В России всегда холодно

      — Что дальше? — спросил Федор, глядя вдаль.       Ночная Йокогама была особенно красива. Внизу мерцали тысячи разноцветных огней. Дазай впервые привел его в это место, на крышу небоскреба.       — Что ты хочешь услышать? — спросил Осаму.       — Не знаю, но разве все может продолжаться так?       — Почему нет?       Действительно.       Дазай подошел к самому краю крыши и забрался на парапет. Достоевский хотел было его окликнуть. Но промолчал, как бы не пугало осознание, что до земли больше сотни метров. Все равно Осаму бы не послушал и не слез оттуда. Да и выглядело бы это странно, будто Федор переживает, когда должно быть все равно.       Достоевский только подошел ближе на пару шагов.       — Так что ты хочешь услышать? — еще раз поинтересовался Дазай.       Где-то внизу шумел мегаполис, но здесь, на высоте, слышимость оставалась хорошей.       — Это же все твой план? — не столько спросил, сколько просто сказал Достоевский.       — Да, и ты это знал с самого начала.       — Ты прав, — вздохнул Федор, — я знал, что ты делал это не просто так. Но я так и не понял, в чем заключалась истинная суть твоего плана и получилось ли у тебя то, что ты задумывал изначально.       — На самом деле, — Дазай усмехнулся, — я просто хотел остановить тебя. Мне было плевать как. Сперва я думал, что убить тебя не получится, но потом понял, что это слишком легко, скучно. А если мы говорим про это, про наши, с позволения сказать, отношения, то нет, я не планировал. Так вышло случайно, не вру, — Осаму обернулся и посмотрел на Достоевского. — Знаешь, увидев то, чем ты действительно являешься, я вдруг подумал, что могу пойти другим путем. И у меня получилось. Впрочем, я с самого начала сказал, что победа за мной.       — И?       — И ничего. Я же добился того, чего хотел. Ты же больше не хочешь уничтожить всех эсперов.       — Не знаю, — пожал плечами Федор.       Какое-то время они молчали, пока Осаму вновь не начал говорить, уже тише, что заставило Федора подойти еще ближе.       — Это не все, — произнес Дазай. — Мы похожи, да? И, знаешь, мне было хорошо с тобой, как и тебе со мной. Не спорь. Даже стало немного легче жить, не до конца, конечно. Я бы мог сказать, что теперь все будет хорошо, но я не стану врать, — Осаму говорил серьезно, так, как обычно ему не свойственно. — Таким как мы никогда не освободиться от тьмы, что бы мы не делали. Мы обречены на страдания, на одиночество. Такова наша участь. Печально, но как есть. Зато, если тебя это утешит, все было по-настоящему.       Федор не мог не согласиться, но все же не мог не возразить:       — Почему ты говоришь так, будто все кончено?       — Ну, — протянул Дазай, — ты же сам спрашивал, что дальше.       — И что дальше?       — Подойди, — попросил Осаму.       — Нет, — покачал головой Федор, — не люблю высоту.       — А как же колесо обозрения?       Достоевский проигнорировал вопрос.       — Не бойся, — сказал Дазай, протягивая руку.       Федор машинально вложил в нее свою ладонь, позволяя Осаму затащить себя на край парапета.       — Посмотри вниз, — попросил Дазай.       Лишь глубоко вздохнув и крепче сжав чужую ладонь, Достоевский смог сделать это. Высота завораживала и почему-то совсем не пугала.       — Спасибо, что доверился мне, я ценю это, — сказал Осаму.       — Спасибо, — Федор произнес только одно слово, но этого было достаточно.       Они оба прекрасно понимали, что кроется в этих словах.       Какое-то время они смотрели вниз, держась за руки, позже Дазай сказал:       — Порой смерть — далеко не худший вариант.       — Предлагаешь прыгнуть? — усмехнулся Федор.       — Да, — слишком прямолинейный ответ.       — Но ты же говорил, что я не тяну на прекрасную даму, с которой ты хочешь совершить двойной суицид.       — Мнению свойственно меняться. Ну так что, прыгнем?       Дазай усмехнулся, возвращая своему голосу привычный наигранно-веселый тон. Достоевский ничего не ответил.       — Но если хочешь, можешь уйти.       Осаму разжал пальцы, но Федор так и не выпустил его ладонь из своей.       — Это грех, — только и произнес Достоевский.       — Не начинай.       Дазай сократил расстояние между ними и коснулся губ Федора своими.       — Это ведь тоже. Значит, ты уже грешен. А раз так, то какая разница, заслужим себе привилегированное место в аду?       Достоевский вновь промолчал, только крепче сжал чужую теплую руку.       — Останешься со мной? — спросил Осаму.       Федор бросил, будто бы небрежно, тихое «да» и поцеловал Дазая в губы.

Конец