В России всегда холодно

      Алая кровь растекалась по снегу. Все вокруг было черно-белым: серые дома, белое небо и снег. Лишь эти ярко-красные пятна, становящиеся все больше и больше, не вписывались в привычную картину. Будто они являлись чем-то совершенно неестественным, подобно цветущим деревьям в декабре. Так не должно было быть.       Сперва Федор не верил. Казалось, что еще пару секунд и все исчезнет. Кровь просто впитается обратно в тело, и парень, лежащий на земле, просто встанет и пойдет по своим делам, сделав вид, что не заметил Достоевского. Но прошла минута, две — ничего не происходило. Федор смотрел, как его собственная белая шапка, валяющаяся рядом с телом, покрывается красными пятнами. Взгляд его был бездумным и пустым, а мысли занимало лишь одно — мама будет ругать. Кровь вряд ли отстирается.       Достоевский не знал, что произошло, но испытывал страх с примесью отвращения. Парень, лежащий у его ног, наверняка был уже мертв. Нельзя потерять столько крови и выжить. Никогда раньше Федор не видел мертвых людей, но сейчас, стоя возле трупа, почему-то понимал, что они мало чем отличаются от живых.       В голове проскользнула мысль о том, что нужно бежать, вдруг кто увидит. Пусть от пустыря, где они находились, до ближайших домов и было метров двадцать, кто-то мог пройти мимо или все же разглядеть из окон. Но зачем бежать? Достоевский ведь ничего не сделал. Но тогда почему тот парень мертв?       Это был старшеклассник. Федор пару раз видел его в школьных коридорах, но имени не знал. Однако все равно ощущал некую неприязнь к этому человеку, как и ко всем детям и даже учителям. Не без причины. Достоевский искренне не понимал, почему все это происходило. Почему, стоило ему решить контрольную по математике за десять минут, вместо отведенных сорока пяти или без раздумий ответить на, казалось бы, очень сложный вопрос по физике, в него тут же летели издевки. Стремный, зубрила, педик — не то, чтобы у этих оскорблений было обоснование. Одна девочка как-то подошла к нему, сжимая в руке крестик, что висел у нее на шее, и сказала, что Достоевский жуткий. Будто в нем есть что-то от дьявола. Федор всегда верил в Бога, быть может, поэтому ее слова задели столь сильно.       Но она не была права. Достоевский не хотел ничего плохого, не хотел, чтобы этот старшеклассник лежал сейчас у его ног в луже крови.       Ледяной ветер трепетал волосы. Хотелось натянуть на голову шапку, чтобы мерзнуть не так сильно. Шапка — из-за нее все и случилось. Старшеклассник, видимо, счел забавным сдернуть ее с головы Достоевского, просто проходя мимо. Он громко и нелепо смеялся, выкрикивая что-то про то, что Федор должен ее отобрать. Достоевский не повелся на провокацию, прекрасно понимая, что как только он потянется за шапкой, старшеклассник поднимет руку над головой. Федор спокойно попросил отдать, но, когда, по истечению нескольких минут, этого не произошло, он все же попытался вернуть шапку. Его голые пальцы, перчаток у него не было, потерял, на мгновение коснулись запястья парня. А потом?       Осознание пришло неожиданно и сопровождалось головокружением, будто от потери крови. Сперва Достоевскому показалось, что он слышит гул в ушах, а потом, что его тошнит. Он медленно опустил взгляд на свои руки, потом посмотрел на мертвого старшеклассника. Это сделал он. Федор убил его, лишь коснувшись. Способность — Достоевский прекрасно знал о том, что такое существует, но…       Металлический запах крови, ранее не ощущаемый, вдруг стал слишком отчетливым. Федор вдруг понял, что мир медленно начал уходить из-под ног, будто падая куда-то, при этом вращаясь с огромной скоростью. Еще пара секунд, и Достоевский был бы обречен упасть лицом в кровавый снег. Но чьи-то руки грубо схватили его за плечи, заставляя держаться на ногах. Федор не услышал шагов, как и не услышал слов, что кричал ему человек прямо на ухо.       