы полностью оправдывают своё название. Единственное украшение холма, названного в честь свирепой драконьей наездницы — Великая септа Бейлора Благословенного. Забавно, учитывая, что Висенью, состоящую в браке с собственным братом, едва ли можно было назвать женщиной набожной. Ирония богов, что тянется сквозь столетия. Жизнь — странная штука, и очень уж любит потешаться над смертными людьми. Мимо рядов скользит маленькая тень, прошмыгнув через прилавки, и едва различимым касанием дотрагивается до бархатной накидки, — этого знака достаточно, чтобы придворный последовал за своим шустрым проводником. Позади остаётся Рыбный рынок, впереди уже маячат очертания турнирных полей, и поравнявшись с Королевскими воротами, тень резво скользит внутрь города, забирая влево, на узкие улочки, где стены осыпающихся домов подпирают друг друга, точно выпившие, закадычные друзья. Мужчина не отстаёт, на удивление ловко лавируя среди толпы, умудряясь практически не касаться снующих вокруг людей. Попав на переулок Медников, странная парочка доходит до середины улицы, откуда виднеется мастерская Тобхо Мотта, и сворачивает в сторону Львиных ворот. Добравшись до самых последних рядов жилищ, что в плотную прижимаются к стене, маленький провожатый скрывается в одном из домов. Кажется, будто выстроено оно ещё в те далёкие дни, когда город назывался Эйгонфортом. Мужчина следует за своим подручным, бесшумно проходя в открытую дверь. Маленькая затхлая комнатка утопает в полумраке, едва освещаемая дневным светом, что пробивается с улицы, и тем не менее, цепкий водянистый взгляд сразу замечает фигурку в дальнем углу. Женщина, худая и ссохшаяся, одаривает гостя безмолвным равнодушием, и кивком головы указывает на второй этаж, куда ведёт узкая, покосившаяся лестница. Стоит ступить на деревянные ступени, и доски тут же жалобно поскрипывают, сопровождая стонами каждый новый шаг. Второй этаж, — такой же тёмный, как и первый, — не может похвастаться даже тем скромным убранством, что царит внизу: четыре голые стены, утопающие во мраке, тюфяк из грубой ткани на полу, служивший кроватью, да стул, что больше напоминает старый пень от дерева. Мужчина не спеша проходится по комнате в направлении маленького оконца, единственного источника света. — Господин, — раздаётся учтивый голос за его плечом. Придворный не спешит с ответом, он нарочито медленно, даже как-то устало протягивая руку к ставенке, и комнату пересекает тонкая полоса дневного света. На улице тихо и безлюдно — эта часть города не очень-то популярна у простого люда. — Рад видеть тебя в добром здравии, дорогая моя, — елейным голосом отзывается Мастер над шептунами, довольно вздохнув. «Мои маленькие пташки», почти с отеческой гордостью думает евнух. — Давно не получал от тебя вестей, уже начал волноваться. Его нашёптывающие птички выполняли свою задачу безупречно, неся на своих крыльях секреты всех мастей, со всех сторон света. Обширная сеть шпионов разных возрастов роилась в темных подземельях и на пыльных улицах Королевской Гавани, пряталась в углах припорошённого снегом Севера, проступала меж жителей Вольных городов, позволяя своему господину быть в курсе всех дел — и больших, и малых. — Благодарю вас за заботу, — маленькая фигурка, закутанная по самые уши в грубую хлопковую накидку, ёрзает на одиноко стоящем стуле у самой стены. — Но полно, оставим любезности на более спокойное время, — на напудренном, почти детском лице Вариса растягивается обманчиво-добродушная улыбка. — У меня не так много времени, дорогая. Надеюсь, ты принесла мне добрые вести. Евнух отрывается от созерцания стены соседнего дома, и бережно прикрывает ставню, запуская руки обратно в рукава. — Ваше благородие оказались правы: девица путешествует под именем Алейна Стоун. Лорд Долины представляет её как свою незаконнорождённую дочь, прибывшую из Браавоса. Варис довольно прикрывает глаза. Осознание собственной правоты — одно из самых приятных чувств, доступных человеку. — Всё как мы предполагали. Где? — Фамильная башня задышала, лорд вернулся в отчий дом, но пичужки полагают, что очень скоро Мастер над монетой двинется на север. Разумеется, инкогнито. — Разумеется, — соглашается евнух, и от его мягких шагов в воздух поднимаются столбики пыли, половицы едва слышно скрипят. — На горизонте маячит очередная свадебная церемония. Дредфорт уже прячет свои заостренные ножи: желает заполучить весь