В России всегда холодно

      Весна пришла в Йокогаму рано. Уже в конце февраля солнце начало греть сильнее, дни стали теплее. И пусть, формально, зима еще не закончилась, весенняя атмосфера уже витала в воздухе. Тогда Федор впервые за очень долгое время вышел из дома без шапки. Решение далось не так тяжело, как могло показаться. Он просто оставил ее на полке и покинул квартиру.       Ветер все еще был прохладным, но солнце пригревало. Достоевский шел по улице до метро, пытаясь за это время понять, что чувствует. Сперва было немного некомфортно, но очень скоро он привык и перестал замечать, что шапки нет. Солнечный день в Йокогаме, постепенно клонящийся к вечеру, не имел ничего общего с теми далекими холодными днями в России.       Дазай в это время уже второй десяток минут пытался что-то сделать с принтером, заминающим бумагу. Если бы не необходимость распечатать отчет, он бы не занимался этой ерундой, отдал право бороться с принтером кому-нибудь другому. К тому же очень скоро ему и вовсе требовалось покинуть агентство.       — Что ты делаешь? — недовольно спросил Куникида. — Сломать хочешь?!       — Нет, что ты, поэтому предоставлю это тебе, — Дазай посмотрел на часы, — а мне пора.       — Куда? Рабочий день еще не закончился!       — Ну, Куникида, это очень важная миссия.       — Я бы тебе не поверил, но так как ты действительно решил проблему с Достоевским, я сделаю тебе поблажку. Но это в последний раз! И что ты с ним сделал?       Дазай приподнял брови и улыбнулся.       — Секрет.       Куникида, кажется, хотел еще что-то сказать, но Осаму покинул офис агентства раньше, чем это успело произойти.       Дазай и Федор встретились в ресторане, как и договаривались. Достоевский никогда не понимал, почему Осаму назначает встречи раньше, чем заканчивается его работа, но предпочел оставить это на его совести.       Прошло почти три месяца с того момента, как Дазай выяснил, где живет Федор. Не такой и большой срок, если задуматься, но, по ощущениям, прошла целая вечность. Для Достоевского так точно. Порой ему казалось, что до этого момента не существовало ничего. Остались только обрывки каких-то ужасных воспоминаний, от которых хотелось избавиться. Да, это утрировано. Федор никогда не был идиотом, как бы Дазаю не нравилось шутить на данную тему. Он прекрасно понимал, что происходит. Понимал, что Осаму добился своей цели, даже если изначально и планировал пойти совсем иным путем. Нет, Достоевский не отказался от своего плана, не дал никакого четкого ответа, но разве он должен был? Федор просто перестал что-либо делать. Раньше он бы начал презирать самого себя за такой подход, но столь многое изменилось. Он сам в том числе. Достоевский не мог заставить себя что-то делать. Он просыпался, садился за компьютер и часами читал нечто бессвязное или смотрел, или играл в игры. Поругавшись со всеми своими подопечными, он просто перестал с ними контактировать, игнорируя любые звонки и письма.       Стала ли жизнь Федора лучше? Сложно сказать. Скорее нет, чем да. Он променял существование в ненависти и апатии на постоянное ожидание. Достоевский ждал, когда Дазай ему позвонит, когда сможет встретиться, когда они снова будут рядом. Чем-то это походило на зависимость, и Федор это ненавидел. Иногда он презирал Осаму за то, что тот с ним сделал, жалел, что не может применить к нему способность. Но даже если так, Федор был не против разбить ему лицо до крови голыми руками, пусть и зная, что ничего у него не выйдет. В другие моменты больше всего хотелось быть с Дазаем рядом. Потому что… потому что у него были теплые руки, и вообще с ним просто было тепло. Достоевский понимал, что это все совсем ненормально, но едва ли мог что-то сделать.       Быть может, единственное, что ему оставалось — это смириться. Принять, что не будет никакой другой жизни. Быть может, такие как они совсем ее не заслуживают. Федор считал, что быть эспером грех, Дазай как-то возразил на это тем, что, раз бог существует, значит это он наделил некоторых людей способностями. Следовательно — это не грех. Что лишь в очередной раз доказывало, насколько все относительно. И сложно. А порой так хотелось простоты.       Иногда они притворялись обычными людьми. Сидели в ресторанах, гуляли по городу, целовались. Последнее всегда вызывало у Дазая желание начать с Федором дискуссию. Осаму спрашивал, почему Достоевский делает это, если поцелуи между людьми одного пола тоже являются грехом. Федор никогда не отрицал, что Бог не одобряет подобное. Он и сам не одобрял, но не мог поступать иначе. Несмотря на все, что произошло с ним в прошлом, Достоевский искренне любил, когда чужие губы мягко касались его собственных. Будто они — единственное настоящее, что он мог почувствовать. И необходимое, как воздух.       