Просто держи меня за руку.

      В первый раз Итэр замечает это за ним на Драконьем Хребте.       И, если быть честным, то большую часть тех событий он помнил смутно, смазано: будто бы ничего и не было, будто бы тот инцидент - ложное воспоминание. Детали ускользали, сливались в снежном кружеве бури , но точно он мог сказать одно: в тот день они отошли слишком далеко от границы. Телепортов и статуй с их манящим, нежным теплом не наблюдалось на ближайшие мили, а мокрые угли, оставленные путешественниками до него, совсем скрылись под толщей снега. Он отчетливо помнил, что было холодно, как у Царицы под юбкой, и руки дрожали так, что ухватиться за лоскут рукава, дабы совсем не потеряться в пурге, было крайне сложно. Из компаньонов под боком была только Паймон, которая время от времени падала в пустоту и появлялась лишь чтобы посоветовать поворачивать назад, да Сяо, такой же промерзший до костей, но, слава Архонтам, отбросивший идею поедания снега.       А вокруг них троих была только беспросветная буря, самонадеянность и ни единой пещеры, палатки или убежища. Не поймите превратно, Итэр выбирался и не из таких передряг, но всегда был один нюанс, заставлявший ходить по тонкой грани между жизнью и небытием.       Он все еще был человеком.       Слабым, озябшим, слишком измотанным. Драконий хребет высасывал все силы, выбивал ураганными ветрами мысли о тепле, выскребал по крупице надежду на то, что погода улучшится. Итэр тогда, помнится, падал в снег по колено чуть ли не каждые пять минут и выпускал из холодных пальцев кусок шелка просто из-за того, что не чувствовал его. Сяо тогда ругался страшно - это он помнил тоже. Держался настолько близко, насколько считал «безопасным», оборачивался тревожно каждый раз, когда натяжение ткани ослабевало: проверял, не свалился ли в сугроб юный Путешественник. Волновался.       Да, кажется, Итэр именно во время той вылазки заметил, что как бы ни старался Адепт держать дистанцию, он все еще касался там и тут: хватал по-крепче за руку и держал в своей, пока ледяная ладонь хоть чуть-чуть не оттает, поддерживал под спину, поднимая из очередного сугроба, заглядывал в глаза, держа ладони на щеках каждый раз, когда из человеческой груди вырывался надрывный кашель.       Сяо боялся вздохнуть лишний раз рядом с ним раньше, а теперь был так близко, что кружилась голова. Да, пожалуй, он заметил это впервые именно на Драконьем хребте, тогда, когда Итэр потерял сознание от лютого мороза.

***

      Альбедо, помнится, назвал это «не сработавшим естественным отбором» и «фатальной глупостью». Добавил что-то вроде: «Если бы тебе не помогли, ты бы слег сначала от тяжелой пневмонии, а затем сразу в гроб,» - да и после, когда тяжелое лихорадочное марево накрыло Итэра лавиной, а лекарство действовать еще не начало, талдычил что-то без умолку, но вроде как обращался не к нему. Альбедо ругался, что было совсем не в его характере, что-то уточнял постоянно, отвечали же ему холодно и резко, но взволнованно, а Итэр только и запомнил, что интонацию и теплую руку на лбу.       ...А ещё то, как сильно билось сердце за грудиной, к которой его прижимали по дороге в Мондштат.

***

      Во второй раз это происходит в Ли Юэ.       Когда долго блуждаешь по миру, все пейзажи сливаются в одно большое цветное пятно со временем. И в его случае этим цветом был багрянец.       Кровь чужая, его собственная, кровь монстров и похитителей сокровищ, кровь диких животных - она застилала руки по локоть и ноги по колено, но спрятаться от постоянных битв было негде. Иногда она возвращалась даже по ночам, омывая золотые локоны морским прибоем, иногда выливалась у Люмин изо рта, иногда пачкала щеки, когда во сне он прокручивал меч в теле любимой сестры. От крови и кошмаров, к сожалению, спрятаться было негде.       Итэр пытался.       Менял места привала, сонные травы, попутчиков. Держался ближе к людям и дальше от них, спал урывками и полноценно, а решение так и не находил. Лучше спалось, разве что, рядом с бессмертным Адептом, который (вот же ирония) был приговорен судьбой пожирать сны. Сяо сначала противился, боялся задеть, боялся вздохнуть рядом, а потом - привык.       Хотя привык в его случае - слишком мягко сказано. Больше подошло бы "осмелел".

***

      Сяо трогает его. Часто. Касается там и тут, пытается столкнуться пальцами, ищет повод дотронуться до плеча. Для него это словно игра: незаметно пальцами здесь и там так, чтобы не показать подтекст касания. Погладить по щеке, сказав, что ресница упала, провести рукой по бедру, оглядывая зажившую рваную рану, поправить косу, объяснив, что она скоро упадет в котел, если будет так висеть. Сяо рядом постоянно и это заметно: он кладет ладонь на плечо Итэра, когда тот спит, и перед медитацией усаживается так, чтобы касаться коленом хотя бы малой части кожи путешественника.       У Итэра же от этих прикосновений мурашки бежали по коже, щеки краснели предательски, а Сяо от такой реакции отдергивал руки, словно боясь поранить. И снова отстранялся - благо, уже не на полтора метра, как раньше.       Сяо был близко и далеко одновременно, касался, но одновременно с тем - нет, а когда Итэра вновь настигали кошмары - словно бы пропадал.       Так думал сам Итэр...       ...Он ведь не помнил, как цеплялся пальцами за шелк ткани и хмурился во сне, а руки, что были смутно знакомы, касались его в такие ночи. Помнил лишь, как ластился к теплу, выныривал из толщи кошмара, как ветер облизывал щеки. И что удушливый багрянец, так же, как и на Драконьем хребте, вытесняло жидкое золото.       В такие ночи, когда рядом с ним был лишь недвижный медитирующий силуэт, касающийся голой кожи бока коленом, все кошмары почему-то расползались тенями.