север начиная от Рва Кейлин, и заканчивая Стеной. — Людские амбиции и впрямь неизмеримы, — мечтательно припевает Варис, вглядываясь во впалые, едва различимые черты лица. Он никогда не признает вслух, но порой Мизинец и впрямь восхищает. Петир, наверное, единственный достойный соперник в великой игре: хитрый и изворотливый, дальновидный стратег, что поступательно, шаг за шагом идёт к своей цели. Он не рубил сгоряча, не рвался вперёд, стремясь обогнать события, но с завидным терпением ставил промежуточные цели, довольствовался малыми победами, не теряя при этом из вида главный свой приз. Вот и сейчас его действия как кусочки мозаики складываются в единую картину. Варис уверен: Мизинец тем или иным образом причастен к смерти короля. Джоффри был невыгодной партией, как ни крути, им едва ли можно было управлять. В какой-то момент даже Старый Лев потерял бы над ним влияние, не смог бы держать юнца в узде. То ли дело мягкий и доверчивый Томмен, не вышедший из нежного возраста, — покладистый и наивный светловолосый львёнок. А пока в столице начался переполох, и внимание Ланнистеров переключилось на семейные дела и застарелые обиды, их хватка к северу от столицы, несомненно, ослабла. Хаос — лестница, извилистая и опасная, и пока с неё падают те, кто пытается добраться до самого верха, Бейлиш-хитрец, Верховный лорд Трезубца, протектор Долины и лорд Харренхолла, неторопливо взбирается к своей цели. И несомненно, свой следующий шаг он уже продумал. — У нас остались друзья на Перстах? — У мастера над шептунами всегда будут друзья, — льстиво отзывается тень. — Одна надёжная пташка приглядывает за волчонком. — Прекрасно. А пока отдыхай, набирайся сил, — растягивая гласные, ответствует евнух, и лицо его озаряет почти ребяческая улыбка. — Впереди нас ждёт много дел. Из рукава показывается пухлая рука, сжимающая изнеженными пальцами кожаный мешочек. Комнату заполняет негромкий звон монет.

***

Мизинец чувствует на себя взгляд своей названой дочери, пока аккуратным, выверенным почерком дописывает последние поручения перед завтрашним отъездом. В камине трещат поленья, пожираемые пламенем огня, и мысли о недавних донесениях с северных земель теряются на фоне новых проблем, что подкидывает ему великая игра. Шесть лордов Долины не придумали ничего лучше, чем поднять мятеж против нового лорда-протектора. Оно и понятно, эти разодетые в шелка дураки не были в восторге от Бейлиша даже в качестве мужа Лиззы, а после её трагической смерти, когда на горизонте событий замаячила перспектива подчиняться безродному босяку из Браавоса, предки которого в свое время удачно прикупили лордство, и вовсе взвились бешеной собакой. И если верность некоторых всегда можно купить деньгами или статусом, — как он сделал с Донтосом Холлардом или Нестером Ройсом, — то в чьи-то благородные головы слишком глубоко засела чушь о долге, чести и прочей рыцарской ереси. И теперь его драгоценное время придется потратить на пустые разговоры с пятью стариками, застрявшими взорами в прошлом. Благо, шестой может оказаться куда сговорчивее, принеся хоть какую-то пользу. Только бойни в Лунных горах ему не хватало! — Вам и впрямь обязательно ехать? — Санса подаёт голос, слабенько и несмело, её хрупкая тень маячит за его правым плечом. Петир на мгновение отрывается от письма, устремив на девчонку взгляд своих пронзительных, серо-зеленых глаз, в глубине которых явственно мелькает недовольство. Санса шумно сглатывает под натиском этого укоризненного взгляда, и виновато потупив взор, тихо добавляет: — Отец. Мизинец удовлетворенно вздыхает, откладывая перо и вольготно откидываясь на спинку своего резного кресла. Он не питает никаких иллюзий относительно их отношений — её вопрос едва ли вызван искренним беспокойством о его здравии. Но пока девочка остаётся сговорчивой и послушной, его мало заботит искренность чувств — в их положении слишком много зависит от её покладистости. — Боюсь, что так, дитя моё, — последнюю фразу Бейлиш умышленно растягивает, и в глазах его вспыхивает опасный огонек. Он протягивает руку, обхватывая холодными, цепкими пальцами тоненькое запястье, поглаживая хрупкую ладонь. Прозрачная кожа обтягивает кости точно перчатка, и если приглядеться, можно увидеть россыпь маленьких, голубых венок, будто нарисованные рукава реки на пергаментной карте. От этого прикосновения волна неприятного холода пробегается вдоль позвонков, и