Земля туманов

Есть два вида людей: игроки и фигуры. Джордж Мартин «Буря мечей»

Санса сидит перед большим зеркалом с резной, медной рамой, и вглядывается в собственное отражение — кто смотрит на неё с зеркальной поверхности? Смольные пряди волос обрамляют бледное лицо, подчёркивают тёмные тени, что залегли под тусклыми, будто остекленевшими глазами — в них больше не плещется ни фамильная синева Талли, ни северная, пронизывающая серость Старков. Санса не узнает девушку, чьё отражение видит каждое утро: она медленно и верно превращайся в кого-то, кого никогда не знала, кто никогда и не жил вовсе на вестеросской земле. Вот только с каждым новым днём Алейна становится всё реальнее, обретая плоть и кровь, в то время, как Санса Старк неумолимо умирает, истлевая изнутри. Днями напролёт бродит она по комнатам безымянной башни. Тихо передвигаясь по каменному полу, вслушивается в эхо собственных шагов, что отзывается из тёмных углов, будто силясь расслышать что-то большее, чем просто отзвуки собственной поступи. Говорят, лорд Варис умеет ходить столь бесшумно, что без особого труда может подобраться незамеченным даже к самому бдительному воину. Вот бы она умела так же, тогда бы давно сбежала и из Красного Замка, и из-под душной опеки лорда Петира. Незамеченной ушла из Королевской Гавани, так и не попав в безымянную фамильную башню Бейлишей, а мягкой поступью добралась бы до Риверрана, где её встретили мать и брат. Она представляла, как Надвратные ворота закрываются за её спиной, разливая за стенами замка Камнегонку, превращая её в неприступный ров, как две пары родных рук заключают её в нежные объятия. В этих мечтах от матери всегда пахнет мехами, душистым мылом и полевыми цветами. Санса страдает и мучается от тоски по своей семье, едва скрывая, как сердце истекает кровью. Алейна же страдает и мучается от безделья и скуки, и едва ли тоскует по отцу. На улице стенает холодный влажный ветер, что путает волосы, стоит только высунуть нос наружу, пробирается под одежды, сколько бы её ни было надето, и от этого кожа неприятно покрывается мурашками — Санса всё чаще мечтает о Летних островах или жарком Дорне, где палящее солнце выпаривает любые печали прямиком из-под кожи. Серые же, однообразные виды каменистой земли и темных вод Узкого моря вызывают лишь стылую тоску, и Санса возвращается под своды толстых, сырых стен, поднимается в чертог, где принимали гостей, и сидит на софе напротив камина, часами уставившись в потолок. Иногда взгляд скользит по стене, выискивая трещины и дыры, зиявшие чернотой, затем следует вниз, где над камином висят два фамильных герба дома Бейлишей: справа — серебряные пересмешники на зеленом поле, слева тот, что старше, с каменной головой браавосского гиганта. Старая Нэн рассказывала ей, что голова исполинского титана полая, в пещерах-глазницах разводят костры, и эти горящие глаза видно за много миль. А стоит врагам подплыть к городу слишком близко, и гигант тут же оживёт, стряхнёт с себя многовековую пыль, и отстоит город свободных, орудуя своим разящим, каменным мечом. Сансе хотелось бы увидеть это чудо света, она не сомневается, что от одного его вида у неё перехватило бы дыхание. Алейна видела титана своими глазами много раз, и он едва ли может её удивить. Долгими, тревожными вечерами девушка неотрывно смотрит на огонь. Заворожённо наблюдает, как он облизывает кару ярким пламенем, а потом с треском вгрызается в неё, поглощает, словно голодный зверь. Тепло доходит до рук, подрагивающих на коленях, обдаёт кожу жаром, заполняя комнату запахом лесного костра. Если прикрыть веки, постараться сосредоточиться, можно почувствовать морозную свежесть севера, услышать, как скрипят деревья Волчьего леса, как их кроны стонут от порывов холодного ветра. Мальчишки любили сбегать к восточной границе огромного хвойного моря, тянущегося до самого Ледового залива. Боль от воспоминаний родных земель каждый раз прокатывается удушающей волной. Переполняющие чувства рвутся наружу, и кажется, если не выплеснуть их, они способны переломать кости и надломить хребет, потому она