Where You Lead (Куда ты ведешь)

Томас сидел так несколько мгновений, слишком ошеломленный, чтобы пошевелиться. Наконец он заставил себя посмотреть в сторону кособокой постройки. Группа мальчишек слонялась снаружи, поглядывая на остальных и посмеиваясь. Внимание Томаса привлек странный стрекочущий звук. Он посмотрел вверх и успел заметить бледный красный огонек, тут же скрывшийся в ветвях. Томас поднялся и обошел дерево с другой стороны, вытягивая шею и стараясь понять, откуда исходит стрекотание, но не увидел ничего, кроме голых серо-коричневых веток, вытянувшихся словно костлявые пальцы и придававших дереву сходство с живым существом. Эти маленькие шпионы будут повсюду, и Томасу придется быть осторожным, чтобы избежать их, иначе он рискует раскрыть ПОРОКу, что двое людей в лабиринте знают больше, чем следовало. - Это один из этих… жуков-стукачей, - произнёс Чак. Томас повернулся направо, и его снова охватила такая сильная печаль, что он не знал, как не выдать ее своим лицом. Почти рефлекторно он потянулся в карман за маленьким тотемом, который когда-то передал ему Чак и который он постоянно носил при себе, но тут же понял, что его там нет. Хотя память, как мышечная, так и ментальная, казалось, преодолели этот путь, ничего физического не сохранилось с Томасом... где бы он сейчас ни находился. Томас прочистил горло и кивнул ему. - Жуков… каких, говоришь, жуков? - Стукачей, - ответил Чак, указывая на верхушку дерева. - Если у тебя хватит ума не лезть к нему первым, он тебя не тронет, - он сделал паузу, - шанк. Последнее слово прозвучало неуверенно, будто слэнг Глэйда по-прежнему оставался ему чуждым. Он протянул руку. - Меня зовут Чак. Пока не появился ты, я считался Салагой. "Томас... Найди... мою... маму..." Томас не мог избавиться от чувства дискомфорта и боли. Ощущения краха. Ничего не имело смысла, и у него болела голова. Чем дальше, тем легче ему было вспомнить, что именно он говорил и делал в первый раз. Это было похоже на худший в мире случай дежавю. - Почему все называют меня Салагой? - спросил он, быстро пожимая руку Чака, а затем отпуская ее, пока не возникло искушение засунуть его в карман и защищать до конца своих дней. Что было бы гораздо дольше, чем в прошлый раз. Господи, если у Томаса было хоть какое-то право голоса в этом деле, Чак должен был выбраться отсюда живым. - Потому что ты самый новый из всех новичков, - Чак ткнул в Томаса пальцем и засмеялся. Томас покачал головой и поднялся на ноги, готовый к тому, что Чак поведет его по Глэйду; ему бы действительно не помешало время, чтобы осмыслить и понять, что произошло. Как могло получиться, что он и Ньют попали в прошлое? Почему только они двое? Это не могло быть связано с тем, что они оба погибли, не тогда, когда погибло так много других. Это должно было быть как-то связано с молнией, это была единственная общая деталь. Ньют уже был мертв, поэтому все зависело от Томаса, от того, что он сделал, чтобы запустить такой ход событий. Он был под дождем, шел, кричал, умирал внутри и умолял кого-нибудь, кого угодно, сделать эту смерть реальной, а потом его ударило молнией. Был только Томас, один, без Ньюта. Он прикусил губу, не обращая особого внимания на рассказ Чака о Глэйде, поскольку он все равно уже слышал все это раньше, и от него не требовалось никаких реплик. Томас глубоко задумался, пытаясь применить логику к чему-то, что было буквально невозможным, когда понял, что пытается ухватиться за ожерелье, которого там не было. И, как он надеялся, никогда не будет. Томас чуть не споткнулся от осознания этого. На нем было ожерелье, и даже одежда, которая была на нем в ночь смерти Ньюта. Не то чтобы он часто надевал эту одежду. Только когда он чувствовал себя особенно жалко и ненавидел всё вокруг больше обычного. Но если учесть эти два предмета, и небрежную стирку, вполне возможно, что кровь Ньюта была где-то на нем, когда ударила молния. Могло ли это быть тем самым? Было ли это недостающей частью? Внезапная тишина вывела Томаса из задумчивости, Чак смотрел на него так, словно должен был что-то сказать. - Чак… как ты думаешь, сколько мне лет? Мальчик окинул его взглядом с ног до головы. - Я бы сказал, шестнадцать. Рост примерно метр восемьдесят, шатен… если тебя это интересует. А еще: ты выглядишь хуже, чем обжаренный на костре кусок печенки. - Он хихикнул. Близко, но неправильно. Добавь еще один год Чаки, в связи со смягчающими обстоятельствами. - Ты серьезно? - Он сделал паузу, подыскивая слова. - Как... Он даже не знал, что спросить. - Успокойся. Первые дни будет очень погано, потом привыкнешь. Как я, например. Всяко лучше, чем жить в куче кланка. - Он искоса посмотрел на Томаса, будто ожидая нового вопроса. - Кланком мы называем дерьмо. Когда дерьмо падает в ночной горшок, оно издает звук, похожий на «кланк». Томас посмотрел на Чака, и хотя это был уже второй раз, когда он вел