Санса едва удерживает себя, чтобы не передернуть плечами. — Несколько знатных домов Долины решили устроить переворот за моей спиной. Они уже стягивают своих людей в родовые замки, и наверняка попытаются осадить Лунные Врата в надежде похитить Роберта, — голос Петира сквозит поучительными нотками. — Нужно урегулировать этот вопрос в срочном порядке, иначе дело дойдет до вооруженных столкновений, и тогда Красный замок отправит свои войска в земли Аррен. Мы бы не хотели, чтобы здесь слонялись люди королевы, верно? Санса судорожно втягивает воздух, сглатывая подступающий к горлу ком тошноты. Ей делается страшно от одной мысли, что Серсея может узнать, кто такая Алейна Стоун, под чьим именем она пряталась всё это время. Что тогда с ней станется? А с теми хорошими людьми, что окружали её в последнее время: Мия, Мадди, Мела, даже мейстер Колемон? Что станет с Зябликом? Память тут же услужливо подкидывает бледное детское личико, со впалыми, вечно слезящимися глазами и пятнистой кожей. Худой и болезненный мальчик едва ли сможет выжить без круглосуточной опеки, и Санса не сомневается: если королевская гвардия явится в Долину и начнет бесчинствовать, Роберта тут же начнут бить новые приступы падучей. Трясучка итак давала о себе знать слишком часто в последнее время, особенно во время их скоропалительного путешествия по землям Долины, и наверняка усилилась после того, как лорд Бейлиш был вынужден отправить пасынка на Галечный остров, под покровительство лорда Бена Прайора. Санса всё думает: как он там? Покинутый сирота, среди незнакомых людей, со своим сложным характером и вечными капризами, с которыми она-то с трудом справлялась. — Но не беспокойся, моя милая, — всё так же тягуче продолжает Мизинец, и Сансе чудится, что голос его — точно вязкий сироп, от которого внутренности липнут к костям. Потянув девушку на себя, мужчина заставляет её опуститься на его колени. — Во время моего отсутствия за тобой присмотрит сир Лотор. Санса ежится, едва сдерживая порыв обхватить себя руками. Седовласый рыцарь в летах всегда был добр к Алейне, и хоть, порой, не стеснялся крепких выражений, ни разу намеренно не ранил словом. Но будет ли он так же добр к Сансе и верен Бейлишу, в то время, как за её голову назначена такая заманчивая награда? Старк подозревает, что рыцарь догадывается, кто такая на самом деле внебрачная дочь его господина, хоть и вида не подаёт. Она лишь надеется, что Брюн и впрямь беззаветно предан Мизинцу, насколько вообще можно быть преданным человеку, который ради достижения собственных целей может пойти по головам. Девушка чувствует на себе выжидающий взгляд и спохватившись, что так ничего и не ответила, и давит из себя тихое «Хорошо». Губы её мнимого отца расплываются в кривоватой усмешке, и мужчина великодушно позволяет Стоун-Старк покинуть его покои. Шерстяная юбка её простого, но изящного платья тихо шуршит до самой двери, оставляя в память о своем присутствии тонкий шлейф душистого мыла с ароматом горных цветов. Мизинец прикрывает глаза, вдыхая этот запах полной грудью. Если бы жизнь сложилась иначе, если бы судьба распорядилась по-другому, возможно это прекрасное создание взаправду стала бы его дочерью. В другом мире, мире где любовь побеждает долг и честь, где амбиции не впиваются в разум и сердце стальными когтями, а уродливый железный трон не обладает таким притягательным очарованием. А между тем, мысли лорда-протектора вновь возвращаются к утреннему донесению. Уже не в первый раз Кеттлблэк приносит ему тревожные вести с севера Вестероса: вереница слухов тянется аккурат от водной глади Студёного моря через все Королевские земли. И если в начале лорд-протектор предпочитал их игнорировать, считая ничем иным, как результатом впечатлительности отдельных личностей, то спустя десятое по счёту послание Петир ощутил, как вдоль позвоночника ползёт промозглое и неприятное чувство тревоги. Последний раз призрачные корабли, несущие с собой туман и разрушения видели недалеко от Вдовьего дозора, когда с севера пришёл сильнейший сухой ветер, вздымавший морскую гладь. По рассказам очевидцев, идя на всех парусах в самом сердце бури, прямиком по попутному, свирепствующему ветру, корабли обогнули полуостров с восточной его части. И всего через пару дней пришли вести из Старого Замка, побережье к востоку от которого оказалось разграблено, поселения сожжены, а сумевших схорониться и выжить можно