Когда мы встретимся / Покрепче самогона

      Я помню день нашей первой встречи, словно это было вчера. Или скорее словно этот день никогда не заканчивался.       Небо заполонили облака, солнечные лучи совсем поблекли, лишь в некоторых местах пятнышками попадая на землю. Сильный ветер кружил в воздухе яркие лепестки цветущих деревьев вместе с каким-то уличным мусором. И пахло дождем. Однако он полил только ночью.       В общем, казалось, будто это один из тех неудачных дней, который не принесет ничего, кроме бед и плохого настроения. Подруга детства потащила меня по магазинам за день до переезда в общежитие университета, в который мы вместе перевелись на третьем курсе. Ее зовут Джувия Локсар. Мы до сих пор обмениваемся сообщениями.       Откровенно говоря, мне было все равно, где учиться, но в том учебном заведении было множество направлений, среди которых были и наши с ней. Ну, и Джув попросила перевестись туда, чтобы проводить больше времени вместе. Она была очень робкой и необщительной, а туда еще и поступила ее единственная подруга.       Последним в ее списке был косметический магазин. Я уже был выжат, как лимон, этими похождениями, но не хотел обидеть такую милую девушку, поэтому послушно поплелся за ней к уже двадцатым по счету дверям с кучей пакетов. Бросил их у входа и стал искать взглядом табуретку или кресло, чтобы дать ногам передохнуть. Прежде чем обойти весь магазин, заметил справа от меня странную девочку. Эта картина до сих пор перед глазами.       Она сидела на корточках у витрины, уткнувшись в свою книгу и будто не замечая ничего вокруг. Короткие голубые волосы скрывали ее лицо, но по маленькому тельцу и по-детски простенькому, яркому платью я рассудил, что она еще школьница. Первой мыслью было «Почему она сидит тут одна?». И я спросил.       Девочка повернулась и подняла на меня свои большие карие глазки. Тогда я разглядел ее кукольные черты лица и еще более уверился, что незнакомка младше меня. К тому же во рту она держала леденец — губы обволокли белую палочку. Малышка не ответила, поэтому я задал еще пару вопросов. — Где твои родители? Ты не с ними пришла? Она усмехнулась, зубами прикусив трубочку леденца. Казалось, эта девочка смотрит на меня сверху вниз, хотя я явно был выше.       Я был раздражен, но отнесся снисходительно, так как «это всего лишь ребенок». Когда малышка пробубнила с леденцом во рту, что пришла с подругами, я только удивился, как такие юные девушки уже могут краситься. Не любил такое. — Мелкая, — грубо позвал я, потеряв терпение. Но тон был спокойным и сдержанным, как сейчас помню. В те времена мой вид сам по себе был пугающим — длинные лохматые волосы, куча пирсинга, тату на руке (правда в той одежде она не была видна) и двухметровый рост. — Тебя не учили уважительно относиться к старшим? Может, хотя бы встанешь ровно? Она снова усмехнулась, но послушалась, захлопнув книгу. Девочка оказалась совсем малюсенькой — даже до плеч моих не доходила. Голубое каре и желтое платьице. Этот образ глубоко запечатался в моем сердце. — А сколько тебе лет, дяденька? — на этот раз она вытащила сладость из рта. — Двадцать. А тебе? Малышка еле слышно прыснула и улыбнулась. «А тебя не учили, что девушек нельзя спрашивать о возрасте?» Удивительно. Если бы не пришли ее подруги, я, наверное, прямо там начал ругаться. Я был так ошарашен дерзостью ребенка, что даже не обратил внимание на зрелый вид ее знакомых. Сразу после них с другой стороны появилась Джувия, что-то бубня и спрашивая про подходящий цвет блеска для губ. Тогда одна из подружек малышки узнала ее, и девушки начали о чем-то увлеченно болтать — оказалось, что это та самая единственная подруга в нашем будущем университете. Все это время я не отводил глаз от мелкорослой — даже когда наши взгляды встречались. Просто интересовался. Вплоть до того момента, как подруга Джувии — Люси Хартфилия — не представила ее и другую свою спутницу.       «Леви МакГарден. Учусь на филологическом факультете. Третий курс». Я не мог поверить, что она моя ровесница. И, в тот момент хоть и не думал об этом, но, придя домой, готов был сквозь землю провалиться. Последней среди них представилась Кана Альберона — третья в их компании, после чего пришла моя очередь. — Гажил Рэдфокс. Музыкальный факультет. Люси и Кана тогда отреагировали как и все другие люди, когда слышали об этом. Они смотрели на меня недоуменным взглядом, ожидая какого-нибудь подвоха. А потом захохотали в унисон. Я привык, но был некий горький осадок, который накапливался на дне с каждым таким смехом. Но все это слилось в бездну с следующей репликой, произнесенной Леви. — А мне кажется, тебе подходит. Я прямо могу представить, как ты играешь на гитаре и поешь песни Битлз. Тогда ты показалась мне особенной, удивительной, необыкновенной. Но вспоминая об этом сейчас, понимаю, что ты всего лишь увидела себя во мне. В конце концов, из людей поймут тебя в твоей беде только двое: оказавшийся в том же положении, что ты, и тот, кто искренне тебя любит. Таким образом, молодой и зеленый, я на уровне подсознания подумал о втором. Но я все равно уверен, что наши отношения, чувства, которые испытывал к тебе, не ограничивались одним лишь самовнушением. Я еще спросил, почему именно Битлз, — Мелкая лишь легкомысленно улыбнулась, почесав затылок.       Университет мне очень понравился. Его территория была огромна и делилась на четыре части, в соответствии с количеством факультетов. Когда я въехал в общежитие музыкантов, в коридорах висела тишина. Комендант сказал, что на время весенних каникул большинство разъехались по домам. Также рассказал про индивидуальность правил этой общаги — а точнее, их отсутствие. — Обычно у нас царит хаос. Не то, чтобы были грязь и беззаконие. Просто любим пошуметь. И то, шум приятный, по-моему. Кто-нибудь начнет напевать что-нибудь в коридорах — и давай петь и плясать хором. А в столовой так вообще без музыки кусок в горло больше не лезет. К тому же ни у кого здесь не бывает постоянной комнаты, поэтому многие даже не разбирают чемоданы. Дело в том, что студенты оркестровой кафедры или просто исполняющие с кем-то вместе ребята постоянно репетируют друг с другом и на это время переезжают в одну комнату с товарищами. Еще у нас отсутствует комендантский час. Можешь возвращаться, когда хочешь, а можешь вообще ночевать вне общаги — никто не проверяет. Хотя лучше предупреждай меня. Разумеется, за пределы универа после заката запрещается выходить без особого разрешения. Но у нас тут свой собственный район считай, все есть. Живем в своем собственном творческом, изолированном мире. Музыканты, художники, спортсмены и писатели. Потрясающее место!       Позже я и сам убедился в этом.       В тот же день я познакомился с еще несколькими студентами из компании Леви МакГарден и Люси Хартфилии (третьей имя на тот момент не помнил). С спортфака: с легкоатлетом Нацу Драгнилом, фигуристом Греем Фуллбастером, Лаксусом с стрельбы пулевой и Эрзой, занимающейся единственным на факультете борцовым искусством — фехтованием; и лингвистом Джераром Фернандесом. Они показали мне свой университет и объяснили, что спортсмены и музыканты не особо часто пересекаются, как и другие люди искусства (просто территория слишком большая, а молодежь ленится столько ходить). Да и мест для случайных встреч немного: большой концертный зал на моем факультете, тренажерка у Джувии, библиотека у филологов, выставочный зал художников и, в принципе, внутренний городок. Но в нашем «районе» тоже многое делилось по специальностям, поэтому пересечься с кем-то с другого факультета можно было в основном в бутиках дизайнеров, книжных магазинах, а также ресторанах и кафешках. В моем случае это было именно последнее.       Двадцать второе апреля. Я уже начал привыкать к новой среде. И набрался смелости ночевать вне общежития (но на территории университета, разумеется). Все с моего потока постелили тонкие матрасы и спальные мешки в консерватории и до трех ночи репетировали. И я в том числе. Когда же свет в кабинетах потух, я, один единственный и неповторимый, побрел в наш район. Вывески на лавках и магазинах уже были выключены, а витрины закрыты. Лишь бары в потаенных углах горели блеклыми звездами. И так как личностям, не достигшим двадцать лет, запрещено употреблять алкогольные напитки, во всех этих барах требовали какой-нибудь документ, подтверждающий возраст. Студенческий билет был со мной, поэтому с этим проблем не возникло. Бармен, благо, оказался очень дружелюбный, но не слишком навязчивый или шумный. Хороший мужчина был, недавно узнал о его смерти.       