Просто держи меня за руку.

      Вопреки расхожим мнениям, умирать от чрезмерного воздействия электро — чертовски, блять, больно. Если же сравнивать более конкретно, то можно с уверенностью сказать — это больнее, чем обморожение от крио, но чуть терпимее, чем ожоги от элементального пламени.       Итэр, знаете, своего рода специалист.       Тело сковывает судорогой, сворачивает в клубок, связывает узлами. Мышцы-податливые веревки, кровь — прекрасный проводящий элемент. Итэр глотает металлическую соль неосознанно — горло сжимается само по себе, немеет от напряжения, выдавливает не шепот — глухое бульканье.       Он ведь почти-умирал сотни, если не тысячи раз, и может писать сраную докторскую для академии Сумеру по этой теме.       Каждый из этих моментов ведь впитался в кожу, въелся в память, замер причудливым узором гари на оголенных костях. Он почти сгорал заживо в пещере пиро-орхидеи, замерзал на Драконьем хребте, падал с высоты, забыв раскрыть планер, и попадал под элементальные заряды фатуи. Он тонул, выбившись из сил, наступал на ловушки, будучи невнимательным, пренебрегал маслами и щитами во время битв. Итэр носил на теле полотнище невидимых шрамов, а в вспоминаниях — каждую из граней жуткой боли, что причинял Тейват. Каждую вспышку выжигающего сетчатку света помнил и почти что хватал ладонями — огрубевшими, израненными, больными.       Итэр знал ужасы большие, чем многие из богов этого мира могли себе представить, и выживал с переменным успехом: то благодаря чуду, то с помощью счастливой случайности.       (У Чуда были золотые глаза и неизменно холодные руки, чудо пропадало в яшмовых вспышках и пахло горечью застарелой крови, чудо смотрело ласково и говорило: «Назови мое имя, и я приду».)       Пытается вдохнуть — лёгкие сводит колющей болью и огнём, тело немеет до кончиков пальцев. Горячие сгустки искрящейся бардовой жидкости толчками выходят наружу, заливают руки, заливают губы, а в глазах плывет чертов туман. И поди разберись — причуды ли это Цуруми, или это смерть так ласково дышит над ухом, заволакивая взгляд молочным дымом. На языке катается тяжелым кровяным сгустком имя, одно-единственное имя, никогда не называемое без причины, но такое теплое — золотое, почти как закатное солнце, короткое, как вспышка нефритового наконечника копья. Итэр харкает кровью, захлебывается, заливается зовом, а мысли в голове катаются тяжело.       Черт бы побрал эту ебаную Инадзуму с её абсолютно смертоносной фауной.       Он ведь из-за неё сейчас валяется здесь — размазанный по холодной сырой земле, цепляющийся скользкими пальцами за последние крохи жизни, неспособный противиться мерзкой, исходящей пеной и искрами твари, которую здесь называли волком разлома. Инадзума (по его скромному мнению, конечно) вообще была обманчиво-прекрасным адом на земле: бродячие самураи и кайраги рассекали плоть безжалостно и молниеносно, чертовы каменные псы оставляли незаживающие раны. Большую часть материала для своей несуществующей диссертации он, наверное, почерпнул именно здесь. Здесь же научился различать каждый из оттенков боли, что ему причиняли.       Итэр, на самом деле, мог описать их в красках и по памяти — потому что такой «прекрасный» опыт не забывается, залезает под израненную кожу, впивается зубами в предплечья и грызет во снах. Правда, если бы он так же хорошо запомнил, сколько раз за это путешествие по островам успел проклясть Сёгуна и её Вечность, её затворничество и безразличие, её наплевательское отношение к островам за береговой линией Наруками — наверное, поехал бы крышей окончательно. Да, знаете, Итэр может писать докторские для Сумеру по оттенкам боли, а потом, того и глядишь, станет главным представителем факультета изучения Архонтов и их эгоизма.       