было сосчитать по пальцам одной руки. Прочитав о судьбе острова, Мизинец всё утро провёл, пересматривая донесения, что его люди получали в последние месяцы, надеясь проследить путь незваных в их мире гостей. Сначала нападению подверглось побережье между Кархолдом и Дредфортом, и ближайшие поселения на северной части земель Карстарков. Следующее донесение сообщало, что Восточный Дозор-у-моря перестал выходить на связь, и когда судно с провизией и новыми братьями, следуя из Королевской Гавани вошло в бухту, оказалось, что порт был стёрт с лица земли, превращён в пепел. Выживших не осталось. Чуть позже выяснилось, что побережье Нового Дара с его немногочисленными деревеньками выкошено подчистую. В его покоях зябко и влажно, в камине догорает одинокое полено, которое того гляди рассыплется в прах. Где-то за толстыми каменными стенами завывает строптивый, восточный ветер, а он всё смотрит на карту, иногда больно сжимая переносицу. Лорд не знает, что надеется найти на этом старом полотне. Там нет подсказок, как и ответов, лишь новые вопросы. Начавшееся с самой северной точки разорение медленно, но верно следует на юго-восток, подбираясь к водам, что омывают Долину Аррен, и нежданный визит будто бы лишь вопрос времени. Взгляд Петира следует по побережью Севера, аккурат к последнему замку дозорного братства, опасливо перебираясь через Стену. За ней на многие лиги тянется Зачарованный лес, деля свою власть с Клыками Мороза — бесконечной горной грядой на западе, уходящей к Землям Вечной Зимы. Меж остроконечных пик завывает жуткий северный ветер, реки полнятся ледяной водой, что обжигает похлеще огня, а тёмные пещеры под своими мрачными сводами приютили чудовищ с горящими синими глазами. Резкий порыв ветра врывается точно из глубины комнаты, задувая тонкое пламя свечи, оставляя тлеющие в камине угли единственным источником света. Петир чувствует острую необходимость выйти на свет, на свежий воздух, и прежде чем мужчина оставляет свои покои, он готов поклясться, что из темноты комнаты на него смотрит пара нечеловеческих, синих глаз. Стоя на внешней стене своего родового, безымянного замка Бейлиш внимательно наблюдает за береговой линией — ему многое предстоит сделать. В этот самый момент один из доверенных людей сира Освелла во всю прыть скачет к подножию Копья Гигантов. Нужно предупредить своего нового привратника, сира Ройса о возможном наступлении мятежников — пусть готовится перекрыть дорогу к Лунным вратам и мобилизовать стражу Каменного, Снежного и Небесного замков. Сам же Мизинец планирует завтра же отбыть в Орлиное гнездо, а по пути встретиться и прощупать этого Лина Корбрея. Поговаривают, наследник лорда Лионеля охоч до золота и мальчиков, а этим добром Петир вполне мог его снабдить. Действовать нужно немедленно, пока долинные дурни не выдвинулись из своих насестов, и если разыграть эту партию правильно, уже совсем скоро можно будет приступить к более важным делам. Морской ветер яростно рвёт стяги, безжалостно треплет герб знатного дома. Стены старой башни стонут от этого гневного нападения стихии, кое где осыпаясь трухой, будто грозясь развалиться на части. По поверхности воды клубится туман, влажный, густой, точно несущий с собой обещание скорой погибели, погибели для всего Вестероса. — Милорд, — сир Брюн резво взбирается по наружной лестнице на стену, звучно цокая каблуками своих сапог по каменным ступеням. Звук этот гулким эхом отзывается из углов, от чего Мизинец недовольно сводит брови к переносице. — Пришли вести из Серой лощины. Лорды Долины собираются под крышей Рунстоуна. — Как я и думал, — закладывая руки за спину, задумчиво отзывается Петир. — Снаряди экипаж и десяток солдат в сопровождение. Отправь надёжного человека в Сердца, пусть передаст сиру Корбрею чтобы ждал меня по дороге к Кровавым вратам. — Да, милорд. — Останешься здесь, хочу, чтобы рядом с дочерью был надёжный человек, — Бейлиш кидает серьёзный взгляд через плечо. — За неё отвечаешь головой, Лотор. — Конечно, милорд, — отзывается рыцарь, и в голосе его звучат нотки отцовской снисходительности. Он уже собирается уходить, но спустившись на одну ступень, переминается с ноги на ногу. — И ещё, милорд. Прилетел ворон. Из Винтерфела. Мизинец кидает беглый взгляд на протянутый рыцарем свёрток, и в уголке его губ залегает самодовольная улыбка. На письме красуется силуэт распятого человека на красном сургуче.