Пощечина заставила мир вокруг перестать вращаться. Достоевский увидел перед собой лицо отца и четко прочитал на нем две эмоции: гнев и отвращение.       На щеки упали снежинки. Кажется, начиналась метель.       — Еще раз спрашиваю, что ты наделал?! — отец кричал, но не настолько громко, чтобы привлечь чье-либо внимание.       Федор попытался вымолвить что-то вроде «не знаю», но не смог произнести и звука, лишь в панике хватал ртом морозный воздух. Отец понял, что ответа не добьется, как понял и то, что надо немедленно уходить. Достоевский совсем не запомнил дорогу до дома, но запомнил, как отец приказал ему подобрать шапку. Под ногтями осталась кровь.       В квартире было холодно. Окна продували, батареи совсем не грели. Федору хотелось закрутиться в одеяло, выпить горячий чай, пусть и ужасно противный, с двумя ложками сахара, мама научила делать именно так. Но Достоевский сидел на ледяной потрескавшейся плитке возле унитаза, поджав под себя колени. Дверь была подперта стулом со стороны коридора. У Федора не имелось никаких шансов выбраться.       Он слышал, как родители ругаются на кухне, и понимал, что из-за него. А ведь он даже не был ни в чем виноват. Федора трясло, так, как бывает при высокой температуре во время болезни. Скорей всего, у него действительно была температура, но едва ли это сейчас имело значение.       Дверь отворилась. Одна рука отца схватила Достоевского за волосы, другая ударила по лицу. Нос, повезло, не был сломан, но кровь все равно текла. Странно, но Федор почти не почувствовал боли. Привык, должно быть. Отец всегда был таким — жестоким, считающим нормальным вымещать свою злость на ребенке.       И все же, когда его нога в очередной раз врезалась в ребра, Достоевскому было больно. Но он давно знал, что плакать непозволительно, поэтому лишь впивался зубами в губу, надеясь, что это поможет. Федор задыхался, почти чувствуя, что умирает, но не кричал. Он лежал на полу, инстинктивно прикрывая лицо руками, и надеялся, что скоро все закончится. Но ничего не заканчивалось.       В ударах отца чувствовался гнев в чистом его проявлении. Ни жалости, ни сострадания, только всепоглощающая ненависть к собственному ребенку.       — Значит ты из этих?! Из проклятых выблядков!       В России ненавидели эсперов, как и любых, кто хоть чем-то отличался.       — Мелкий неблагодарный уебок! — кричал отец.       Соседи наверняка все слышали. Но они ничего не сделают, потому что им все равно.       Всепоглощающая боль — чувствовать ее, как тонуть в расплавленном металле. Медленно и невыносимо. Однако это даже помогало. Существует теория, что детей бить нельзя. Бред. Федор, утопая в океане боли, смог избавиться от мыслей. Он больше не думал о том, что он убийца, что он… Ничего, только боль. Можно ли, исходя из этого, считать, что детей все же можно бить?       Хотя… Теория не работала, ведь на долю секунды мысли вернулись. Достоевский убрал ладони от лица и посмотрел на них. Он ощутил что-то вроде спокойствия и даже безопасности. Пока отец отвлекся, Федор, наплевав на боль, медленно поднялся на ноги. Его шатало из стороны в сторону, голова кружилась, дышать было сложно. Возможно, отец сломал ему ребра. Кровь из носа по-прежнему текла. Но стало как-то все равно.       Федор почувствовал это. Ужасно приятное и пьянящее чувство — осознание, что он может дать отпор. Он еще раз посмотрел на свои руки, потом медленно, но уверенно перевел взгляд на отца. Достоевскому хотелось это сделать, поступить с отцом так же, как с тем парнем. Убить.       — Нет, — покачал головой отец, явно испугавшись, — ты не посмеешь.       