каждый раз плачет, стремясь хоть как-то выпустить напряжение, что столько времени набивается в теле под самую глотку. Рыдает по несколько часов без остановки, уткнувшись в подушку, надеясь, что её никто не слышит. Она оплакивает отца, мать, своих братьев и сестру. Оплакивает Винтерфелл, Леди, несбывшиеся надежды и мечты, даже сира Тириона, которого бросила на произвол судьбы, за что всё ещё мучается чувством вины. Оплакивает себя, свою жизнь, которую у неё отобрали в тот самый момент, как обезглавили отца, и кажется, больше никогда не вернут. А когда слез уже не остаётся, она тихо воет, точно раненый зверь, свернувшись клубком на кровати, закусывая рукава платья. От боли, от страха, от бессилия. Наконец, уставшая и покинутая, забывается в беспокойной дремоте, краем уха слыша, как отворяется дверь, и одна из служанок едва слышно впархивает в покои, тихо шурша юбками шерстяного платья. Болезненное воображение рисует мать, которая бы неслышно подошла к кровати, и нежно погладила рыжие кудри. И каждый раз Санса приоткрывает глаза, и убедившись, что призрачный силуэт леди Кейтилин растворяется в теплом воздухе, чувствует, как по щеке мокрую дорожку прокладывает скупая слеза. По всей видимости последняя, из тех что осталась. Опустив взгляд на юбку платья, которое с утра занесла служанка, девушка болезненно тянет носом воздух. Простого кроя, из плотной шерстяной ткани, бледно-голубого цвета — оно так чудно подчёркивало бы цвет глаз девицы, не померкни они от частых, скорбных рыданий. Широкий пояс, с вышитыми серебряной нитью завитушками, охватывает тонкую талию, и так сильно напоминает цвета фамильного герба северного дома. Сейчас в Винтерфелле всё завешено красно-чёрными полотнищами Болтанов. На прикроватном столике лежит вышивание, которое Санса никак не может закончить. После побега из Королевской Гавани стоило ей взяться за иглу, пальцы прекращали слушаться, стежки выходили кривыми, вышивка неизменно съезжала, меняя рисунок будто бы по колдовству. Слова когда-то любимых песен забывались, строчки путались, девушка то и дело не могла вспомнить правильный мотив. Глаза отказывались читать рыцарские истории о спасении принцесс и вечной любви, путая буквы. Казалось, телу и разуму опостылело всё, что хоть как-то было связано с неделями заточения в проклятом кровавом замке, всё, что хоть как-то напоминало о тех событиях. Она всё чаще думает о Джоне. Оно и не удивительно, ведь он — единственный родной человек на всем белом свете, что у неё остался. Она помнит его тёмные кудри, что крупными волнами ниспадают на лоб, серьёзные карие глаза, в которых плещется вечная печаль — в эти глаза ей так неловко было глядеть порой. Помнит, как видела его в последний раз, с балкона крытого перехода, что ведёт в Великий Замок — его гнедой жеребец нетерпеливо переминался с ноги на ногу, увязая в слое грязи, будто бы чувствуя себя во дворе Винтерфелла не в своей тарелке. Наверное, так же чувствовал себя Джон: лишним в стенах родового замка, к правящей семье которого он никогда не принадлежал, чужим в чертогах, которые никогда не сможет назвать домом. Санса Старк терпеть не могла полубрата, всячески показывала своё превосходство, порой игнорировала Джона днями напролёт, мстила ему, сама не понимая за что, с вызовом смотря в глаза. Алейна Стоун не имела ни братьев, ни сестёр, но если бы судьба даровал ей такой шанс, она преданно любила бы Сноу всем своим хрупким сердцем, оберегала бы его самозабвенно, потому что больше она никому была бы не нужна. Совсем как Санса сейчас. За окнами башни тёмные воды бесновато разбиваются о чернеющие влажные скалы. Санса-Алейна бережно расправляет складки на коленях, точно это платье — единственная драгоценность, оставшаяся у неё, и по привычке поворачивается к камину, принимаясь всматриваться в огонь. Языки пламени танцуют причудливый танец, будто общаясь с ней на каком-то тайном, древнем языке северных богов, и девушка пытается разгадать это скрытое послание. Как смирившийся со своей участью узник, ожидающий смертного приговора, она в очередной раз чувствует, что