В России всегда холодно

      В Йокогаме редко шел снег. Но, когда это все же случалось, город искренне радовался белым хлопьям, медленно падающим с неба. Снег опускался на асфальт и тут же таял, но те моменты, пока он кружил в воздухе, казались чем-то очень красивым, почти что невероятным. Сказочным.       Правда, Достоевский ненавидел снег. Холодные мокрые снежинки заставляли воспоминания, что он так отчаянно пытался навсегда выбросить из своей головы, вернуться. Происходящее в тот день в Йокогаме совсем не походило на зиму в России с ее морозами и сильными вьюгами. И все же Федор предпочел бы никогда больше в своей жизни не видеть снег. Однако он шел по улице, натянув шапку на уши и засунув руки в карманы настолько глубоко, насколько это вообще возможно. Жаль, что одежда совсем не грела. Достоевскому было ужасно холодно, но хуже то, что он прекрасно понимал — теплее не станет. Не спасет ни горячая ванна, ни толстое одеяло, ни лето, обещавшее когда-нибудь настать. Будет только пронзающий до костей холод. Всегда. И дело совсем не в погоде.       Улицы города, пестрящие множеством ярких вывесок будто сливались в одну. Достоевский бездумно читал все слова, что видел. За годы жизни в Японии, Федор начал подмечать, что порой думает на японском. Правда, иногда он делал это намеренно, будто желая забыть, что он на самом деле из какой-то другой страны. То же и со внешностью, пряча лицо за длинной челкой, он чувствовал себя лучше. Но от правды не убежать.       И все же Достоевский пытался, на японском размышляя о том, что Дазаю могло от него понадобиться. Встреча не была чем-то предсказуемым. Конечно, Федор никогда этого не покажет, сохраняя вид, что у него все под контролем. Однако, он правда не знал, по какой причине Дазай сделал ему предложение встретиться. Не то чтобы он знал, почему на нее согласился, но что-то подсказывало, что прийти будет правильно. Будто произойдет что-то важное. Если бы только не ужасный снег!       Дазай ждал на углу улицы, совсем недалеко от агентства. Не знай, что это за человек, Федор решил бы, что Осаму поступает весьма опрометчиво, но он прекрасно знал. Ему и самому следовало бы что-то подготовить, раз выдалась такая ситуация, но с самого утра мысли занимало лишь одно — проклятый снег. Достоевский так ничего и не придумал, кроме как просто явиться на встречу, пребывая в прескверном расположении духа.       На Дазае был неизменный бежевый плащ. Вполне возможно, что ему было вообще все равно на температуру. Наверное, частое купание в реке неплохо влияло на здоровье и Куникиде, раз за разом вынуждая того что-то писать в блокнот, Осаму врал не всегда. Только в девяти из десяти случаев.       — Не ожидал, что ты придешь, — усмехнулся Дазай, заметив Федора.       — И чего ты хотел?       — Да так, — пожал плечами Осаму, — ничего.       Достоевский вздохнул, поправляя шапку, неосознанно желая натянуть ее на лицо, чтобы ничего не видеть. Обычно ему нравилась Йокогама, но не сегодня. Не нравилась ему и вся происходящая ситуация в целом. Хотя, спроси у себя Федор, хочет ли он поговорить с Дазаем, тот не смог бы дать в ответ твердое «нет». Хотя бы потому, что это было не так. Ведь Осаму, пожалуй, оставался единственным человеком, диалоги с которым вести приятно, пусть они и являлись врагами. Однако только не тогда, когда Дазай принимался дурачиться. А сейчас, кажется, у него было именно такое настроение.       — Просто поговорить захотелось, скучно на работе стало, — улыбнулся Дазай.       — Ясно, — только и сказал Федор, вновь поправляя шапку.       Обычно Достоевскому удавалось предугадывать действия Осаму, но в этот раз, видимо, нет. Причем, уже во второй раз. Он не успел среагировать, когда чужая рука сдернула ушанку с его головы. Холодный ветер тут же коснулся кончиков ушей. По спине пробежали мурашки. Очень неприятное и даже мерзкое чувство. Где-то на задворках сознания возникли обрывки воспоминаний из прошлого: сильный мороз, железнодорожная станция, снег, падающий на волосы.       — Отдай, — спокойно сказал Достоевский, никак не показывая, что что-то не так.       Дазай заметил. На какую-то долю секунды взгляд Федора переменился, в нем появилось что-то, напоминающее, если не страх, то очень сильную неприязнь, словно Достоевский увидел то, что видеть ему совершенно не хотелось. Но уже в следующий миг все вернулось обратно.       — А то что? Опять снайпера с собой притащил?       — Нет, к сожалению, — ответил Достоевский совершенно безрадостно.       Настроение, что у него было, пока он шел сюда, окончательно улетучилось, унося за собой всякое желание говорить с Дазаем. Единственное, что у Федора осталось — чувство усталости и желание поспать. Хорошо, что он привык с ними бороться.       — Что ты хочешь? — напрямую спросил Федор.       — Ничего, — так же ответил Дазай, — впрочем, то, что мне надо было, я уже узнал.       Федору не потребовалось много времени, чтобы кирпичики сложились у него в голове. Так вот оно что. Наверное, Достоевскому следовало бы разозлиться или, в крайнем случае, пусть и не подавая вида, запаниковать, но он лишь пожал плечами и сказал:       — Все равно это тебе ничего не даст. И верни мою шапку.       — Даже не выпьешь со мной чашечку кофе? — наигранно-грустно поинтересовался Дазай. — Что ж, в таком случае, ты просто обязан угостить меня чаем, когда я наведаюсь к тебе в гости, хорошо?       — Пренепременно, — выдавил из себя ухмылку Достоевский.       Когда ему вернули шапку, он улыбнулся почти что по-настоящему. Даже думал поблагодарить Дазая, но тот успел развернуться и, даже не попрощавшись, зашагать в сторону агентства. С одной стороны, это радовало, но, с другой, Федор не мог отделаться от мерзкого чувства, что его где-то обманули или, как бы он сказал это по-русски, наебали. Нет, совсем не потому, что Дазай выяснил, что хотел. Только из-за того, что Осаму ушел столь быстро.       Еще какое-то время Достоевский просто стоял на месте, сжимая шапку в руках. Снежинки падали на лицо и волосы, тут же превращаясь в холодную воду. Федору следовало подумать о том, как действовать дальше, в сложившейся ситуации, но мысли его были где-то далеко отсюда. На железнодорожной станции во время метели. Или еще раньше. Там тоже был снег. И алая кровь на нем. А еще там было холодно, страшно, и очень больно.       Дазай в это время перешагнул через порог офиса, тут же напоровшись на недовольство Куникиды, касаемое его отсутствия. На это Дазай только довольно улыбнулся и восторженно произнес:       — Не поверишь, что я только что нашел!       — И что же?       — Нашего русского демона!       — В каком смысле?       — Самом что ни на есть прямом, — улыбнулся Осаму. — Надо будет заглянуть к нему в гости на днях, он пообещал меня чаем угостить.       — Что? — так ничего и не понял Куникида.       Дазай не счел нужным отвечать на этот вопрос. Пошел к своему рабочему месту, конечно же не планируя писать отчет. Осаму был доволен собой и проделанной работой, пусть она, как и сказал Достоевский, ничего, по сути, дать ему не могла. Но Дазай, совершенно неожиданно, подметил одну деталь. Что-то ему подсказывало, что, если копнуть глубже, это могло и сработать.