Он ушел на кухню, громко хлопнув дверью, прежде чем Достоевский успел что-либо сообразить. Хлопок вернул Федора в реальность, давая наконец осознать весь ужас происходящего.       Он посмотрел на мать. Она всегда была добра к нему, но не сейчас. На ее лице так же виднелся ужас, и слезы. Федор сделал шаг вперед, пытаясь устоять на ногах. Она инстинктивно отшагнула назад, упираясь спиной в стену.       — Не… не подходи ко мне, дьявольское отродье, — дрожащим голосом прошептала она.       Подобно той однокласснице, мать сжимала в руке крестик. У Достоевского внутри что-то сломалось именно в этот момент.       Она развернулась и хотела уйти в комнату, но все же нашла в себе силы сказать:       — Ты уезжаешь. Завтра на электричке к… к моему брату, ты его видел д-давно. Ты не можешь тут оставаться. Мы все решим потом, да-да, точно, потом, все будет хорошо, потом, — слова ее перетекли в бессвязный бред, но она продолжала их произносить, даже скрывшись за дверью.       Федор не думал про школу или еще про что-нибудь. Его взгляд зацепился за окровавленную шапку, валяющуюся на полке. Ярко-красные пятна стали багровыми. Федор ощутил острую необходимость избавиться от нее. Взяв шапку, он с трудом вышел в подъезд и бросил ее в мусоропровод. Поступать так было глупо, ведь могли найти, и тогда все точно будет плохо. Но… Будто будет хорошо, даже если не найдут.       Достоевский не мог уснуть из-за боли. Раньше, когда отец избивал его, мать давала несколько таблеток обезболивающего и теплое молоко с медом, но не в этот раз. Хотелось плакать, но Федор не плакал, не имел на это права. Ему было уже двенадцать лет. Два года назад, когда он лил слезы в последний раз, отец пообещал сломать ему руку, если он будет плакать еще когда-нибудь вновь. Достоевский запомнил это обещание.       Утро встретило вьюгой.       Все происходило как в бреду. Федор не запомнил, как мать отвезла его на вокзал и посадила на электричку. В памяти отпечатался лишь вопрос матери о том, где его шапка. Он сказал, что не знает, потерял. Она покачала головой и дрожащей рукой протянула ему бумажку с адресом дяди. Только улица, дом и квартира, даже телефона не было.       У Достоевского был жар, боль периодически то убывала, то становилась почти невыносимой, но он старался не обращать на это внимания. Прислонившись лбом к ледяному стеклу, он наблюдал, как кружит снег, заслоняя собой серый монотонный пейзаж.       Федор не сомневался, что вышел на нужной станции, но никто его не встречал. Город был тем, только маминого брата нигде видно не было. Достоевский не понял, сколько времени провел на перроне, почему-то не решаясь войти в здание. Сквозь туман в голове пробивалось только одно чувство — холод. Он даже вытеснил собой боль.       Так Федор и стоял на железнодорожной станции, позволяя снегу падать себе на голову. Потом к нему кто-то подошел и спросил, что случилось. Этот человек сказал, что адрес, который Достоевскому нужен, совсем недалеко. И ушел.       Решение пойти пешком, должно быть, не было чем-то разумным, но и смысла оставаться на станции тоже не было. Объяснения дороги вылетели из головы, и Федор просто куда-то шел. Метель усиливалась. На город опускались сумерки. В декабре всегда очень рано темнело.       Проходя мимо церкви, Достоевский ощутил потребность зайти в нее, погреться хоть пару минут. Но дверь оказалась заперта.       Федор опустился на ступеньку крыльца и дал отчаянию волю над собой. Не видя смысла больше держаться, он расплакался. Горячие слезы текли по щекам, тут же замерзая на морозе.       Достоевский поднял голову к небу и тихо, почти не слышно, задал один единственный вопрос:       — Почему?       Ответа, предсказуемо, не последовало.