невольно стала разменной монетой в руках могущественных людей, играющих в престолы, и от этой мысли её начинает тошнить. В глубине души она надеется, что слухи из-за Узкого моря правдивы, и дочь Безумного короля, последняя из рода Таргариенов, прилетит в Вестерос на своих выросших драконах, и уничтожит Железный трон, Красный замок, не оставив от него камня на камне, спалит его дотла вместе с Ланистерами, Тиреллами и прочими знатными домами. Может тогда люди, потерявшие всё, попавшие в эту жестокую игру, случайно и не по своей воле, и сгинувшие, будут отомщены. По комнате разносился мягкий стук в деревянную, подгнившую дверь, заставляя не то Сансу, не то Алейну вздрогнуть: от неожиданности и собственных страшных мыслей. Она хочет сказать себе: «Леди не позволяют подобных рассуждений», но быстро вспоминает, что «леди» называли Сансу, а она уже вроде не Санса, хоть ещё и не до конца Алейна — её болезненное перерождение тянется целую вечность. У неё нет ни семьи, ни дома, даже на собственное имя наложили строжайший запрет, и звук его постепенно становится чуждым. Леди Старк медленно, но верное превращается в пустое место, в собственный призрак с чужим именем и под чужой личиной. Дверь отворяется, и служанка появляется на пороге, тихо проходя в покои девушки — на подносе дымиться ужин. Высокая и худая, Вилла не спеша пересекает покои, и прежде чем поставить поднос на стол, быстрым взглядом окидывает спальню, будто бы ища что-то. Недо-Алейна давит из себя тихое «спасибо», так и не отводя глаз от камина. Говорят, служители огненного бога находят в пламени ответы на все свои вопросы. Вот бы и ей дали хотя бы один ответ. — Что вы читаете, моя леди? — слышится голос служанки совсем рядом. Вилла встаёт около пеньюара, вглядываясь в название книги, что лежит с краю полированного столика. Сборник рассказов «Край мира» составленный более 400 сот лет назад мейстером Восточного Дозора Болдером стал верным спутником последние недели. Острый носик служанки смешно морщится. — Разве пристало юным девам читать такое? В кабинете милорда есть масса прекрасных книг и о приключениях, и о любви. Уже-не-Санса не желает больше слушать о любви. О верности и чести. Все эти прекрасные слова разбиты вдребезги и залиты кровью её родных, что так свято верили в них. Семья, долг, честь. Семьи её лишили, долг оказался лишь средством для манипуляции и достижения корыстных интересов, а честь её отобрали после гибели отца, обнажая и прилюдно избивая у подножья железного трона. Трона, который символизировал справедливость и должен был давать защиту тем, кто сам за себя постоять не мог. Читая истории старого мейстера, что с такой любовью собирал легенды севера, бывшая Старк может на эти короткие мгновения забыть о своей боли, перенестись в места, что были ей так знакомы и родны, и душа её будто начинает несмело заживать. — У меня нет настроения читать подобное, — равнодушно отзывается девушка. — Все красивые слова в тех книгах — ложь, в жизни такого не бывает. — После всего пережитого, миледи имеет на неверие полное право, я полагаю. От тихого, вкрадчивого голоса сердце вдруг пропускает удар, и почти-что-Стоун едва давит желание встрепенуться. Она чувствует: серые глаза внимательно следят за каждым её вдохом. — Не понимаю, что ты имеешь ввиду. — Браавос — опасное место, особенно для юных леди. Вилла говорит одно, но взгляд её внимательных, мутноватых глаз шепчет совсем иное. Санса чувствует скрытый, тайный смысл, будто служанка догадывается о чем-то, о чем не должна знать ни одна живая душа. — Весь мир — опасное место для юных леди. — Возможно, — соглашается служанка, и кривоватая улыбка растягивается на её лице. — Но в Вестеросе намного легче найти надёжного друга, что выручит из любой беды. В серых глазах служанки отражается пламя огня, отплясывая причудливыми силуэтами в самой глубине. Девушка хочет что-то ответить, но пока соображает, женщина бросает короткое «Ваш ужин остынет», и поклонившись, оставляет девушку наедине со спутанными мыслями. За старыми, каменными стенами, раздаётся протяжный, вороний крик.