Они оба понимали, что это фальшь. Все эти слова вроде «влюбленность» или «любовь» никак не подходили для описания происходящего между ними. Скорее нездоровое увлечение, внезапно возникшее при очень спорных обстоятельствах. Но, в конце концов, они оба были нужны друг другу. Федор — человек, что разочаровался в своих убеждениях, но так и не смог их отпустить. Прошел через настоящий ад, будучи ребенком, и, по итогу, остался почти ни с чем. Дазай — человек, что прячет свое истинное лицо под маской напускного веселья и режет руки, надеясь, что станет легче. Они оба — одинокие, не способные найти понимания у других людей. Может даже обреченные на плохой конец. Но, так или иначе, они предпочли остаться друг с другом, наплевав на то, сколь это, на самом деле, странно.       Сидя в ресторане, они просто притворялись обычными людьми, разговаривали на обычные темы. Удивительно, но от этого становилось немного лучше.       Походы в ресторан редко когда ограничивались ужином, затягивающимся максимум на два часа. После Федор и Дазай почти всегда шли в бар. Пили, но никогда не напивались до беспамятства, понимая, что никому из них нельзя терять контроль, пусть их отношения уже давно не были похожи на вражеские. Хотя, формально, они все же оставались врагами.       Тот день не стал исключением.       — Ко мне? — спросил Дазай, когда они вышли из бара. Часы показывали одиннадцать.       Федор утвердительно кивнул головой. Спустя все эти недели остаться на ночь у Осаму не казалось чем-то зазорным. Пусть в квартире последнего и стоял жуткий бардак, сам он был к Достоевскому весьма внимателен и, как когда-то пообещал, не делал ничего без его согласия.       Почему-то Федору казалось, что однажды они все равно должны будут зайти дальше, пусть Дазай и заверил его в обратном. Однако иногда они говорили про секс. Инициатива оставалась за Осаму, хотя бы потому, что тот обладал природным любопытством. Сперва подобные разговоры казались неловкими, позже — нет.       В тот день они выпили больше, чем всегда. Дазай радовался пятнице и тому, что завтра не надо идти на работу. Достоевский просто почему-то сделал это, но так и не признал, что пошел у Осаму на поводу. Оказавшись в квартире и избавившись от верхней одежды, Дазай спросил:       — Почему ты сегодня без шапки?       Федор пожал плечами, не желая говорить об этом. Алкоголь покрыл разум туманом, оставив в голове только одно желание. Достоевский хотел, чтобы Дазай поцеловал его. Осаму не нужны были слова, чтобы это понять. Он прекрасно читал по глазам.       Губы Дазая были теплыми и сладкими, с привкусом последнего выпитого им коктейля. Целовал он, как всегда поначалу, спокойно и нежно. Федор зарылся пальцами в его волосы. Ему всегда нравилось делать так. Волосы Осаму были мягкими и волнистыми, совсем не такими, как у Достоевского.       Федору с самого начала казалось, что их поцелуи похожи на катание на американских горках. Ассоциация плотно въелась в голову. А еще сердце всегда начинало биться так, будто только что пережило резкое падение с огромной высоты. Но это было приятно, как и сам процесс поцелуя.       Дазай начал действовать увереннее, более собственнически. Ему так нравилось, пусть он и понимал, что у Достоевского очень вряд ли будет кто-то помимо него. Дойдя до невидимой точки, говорящей, что следует отстраниться, Осаму оторвался от чужих губ и наклонился к шее. Скользнул языком по бледной коже, потом поцеловал. Пальцы расстегнули верхнюю пуговицу рубашки, позволяя коснуться языком выпирающих ключиц. Дазаю нравилось так делать, а Достоевский не был против, они это оговаривали.       Федор откинул голову назад, прикрывая глаза. Чужие прикосновения теплом разливались по венам. Достоевский касался лица Осаму кончиками пальцев, хотелось, чтобы он поднял голову и вновь поцеловал в губы. Однако, когда лицо Дазая оказалось напротив лица Достоевского, последний остановил его.       — Давай сделаем это, — вдруг сказал Федор.       — Серьезно? — переспросил Осаму. В его глазах отразилось удивление. Оказывается, он на него все же способен.       — Да.       — Уверен? Ты пьян.       