Просто держи меня за руку.

      У Сяо руки горячие, ловкие, вездесущие. Они куда теплее человеческих, а кожа на них грубее: Сяо касается пальцами раны на бледном бедре, закладывая внутрь какие-то травы, и вырывает этим из тяжело вздымающейся груди тихие всхлипы. Сяо поглаживает подушечками пальцев уже заросшие шрамы на нежной коже, крепко держит за локоть, чтобы Итэр не вырывался и не дергался, касается губами центра ладони в жесте неловкого утешения. Итэр ведь глупый, неосторожный, самоуверенный: рвется в бой без подготовки, лезет на дендро-шамачурла в порыве по-детски наивной отваги, ранит себя из раза в раз. Сяо иногда хочется зарычать от негодования и усталости, потому что сколько ему не говори держаться подальше от поля битвы, Итэр ведь даже слушать не станет.       Он ведь, такой дурак, опомнится только тогда, когда придет время залечивать раны.       Итэр вообще постоянно в драку лезет: он бьется с Тартальей - выходит победителем и даже почти без ссадин; зачищает лагеря монстров по поручениям - обходится без серьезных ран; бросается опрометью в подземелья за сокровищами древности, откуда приносит интересные диковинки, показывая их в свете луны на крыше Ваншу. В нем энергия нескончаемая бьет ключом, а глаза горят, стоит лишь услышать о сокровищах: Итэр живет приключениями и дышит всеми ветрами этого мира, согревает лаской далекого звездного света и несется с легкостью листа по водной глади. Итэр смеется, тянет руки и зовет за собой в приключения - у Сяо там, где должно быть сердце, что-то екает, когда он вспоминает о том дне.       В его руках бледные руки золотого мальчишки кажутся холодными, словно лед.       Итэр - звонкий, как мелодия флейты. Он напевает, когда готовит и смеется, когда вытаскивает из волос травинки и листики, он играет с детьми так, будто сам верит в глупые фантазии, он готовит ему миндальный тофу и наблюдает заинтересованно, как Якса ест. И пускай Сяо не особо понимает тонкости человеческих взаимоотношений, ему кажется, что называть Итэра другом нельзя. Его друзьями были другие Яксы, славные боевые товарищи, и Сяо уж точно не хотелось зарыться носом в волосы кого бы то ни было из них, не хотелось касаться постоянно руками, не хотелось водить носом по бледной плоти шеи с острым, неясным желанием укусить.       Итэр смотрит ему в глаза, с белыми, словно мел, щеками, всхлипывает: боль от разорванной до кости плоти нестерпимая, кровопотеря слишком велика, взгляд плавает будто. Сяо чувствует тяжелое дыхание на своих щеках, вспоминает, как до этого он так же близко стоял, уверяя, что ничего не случится.       Но Итэр ведь не железный, Итэр часто теряет бдительность, потому что спит урывками, да ест что попало. Сяо знает об этом, понимает, что у того сил никаких, отговаривает, как может. Он же порой едва на ногах держится, а все туда же: «Я обещал помочь, я должен выполнить поручение!» - будто бы Сяо понимает, что ему плохо, а сам путешественник - нет.       Якса - последний из них, одинокий, нелюдимый, но словно бы вновь обретший подобие своего дома, своего храма, - смотрит на него и зло думает, что в гробу он видал такие поручения. Осуждает молчаливо за то, что позвал его даже не путешественник - позвала Паймон, зажимающая своими маленькими ручками ткань перевязи на бедре. Сяо злится до черта, до пелены ярости перед глазами, и сжимает зубы: что-то глубоко внутри отчаянно требует немедля двинуться вырезать лагеря монстров.       Сяо остается рядом, ловит слабую улыбку путешественника и наблюдает за тем, как рана затягивается мутной пленкой и обрастает нежными тканями. Это - пустяковое ранение, у него самого обычно куда более глубокие следы от боев, но и Итэр, в отличие от него, человек.       И он прекрасно знает, насколько хрупкими могут быть люди. Даже если люди эти - сущее дарование небес, милость богов, стоящих сверх Селестии.

***

      Сяо умеет быть нежным. И ласковым, и любящим, просто выражает это по-своему. Итэр знает, что когда Сяо взволнован, у него верхняя губа чуть приподнимается, открывая клычки, а ласковые слова и вежливость из его уст звучит полумурлыканьем. С любовью же он говорит редко, почти неслышно, но столь болезненно-искренне, что замирает сердце.       Потому что он не выражает свои чувства словами, как, например, Венти или Кадзуха - Сяо говорит о любви поступками. Он бинтует раны и раздраженно говорит о чрезмерной беспечности, приходит на помощь, даже если выходит из битвы без единого целого участка на коже, позволяет замазывать раны снадобьем, что передал Чжун Ли и покорно склоняет голову, когда чувствует вину. Вину перед Мораксом, что ныне оставил свое имя и сердце смертным, вину перед Ли Юэ за свою карму, вину перед самим Итэром за то, что якобы "посмел тронуть его сердце".       Итэр смотрит сквозь мутную пелену на то, как судорожно сжимаются его пальцы на бледной ладони, сглатывает тяжело и понимает: он не чувствует руку. Чувствует щекой тепло чужого плеча, чувствует горящую боль там, где быстро срастается плоть, ощущает тяжесть в конечностях, а руки и ноги в целом - нет. И в голове будто вата набита, чепуха одна крутится в мыслях. Итэр знает, что это от большой кровопотери, но осознать это - выше его сил. Но он хотя бы может выдавить из себя улыбку: дрожащую правда, слабую, но как знать, может, Сяо от нее хоть легче станет?       Легче не становится.       Якса, глядя на нее, лишь зарывается носом в его волосы, как делал это десятки раз, выдыхает хрипло и говорит что-то долго-долго, утомительно. Итэр слов не разбирает, да и не пытается. Знает, что это древние языки, знание которых ему не дано, понимает краем сознания, что это молитвы: мурлыкающее "Моракс" не спутать ни с чем. Легче от этого не становится, только спокойнее, да и в сон клонить начинает сильнее, но это даже хорошо. После долгой, горячей и разрывающей боли ощущать, как сонная нега притупляет жар где-то там, на бедре - благословление истинное, и Итэр закрывает глаза, проваливаясь в спокойствие и качающиеся волны.       Ему ведь бояться уже нечего. Сяо рядом, касается его рук и волос, читает мантры и изгоняет горечь из мыслей - Сяо заботится о нем, по-своему, но все же. И пока это так, пока маленькие вещи, которые он знает о тихом и нелюдимом демоне, греют ему сердце, а сам он греет замерзшие ладони - все будет хорошо.       Обязательно будет.