~*~*~*~

Высокие, серые пики тянутся своими острыми макушками к самым небесам, отражаясь в темно-мутных водах Тюленьего залива — среди этих остроконечных скал гуляет буйный, северный ветер, носит голос богов, крылатых посланников Одина. Морские волны залива разбиваются о подножие острова, пенятся брызгами о скалистые берега. Арн сидит прямиком на холодной, каменистой поверхности, у самой низины начинающейся горной гряды, и взгляд его светло-серого глаза устремлён вверх. Там, среди клубящихся, свинцовых облаков он видит тёмные силуэты птиц, что крыльями своими разрывают плотную завесу тумана — вечного спутника одинокого Скагоса. — Хугин над миром всё время летает без устали. И Мунин с ним. Арн смежает веко единственного глаза, полной грудью втягивая влажный воздух острова — в нем запах морской воды и отсыревших пирсов, жжённой древесины костров и печённого мяса, запах освежёванных туш морских животных и сыромятной кожи — так пахнет его дом. Прислушиваясь к окружающим звукам, мужчина ловит каждый шорох, каждое едва слышное движение гор, дыхание скал в осыпающихся камнях. Ему слышно бурление жизни в деревне, что прячется за каменистой стеной скагосских пик, биение сердца острова на центральной улице Каттегата, голоса его жителей эхом отзываются в вышине гор. Одна из небесных теней отделяется от остальных, пикируя к ущелью, и мягко опускается на плечо мужчины — ворон по-свойски переминается с лапки на лапку, складывая за спинкой черно-смольные крылья. — Мне страшно за Хугина, — тихо продолжает Арн, слегка склоняя голову к птице, притихшей на плече хозяина. — И за Мунина так же. Вернутся ли вороны? Он затягивает едва слышную песнь вёльвы, нашёптывает её прорицания, покачиваясь всем телом из стороны в сторону, в унисон циклам приливов и отливов морских волн. Сознание его становится тягучим, вязким, оно расползается по черепушке, будто утекает, просачивается прямиком через ушные отверстия, сливаясь с разумом ворона — теперь на двоих у них три глаза. Сердца их бьются в созвучно, дыхание жизни вырывается из ноздрей клубами тёплого пара. Арн больше не Арн — он единое с вороном существо, сплетённое сознаниями в одно целое. Они легко срываются со своего насиженного места, и расправляют крылья — потоки тёплого, низинного воздуха поднимают их вверх, несут прочь от серых, вздыбленных из-под морской пучины скал. Прорываются через плотную завесу тумана, чуть уходят вниз, почти спускаясь к водам залива, а когда достигают противоположного берега, несколькими уверенными взмахами крыльев поднимаются выше. Путь их лежит к берегам, что давно забыли всех своих богов, забыли их имена, их силы, обратившись к заморским божествам — глухим и слепым. На высоте воздух разряжен, будто на вершинах скал, и северный мороз, колючий и строптивый, окутывает со всех сторон. Сверху хорошо видны и безлюдные, заснеженные земли Нового Дара, и постепенно появляющийся с юго-востока густой северный лес. Среди его хвойных деревьев, у истоков безымянной реки высится серый замок — Кархолд уже зажёг вечерние огни в окнах-глазницах. Крылатая тень забирает на восток, оставляя земли Карстарков позади, и пересекая Серые Скалы вырывается к водам Студёного моря, продолжая свой путь вдоль восточного побережья. Зимняя стужа наполняет воздух острым, морозным запахом. Они оставляют западнее устье впадающей в море Рыдальницы, что берет своё начало в Одиноких Холмах и своим потоком пересекает Дредфорт. Дальше скалистое и безлюдное побережье, с голыми