Достоевский был уверен. Три месяца — не сказать, что очень большой срок, но достаточный, чтобы понять, что человеку можно доверять. Особенно если учесть, что он был врагом, но так и не сделал ничего плохого. Хотя, вероятность все же есть, что дело было в алкоголе, но так или иначе, Федору вдруг начало казаться, что он действительно готов. И что он хочет.       Еще один поцелуй.       — Ты точно уверен? — переспросил Дазай.       Они выпили одинаковое количество коктейлей, но сейчас его глаза казались абсолютно трезвыми.       — Да.       — Хорошо, — вздохнул Осаму, будто принимая очень серьезное решение.       — Ты не хочешь? — поинтересовался Федор, видя, что что-то не так.       — Хочу, даже очень, — улыбнулся Дазай, — но… мы должны обговорить условия.       — Ладно.       — Если что-то будет не так, ты говоришь. Это первое. Второе — забудь обо всем и представь, что это твой первый раз. На этом условия заканчиваются. Есть какие-нибудь пожелания?       Достоевский задумался. Не желая того признавать, он нервничал, несмотря на то, что сам и предложил. Нет, ему правда хотелось и совсем не потому, что якобы так «надо». Скорее он чувствовал, что лишь так сможет побороть в себе этот страх и боль, что преследовали его годами. Воспоминания, что Федор так упорно пытался стереть из головы, все равно иногда возвращались. В них дядя касался его, пальцы одной руки до синяков впивались в кожу, а другая всегда ложилась на шею или затылок, прижимая лицо к подушке и не давая поднять голову. Дяде не нравилось, когда у Достоевского была возможность посмотреть на него.       — Я хочу видеть твое лицо, — сказал Федор.       — Хорошо, — ответил Дазай, сокращая расстояние между ними и целуя Достоевского в губы.       Федор ответил, дрожащими пальцами расстегивая пуговицы на рубашке Осаму. Пусть он и выпил достаточно много, тревогу унять все равно не удалось. Впрочем, иначе вряд ли могло быть.       — Не нервничай, — прошептал Дазай, на миг отрываясь от поцелуя, — все будет нормально.       У Достоевского не было никаких оснований верить, но он поверил. Три месяца и за весь этот срок, Дазай не сделал ничего плохого. Вряд ли он решится на это сейчас. Федор постоянно напоминал себе об этом.       Он мог бы остановиться, но не видел в этом смысла. Или не хотел. Он позволил Осаму углубить поцелуй, взять себя за руку и, попутно избавляя от одежды, положить на футон.       Дазай выключил свет, оставив лишь тусклую лампу, придающую комнате уют, понимая, что так будет комфортнее. Он спросил еще раз, уверен ли Федор. Если бы ответ был отрицательным, Осаму бы остановился. Раньше он часто думал о том, как убьет Достоевского или сделает что-то более ужасное, в итоге, победив. Но он уже победил. Поэтому сейчас ему хотелось только одного — показать Федору свет, что-то хорошее, что все же есть в жизни. Позже они вернутся во тьму, но пока этого не произошло, можно было сбросить маски и просто быть настоящими.       Дазай целовал долго, пусть и не любил прелюдии. Действовал аккуратно и даже нежно, повторяя «расслабься», «все нормально», «забудь», «смотри мне в глаза». Так непохоже на него, но так хорошо.       В какой-то момент, не ощущая ни боли, ни отвращения, Федор позволил себе выбросить из головы абсолютно все, и отдаться тем неподдельным чувствам, что были между ними.

***

      Достоевский закрыл глаза, чтобы теплая вода не попадала в них. Он стоял под душем, пытался думать, но в голове была лишь пустота. Однако она казалась приятной. Ни мыслей, ни тревог, ничего.       Не получилось подумать и вытирая волосы полотенцем, и даже вернувшись к Дазаю. Впрочем, может, сейчас это было и не нужно.       — Как ты? — спросил Осаму.       — Нормально. Было приятно.       — Можем повторить, — Дазай усмехнулся, — если хочешь.       Федор хотел было согласиться, но вместо этого спросил:       — А что дальше?       Дазай долгое время не отвечал, а после задумчиво произнес:       — Не думай об этом сейчас и… Иди сюда.       Он отвел руку в сторону, приглашая Достоевского положить голову на свое плечо. Дазай не любил прикосновения, но сейчас это казалось уместным. Федор понял не сразу, что от него требуется, но все же пододвинулся ближе. Осаму обнял его.       Так странно и непривычно. Но приятно.       Уже почти засыпая, Достоевский спросил.       — Ты веришь в любовь?       Дазай провел рукой по чужим волосам.       — Любовь? Нет. Но даже если она и существует, мы никогда не узнаем, что это такое. Надеюсь, ты понимаешь.       Федор понимал, но в объятиях Дазая было так тепло, и этого хватало.