Не знаю, не помню, сколько времени провел за стопкой водки со льдом, когда в пустой, безмолвный бар зашел кто-то в бело-оранжевом худи с капюшоном на голове. — О! Какие люди! Давно тебя не видно. Месяц вдохновения был? — спросил бармен-Эдвард, выходя из-за стойки, чтобы поприветствовать знакомого. Видимо, постоянный посетитель. А значит, пьяница. Ничего необычного. Так я думал. — Именно. Но сегодня что-то не льются слова, — ответил хриплый, но очевидно женский голос. Тогда я пригляделся к «алкоголику» и распознал в чертах его скрытого лица нечто знакомое. Капюшон спал, и я увидел голубые волосы, собранные в маленький хвостик на затылке. — Не могу соединить звезды в созвездия, если ты понимаешь, о чем я. Улыбнулась, а потом переместила взгляд на меня. На миг губы свернулись в удивлённое «О», а потом снова расплылись в улыбке. — Ты ведь парень Джувии? Который вокалист. — Вокалист — да. А вот насчет парня ты ошиблась, — равнодушно ответил я тихим голосом, оглядывая знакомую. Леви уселась на высокий табурет через один после моего места и попросила у Эдварда самогон, «как обычно». Я понял, что таким образом она показывает границу между нами, вздохнул и гулко сделал большой глоток из своей стопки. Затем заказал добавки. — У тебя тоже не выдался вечер поэзии? Не поворачивая голову в ее сторону, я угрюмо кивнул и снова отпил водку. Талантом особым не блистал, поэтому всего приходилось добиваться трудом. Студенческие годы были очень тяжелыми и загруженными. — В вашем общежитии нет комендантского часа? — я хотел немного поговорить с ней, узнать поближе и, в конце концов, извиниться за то недоразумение в первую нашу встречу. — Есть, — она улыбнулась. — Просто я сбежала. Тогда Эдвард с тихим стуком поставил рюмку и тарелку с закусками перед Леви и скрылся за дверью, оставив нас наедине. Некоторое время мы пили в тишине свое спиртное. — Слушай, — хрипло начал я, вертя стопку в руке и слушая, как лед бьется о стеклянные стенки. — Прости за то, что обошелся так грубо в тот раз. Я внимательно наблюдал за кубиками в стакане и своим отражением. И ждал. Но услышал в ответ лишь тишину. Наконец, повернул голову и взглянул на собеседницу. Она снова загадочно и расслабленно улыбалась. «Должно быть, пьяна», — подумал я. Но позже понял, что ты всегда такая. Нетрезвая, необычная, редкая птица. Океан без волн и погода без ветра. Просто ровная гладь воды. Просто тихий стоячий воздух. Просто чистое поле без холмов.       Затем Леви переместила взгляд за мою спину, где лежал, опрокинутый на барную стойку, кофр для гитары. «Прощу, если сыграешь», — прошептала она, все так же расплываясь в хитрой ухмылке. Я утомленно прикрыл веки и шумно вздохнул, не стесняясь показать недовольство. К тому же, Леви тоже не смущала моя реакция — ей было по барабану. Уже пьяный и сонный, я принялся выполнять условие. Конкретного заказа не было, но так как в прошлую встречу МакГарден упомянула Битлз, я решил сыграть именно их. Выбор мой пал на Blackbird (Дрозд). Прочистив горло, приготовил пальцы и, кинув напоследок взгляд из-под ресниц на единственную слушательницу, сыграл три основных последовательных аккорда. Blackbird singing in the dead of night.

Дрозд поет в глухой ночи.

Take these broken wings and learn to fly.

Возьми эти сломанные крылья и научись заново летать.

All your life

Всю свою жизнь

You were only waiting for this moment to arise.

Ты ждал именно этого мгновения, чтобы возродиться.

Blackbird singing in the dead of night

Дрозд поет в глухой ночи.

Take these sunken eyes and learn to see.

Возьми эти глаза и научись заново видеть.

All your life

Всю свою жизнь

You were only waiting for this moment to be free.

Ты ждал именно этого мгновения, чтобы освободиться.

Blackbird fly, blackbird fly

Дрозд летит, дрозд летит

Into the light of the dark black night.

В черноту этой ночи.

Мне было лень допеть песню до конца, так как там лишь повторялись предыдущие строки. Когда я завершил свое выступление, то заметил, что Эдвард сидит напротив меня за стойкой и блаженно улыбается. А Леви… она, слегка подавшись вперед и уложив подбородок в ладони, смотрела с неподдельным восхищением. Может, даже интересом. Не знал. И сейчас не знаю. Но тот взгляд карих янтарей, в которых я видел свое отражение, навсегда запечатался в моем сердце.