каменистыми берегами, тянется на несколько десятков миль, пока сквозь пелену тумана не появляются очертания высящихся, черных стен Вдовьего Дозора. О подножие скалы, на котором отстроен замок, с остервенением бьются строптивые, северные волны. После Вдовьего мыса морская гладь вгрызается в сушу, разливаясь на запад заливом Пасть, но им не интересны те места: ни Старый замок Локков, ни Белая Гавань Мандерли в устье Белого Ножа, ни острова Трёх сестёр — им незачем облетать побережье, гораздо удобнее добраться напрямки, пересекая студёные воды. Когда вдалеке показываются первые очертания Перстов, они забирают на запад, оставляя по левое крыло Галечный остров, и спускаются к самой воде — им ни к чему, чтобы их приняли за почтового ворона. Старая, безымянная башня одиноко ютиться на маленьком клочке бесплодной земли, обдуваемая лютыми, морскими ветрами. Пузатая и скособоченная, она не имеет окон, одни лишь немногочисленные двери, древний камень устало осыпается трухой под натиском промозглого ветра. На много лиг вокруг не видно ни единой деревушки, и одиноко стоящие на стене дозорные зябко и тревожно передёргивают плечами. Крылатый разведчик бесшумно приземляется на верхушку флагштока с болтающимся на нем куском вымокшей до самой нитки фамильного флага — в воздухе висит влажный, плесневелый запах старых построек. Ворон ещё раз расправляет крылья, и подавшись вперёд, издаёт громкий, протяжный крик. Сознание возвращается к нему стремительно, и Арн шумно выдыхает остатки застрявшего в глотке видения. Открывает сероглазое око и устремляет взгляд в серое, нависшее тяжёлыми, дождевыми облаками небо. «Вернутся ли вороны?», вглядываясь в мутно-туманную гладь, думает он про себя. Им предстоит долгий поход с размытыми, нечёткими целями, и это его беспокоит. Варг чувствует чужое присутствие, уважительное молчание наполняет окрестности, но Арн не желает злоупотреблять подобным терпением. — Я нашёл безопасный путь, — тихо говорит он, расправляя затёкшие плечи. — Вдоль восточного побережья, минуя Вдовий мыс. Привалившийся к ближайшему пологому склону мужчина цепко вглядывается в лицо Арна, скрестив руки на кожаном нагруднике. — Что на счёт башни? — наконец подаёт голос ярл. — Ни серьёзной охраны, ни подмоги на ближайшие несколько лиг: всё так, как тебе сказал посланник, — варг поворачивает голову к западному склону, прислушиваясь к крикам птиц в вышине. — Вороны говорят: с Белой Пустоши надвигается непогода. Ярл прослеживает за взглядом собеседника, и тянет носом морозных воздух, наполняя лёгкие запахом влажных камней. Он почти видит застящую, непроглядную стену снежно-дождевой бури, что катится от промёрзлых берегов залива Людоедов. — Когда? — Через два дня. Резкие порывы ветра, наотмашь бьющие по склонам гор, подтверждают слова Арна, и Рагнар молча кивает в ответ. Именно под покровом грядущей стихии начнётся ещё один их путь к вестеросским берегам. — Скажу Сигфриду, чтоб подготовил драккары, — ярл отрывается от склона, направляясь к узкой тропке, что вела к подножию горной гряды, но сделав пару шагов, останавливается. — Всё сказанное должно оставаться между нами, Арн. — Разумеется, — продолжая вглядываться в западный горизонт, отзывается варг. Оставшись наедине с собственными мыслями, мужчина вслушивается в ползущую по земле тишину, что силится заглушить собой даже звуки царствующей стихии. В груди спирает ребра от нарастающей тревоги, природу которой Арн никак не может понять. Вороны беспокойно кричат в вышине.