Where You Lead (Куда ты ведешь)

«Пожалуйста, Томми. Пожалуйста.» Эти слова эхом отдавались в его голове снова и снова, пока он шел; безумный хор, который разрывал его сердце и его решимость с каждым вздохом. Песок скользил между пальцами его ног - холодный и влажный, с осколками ракушек, вонзающимися в кожу. Но ему было все равно. Он не мог этого почувствовать. «И я вспоминаю тебя». Не имело значения, что некоторые слова были написаны, он все равно слышал их в этом голосе. Его голосе, который рокотал и надламывался, когда на него давили, который был глубоким и мелодичным, когда они были одни или тихо шептались, но достаточно высоким и сильным, чтобы пронестись по полю боя. Боже, как он ненавидел то, что знал, как звучит этот голос, кричащий на поле боя. Дождь теперь шел сильнее, гром гремел в такт ударам его сердца в болезненном отрывистом ритме, которое сосредоточило свое давление на заживающей ране в его груди, с каждым ударом загоняя призрачное лезвие глубже. В свете молний он видел, как его демоны окружают его лицами тех, кого он не смог спасти, людей, которые заслужили этот рай гораздо больше, чем он, у которых никогда не будет шанса его увидеть. «Спасибо, что был мне другом.» Верно, он был его другом. Томас пошел дальше, желая, чтобы дождь очистил его, сделал что-нибудь, чтобы облегчить оцепенение в его конечностях и прогнал фантомы с его кожи. Он знал, что должен жить, он знал. Но мог ли кто-нибудь назвать это жизнью? Минхо выглядел так же, как и Томас, и Галли двигался вперед с таким свирепым оптимизмом, что можно было сказать, что девизом его жизни теперь было: «Как поступил бы Чак?»; как будто Галли решил, что его покаяние перед миром заключалось в том, чтобы не дать ему понять, что Чака в нем больше нет. И если сосредоточиться достаточно сильно, то можно будет почувствовать соль от слез Фрайпана в рагу, которое он готовил каждый вечер с тех пор, как Томас поделился с ним письмом; рагу, которое он приготовил в память о Ньюте. Ньют. Черт, но он больше не мог этого выносить. На фоне шторма Томас мог различить голоса, выкрикивающие его имя, призывающие его вернуться в хижину, прочь от коварного ветра и неистовой погоды - но разве он не принадлежал этому коварству и ярости? Разве это не то, что он заслужил, чем он стал в конце концов? Пальцы Томаса дрожали от ощущения лезвия, пронзающего плоть, - это было с ним каждую минуту каждой ночи и каждого дня. И он не мог этого вынести. «Возьми это!» Письмо, которое звучало в его голове всем, что осталось невысказанным, не сделанным, незавершенным, Боже, это было НЕСПРАВЕДЛИВО, это было неправильно, это неправильно, неправильно, неправильнонеправильнонеправильноНЕПРАВИЛЬНО - АааааАААААААААААААААААААААА! Томас выплескивал свою боль в ночи, призывая богов исправить эту несправедливость вселенной, забрать его вместо них, чтобы унять боль в его сердце, если они не остановят его биение совсем. Его слезы смешивались с дождем, когда он изливал свое сердце, разбитое и бесполезное, чем оно и было, в свой надорванный голос, крича до боли в голосовых связках. «И я прошел бы через все это снова, и не стал бы ничего менять.» Забавно, потому что последняя мысль, которая пришла ему в голову перед тем, как ударила молния и тьма настигла его, была о том, что, если бы он мог? Томас изменил бы абсолютно все.