Мысли птицами бьются в клети больной головы, скребут отравленными когтями по стенкам черепной коробки — Итэр, кажется, скулит, плачет, зовет на грани сознания, на чистом инстинкте, и не чувствует отклика. Душно, жарко, больно — кожа жарится изнутри и запекается тонкой корочкой, крик раздирает горло. Паймон кричит тоже и голос её, детский, заплаканный, ломанный, звучит тревожной сиреной. Иногда умирать было… слишком больно. Итэр закрывает глаза, склоняет с усилием голову к земле, и с вытекающей густой кровью чувствует, как тело покидает надежда.       Тепло жизни вытекает из рук, разливается лужей в протоки мелких ручейков, уносится в море.       Случайности, всё же, на то и случайности — на них нельзя полагаться. А чудесам… иногда просто не суждено случиться.       Сяо мечется — чувствует кожей холод, ощущает жар мольбы горлом, руками цепляется за древко копья. У Сяо нет мыслей — есть нужда; нет понимания — есть секундный порыв, и внутри что-то натягивается золотой тетивой, красной нитью, и тянет-тянет-тянет. Туда, где виднеются фиалковые разливы тумана над морем, туда, где так отчаянно и крепко цепляется кто-то за жизнь — у Яксы дергает в груди и, кажется, вырывает к дьяволам сердце.       Итэр не зовет без нужды — это аксиома, истина в последней инстанции и безоговорочная константа. Он может подыхать, захлебываясь черной кровью демонов, может собирать себя по кускам после ранения, но молчать и стискивать до боли челюсти. Итэр может прятаться и бежать от боя, выбившись из сил, может избегать всяческого упоминания его имени, а потом смотреть золотыми глазами, в которых плавится солнце, улыбаться и говорить: «Не позвал, потому что знал, что справлюсь».       Сяо ненавидит это, ненавидит знать, что кровь этого юнца, каждая его почти-смерть — на совести не только этого самоуверенного и самоотверженного идиота, но и на его и без того черной карме…       А сделать с этим что-то ему не под силу.       И сейчас он зовет. Теперь, находясь там, где его голос слышен, как через толщу тумана, он зовет и, кажется, плачет, беспомощно хватаясь невидимыми руками за горло, оставляя эфемерные пятна крови на глотке и белоснежном рукаве. Реальность плывет — тянет за море, зовет за солеными ветрами туда, где воздух пахнет озоном и дымом, а Сяо цепляется за скалы леса Гу Юнь и не может сдвинуться с места — ноги налиты свинцом, руки тяжелые. Вспышкой пропасть, обернуться мгновением не выйдет — он ведь давал клятву этим землям, он держался за них всю жизнь и останется здесь до последнего вздоха — вечный защитник земель Ли Юэ — и вечный их узник. Сяо держится за тонкую, слабеющую натяжением нитку зова, и рычит, скалит зубы. Он обещал явиться, клялся помочь, а теперь сидит сложа руки и понимает, что лгал.              Сяо — Адепт, которому не молятся, которому не возносят дары и похвалу, забытый и смытый течением времени, увековеченный разве что в сильно приукрашенных легендах. И имя его знают единицы из ныне живущих, и облик его не светел — он несет кровь и боль, ужас и страдания. Сяо грязный и та горечь, что в нем копилась сотнями лет, никогда уже не вымоется.       А теперь, оглушенный резко пропавшей мольбой, ослепленный взорвавшимся перед глазами миром и блеклостью его красок, он понимает — да черта с два он снова услышит эту мольбу. Кашель разрывает горло — черная кровь на ладонях, холод под ребрами скребет с утроенной силой — ужас неясный и вина дикая пронзает грудь. Сяо делает вдох, резь в глазах списывает на соленость воздуха, и пропадает в зеленых всполохах.       «Не позвал, потому что знал, что справлюсь».       «Чудом выжил и снова здесь! Всегда буду здесь, честно».       «Я сильнее, чем тебе кажется. Сильнее того, что ты видел. Я позову, когда правда будет нужда. Веришь?»       Горечь во рту и резь в глазах, вопреки надеждам, не пропадает. Сяо смотрит в холодное небо, вглядывается в дымку туманов над далекими островами и отчаянно пытается не думать о том, что вестей о мальчишке, что вечно убегал от смерти, нет уже месяц.       Он ведь обещал, что всегда будет возвращаться, верно?