***

Темные воды бесновато бьются о чернеющие влажные скалы. Небосклон затянут тяжёлыми, серыми тучами, едва пропускающими тусклый дневной свет. Неприветливые, каменистые берега, чёрной кляксой расползаются посреди Тюленьего залива, и единственным желанием остаётся как можно скорее отсюда убраться. Команда «Безмятежной» слаженно работает, причаливая к плохо сколоченному помосту, стараясь лишний раз не смотреть в сторону берега, на котором уже столпились, в ожидании, скагги. Место это и портом-то не назовёшь, но большим выбором этот нелюдимый, агрессивный народ и не располагает. Черные волны неистово бьются о борта. «Здесь не место для волчонка», думается посланцу. Лютый северный ветер рвёт с головы тяжёлую, шерстяную накидку. Впрочем, пташке тут тоже неуютно, но жизнь диктует свои, жестокие условия. Брошенные якоря цепляются за скалистое дно, и хотя непогода то и дело пытается сорвать их, судну удаётся кое как причалить. Выброшенный наружу дощатый мост походит на высунутый язык деревянного чудища. Посланец пропускает вперёд капитана с его помощником, дожидается, когда моряки выгрузят товар для обмена, прежде чем юркнуть в толпу незамеченным, маленьким силуэтом. Скагос едва ли можно назвать приятным местом — скалы да камни, да тёмные студёные воды холодного залива: это место не было ни плодородным, ни рыбным. И хотя скагги не производят впечатления бедняков в лохмотьях — чего пташка ожидала, — никого из находившихся на берегу не назовёшь хотя бы зажиточным. Это тебе не Королевская Гавань, с разнообразием жителей, и богачами всех мастей; не плодоносный Простор с зелёными равнинами и лугами; ни золочёный Кастерли Рок, утопающей в бархате и шелках. Даже Север кажется королевским, по сравнению с этим местом. Но пташка здесь, в конце концов, не из праздного любопытства — поручение должно быть выполнено, и выполнено успешно. Посланец ловко маневрирует среди поклажи, сливаясь с темно-коричневым деревом ящиков и бочек, разглядывая камнерожденных. Высокие и ширококостные, мужчины выглядят закалёнными в боях воинами, а вовсе не бедствующими оголодавшими оборванцами, какими принято считать скаггов на континенте. Во взглядах их читается внимательность и напряжённость, они будто готовятся отражать неожиданную атаку, броситься в бой в любой момент, стоит богам подкинуть им такую неожиданность, и ладно-сделанные, лёгкие нагрудники, да поблёскивающие на поясах топоры, лишь усиливают эти ощущения. Посланец осторожно обходит временный базар, держась поодаль, внимательно рассматривая присутствующих — сложно сказать, люди это одного из скаггосских лордов, или к берегу стеклись представители всех трёх обитающих на острове домов. В любом случае, пташка ищет одного конкретного человека — человека с вороном на груди. — Любопытство до хорошего не доводит, — раздаётся чей-то голос из-за спины, и посланец вздрагивает от неожиданности. — Особенно в этих местах. Скагг ровняется с закутанным по самую макушку низеньким силуэтом, возвышаясь почти на две головы. Пташка затихает, в ожидании дальнейших действий нежданного собеседника, но тот лишь замирает по правую руку. Между ними воцаряется молчание, перебиваемое громкими переговорами моряков, что пытаются донести свои мысли до плохо говорящих на общем языке скаггов. Пташка кидает косой взгляд на собеседника: острые черты лица и внимательный взгляд хищных глаз; замысловатые татуировки, угрожающе змеятся по гладковыбритой коже виска. Мужчина чувствует на себе заинтересованный взгляд исподтишка, но в ответ не смотрит, со снисходительным недовольством оглядывая дрейфующий на волнах корабль. — Праздное любопытство не является моей целью. Собеседник хмыкает, укладывая руку на верхушку боевого топора, висящего на кожаном поясе — сталь холодом сверкает в пробивающихся лучах тусклого солнца. Вести речи на общем языке не доставляет ему труда, говор его чист и ладен, будто сам он — уроженец Вестероса, а не скалистого острова, помнящего старых богов и речь Первых людей. — Зачем же ты здесь, чертёнок? Камнерожденный бросает пристальный взгляд на собеседника, пытаясь разглядеть лицо, сокрытое шерстяной плотной накидкой. Его глаза отливают синевой, точно драгоценные камни в обрамлении светлых ресниц. Пташка задорно усмехнувшись, отвечает горящим взглядом из глубины капюшона. — Чтобы сделать предложение, от которого невозможно отказаться. Выбитый на нагруднике скагга ворон чернеет в пасмурности дня.