Метаморфозы

      Вообще-то Дазай — далеко не идиот. Он умеет просчитывать все эти глупые комбинации, которые почему-то остальные называют умными, составлять всегда срабатывающие планы и — самое ужасное — говорить этим своим насмешливо-снисходительным тоном, от которого ярость клокочет прямо в горле. Дазай, наверное, всё-таки идиот, потому что только идиот не может понять, в какой капкан он угодил, а Дазай, похоже, действительно не понимает. Смотрит на весь мир с высоты своих собственных идеалов, которые и гроша не стоят, как и он сам, и кривит губы в лживой ухмылке: «Ты дуешься, потому что он выбрал меня?»       Чуя сплёвывает на землю. Привкус табака жжёт язык. На улице глубокое лето, по вечерам в парке напротив поют птицы и гуляют парочки. Хочется зиму. Хочется забыть о жаре под сорок и счетах за кондиционер. Хочется просто жить. Когда он, впрочем, делал это в последний раз? Давно. Очень-очень давно.       Выходит смешно до гомерического хохота: умный в их «двойном чёрном» почему-то Дазай, а понимает всё Чуя; суицидник почему-то Дазай, а жить не хочет Чуя. Так они и ходят на миссии. Иногда подолгу молчат, иногда Дазай пытается завязать разговор, а иногда даже у него это получается, Выходит, правда, что-то не совсем нормальное.       — Ты, наверное, был прав, — говорит Дазай и трогает свои дурацкие бинты. — Он меня использует.       — Ага, — хмуро отвечает Чуя.       — Но ты не прав.       Логика аплодирует стоя, Дазай кланяется на бис:       — Я бы понял, что меня используют.       Если бы рядом была стена, то Чуя, наверное, не побрезговал бы приложиться об неё лбом. Он многое в жизни повидал. Даже пару раз был в Африке. Но такого он не видал ещё ни разу за свои длинные девятнадцать. Дазай же понимает не меньше его, понимает он, что Огай Мори — это либо на один раз, либо навсегда, либо лучше вообще не надо, но всё равно продолжает упорно твердить, что у него есть какой-то там выбор. Какой выбор? Чуя кривится. Он не хочет об этом думать. Дазай всё сам прекрасно понимает, но просто не хочет это анализировать, осознавать — что он там обычно ещё в своей голове делает, когда составляет эти идеальные планы? Чуе плевать на него, но ему не плевать на себя. Без Дазая его безграничная сила — слабость, а такими темпами Дазай очень скоро может рассыпаться, как рассыпались все предыдущие.       Стоит холодный — слишком для этого лета — вечер. У Чуи в кармане пустая пачка сигарет и какая-то мелочь. В парке напротив медленно зажигается электрическое освещение. Хочется курить. Рабочий мобильник валяется в тумбе.       Темнеет.       Мобильник звонит как-то глухо, тускло. Как перед ядерным взрывом. Как перед неминуемой катастрофой.       Чуя берёт трубку.       — Привет, идиот, — начинает разговор Дазай со своей самой обыкновенной фразы. — Я хотел сказать тебе, что ты идиот, но это я уже сказал.       — Иди к чёрту, Дазай. — Палец сам тянется к «сбросить».       — А ещё ты, похоже, был прав. Поэтому сам иди к чёрту.       Потом Дазай сам сбрасывает звонок, а Чуя слышит взрыв, матерится, матерится и снова матерится, бежит к своему любимому байку и разносит всё, что есть рядом с его останками. Когда Чуя смотрит на горящий металл, он не думает о том, что наконец-то Дазай признал его правоту. Он, честно говоря, вообще ни о чём не думает — только злится, ругается и представляет, как скормит оставшиеся куски Дазаю. Хочется кричать — и Чуя кричит.       Слухи долетают до кабинета Чуи многим позже. Он курит, когда вспоминает, что говорил Дазай перед своим скоропостижным уходом из Портовой Мафии. Мори, говорят, побледнел на три оттенка, когда ему сказали, что Дазай сбежал, потом, правда, улыбнулся гадюкой и почти промурлыкал: «Вернётся».       И он вернулся. Дазай — чёртов гадёныш — вернулся через две недели. Появился в офисе так, будто ничего и не было, спокойной выслушал все упрёки и крики Чуи и просто сказал, что всё будет, как раньше. Оно, что бы это ни было, не вернулось. Как объяснить необъяснимое? Правильный ответ прост: никак. Чуя пытался первую неделю понять, что же такое произошло, а на вторую понял, что лучше ему не ворошить это осиное гнездо.       Дазай на эту самую вторую неделю почти перестал быть похожим на шлюпку, попавшую в шторм. Иногда даже пытался переругиваться с кем-то. Получалась карикатура на самого себя прошлого. Смотреть было жутко, но Чуя смотрел.       Дазай был рядом. Чуе этого всегда хватало.