этот разговор, поверить в это было не легче. - Это мило, - всё, что он смог выдавить из себя. Томас встал, прошел мимо Чака и направился к обветшалому дому, к внешнему виду которого определение «развалина» подходило, пожалуй, лучше всего: в высоту дом выглядел как трех- или четырехэтажное здание, но складывалось впечатление, что он в любую минуту готов завалиться. Судя по нелепому нагромождению балок, досок, окон и толстых веревок, дом, видимо, сколотили в большой спешке, а позади него возвышались массивные каменные стены, увитые плющом. Когда он двинулся через двор, от отчетливого запаха дыма и аромата жарящегося на огне мяса у него заурчало в животе. Вдалеке виднелись мальчики, собиравшие последние вещи, необходимые для приветственного костра, на котором Томас украдет Ньюта и, как он надеялся, совершит невозможное. - Как тебя зовут? - спросил Чак, стараясь поспеть за Томасом. - Что? - Твое имя. Ты нам до сих пор не сказал. Наверняка ты его помнишь. - Томас. - Рад знакомству, Томас, - сказал Чак. - Не беспокойся, я позабочусь о тебе. Я тут уже целый месяц и знаю Глэйд вдоль и поперек. Положись на меня. Теперь Томас разрывался. В прошлый раз он отправился посмотреть на лабиринт и сразу же попал в черный список Галли, что было ему совсем не нужно, если все это не сон. Поэтому вместо этого он остался с Чаком, и его отвели к месту, где они спали, и он попытался неуклюже устроиться в гамаке. Краем глаза он заметил Ньюта, хромающего в направлении дверей, с выражением легкого замешательства на лице. Когда он взглянул на Томаса, Томас покачал головой, как бы говоря: "Нет, нам не нужны неприятности, если мы можем их избежать". Ньют поднял бровь, но продолжил идти к дверям, готовый поприветствовать бегунов, когда они вернутся на ночлег. Его цвет лица стал немного лучше, чем раньше; очевидно, ему удалось хотя бы немного взять себя в руки, а обо всем остальном можно будет позаботиться, когда у них наконец-то будет больше времени, чем несколько минут, чтобы поговорить у костра. Томас еще раз окинул взглядом Глэйд. Тень от увитой плющом стены вытянулась настолько, что уже наползла на край противоположной стены. Окружающий пейзаж навевал ностальгию: деревянная хибара в северо-западном углу, погруженная сейчас в густую тень, небольшой лес на юго-западе. Сельскохозяйственный участок, где всё ещё ковырялись несколько работников, занимал северо-восточную часть Глэйда. В юго-восточной стороне мычала, блеяла и кукарекала всякая домашняя живность. Прямо в центре площади зиял все еще незакрытый люк Ящика, словно приглашая снова прыгнуть в него и вернуться в своё время. А неподалеку, примерно футах в двадцати к югу, располагалась приземистая будка, сложенная из бетонных блоков. В будке не было ни единого окна, виднелась только мрачного вида тяжелая стальная дверь с большой круглой ручкой наподобие колеса, вроде тех, какие используют для задраивания люков на подлодках. Время тянулось медленно, чертовски медленно, пока Томас ждал, когда разожгут костер, но в конце концов Чак потащил его туда, откуда доносились восхитительные запахи готовящегося мяса и древесного дыма. Томас начал составлять план действий в своей голове. Во-первых, еда. Стресс съедал его заживо, и он не ел уже... честно говоря, он понятия не имел сколько. Это тело не получало сегодня еды, и мозг Томаса напоминал ему, что и в Тихой гавани он не так уж много ел. Итак, сначала была еда, а потом, как только напитки по рецепту Галли появятся и начнут расходиться, он найдет Ньюта и утащит его туда, где медаки хранят свои запасы. Если все пойдет хорошо, выпивки и борцовских поединков будет достаточно, чтобы отвлечь всех, пока Томас будет выполнять простую процедуру, которую он никогда раньше не делал. Правильно. Отличный план. Фрайпан оценивающе осмотрел Томаса с ног до головы, прежде чем дать ему внушительное количество еды, включая немного мяса на палочке. - Тебе лучше набрать массу, Салага. Здесь ни один тощий шанк долго не протянет. Томас кивнул в знак благодарности - если бы Фрайпан приготовил сегодня рагу, Томас не думал, что смог бы держать себя в руках. Этот Фрайпан выглядел настолько счастливее, настолько непринужденнее, что на него было трудно смотреть. Вокруг было множество лиц, которые, когда Томас видел их в последний раз, были окрашены кровью и ужасом. Было трудно не потерять аппетит. Однако голод быстро одержал верх, и он принялся за еду, ощутив во рту упоительный вкус ветчины, сыра и майонеза. - О господи… - промычал Томас с набитым ртом. - Умираю с голоду. - А я что говорил! - невнятно отозвался Чак, уплетая свой сэндвич. Они сидели на бревне, в небольшом отдалении от основного костра, и молча наслаждались едой, когда Ньют подошел, проскользнул между Томасом и Чаком и занял свое место точно так же, как и в прошлый раз. Близкий контакт заставил Томаса сделать глубокий вдох и напрячься, чтобы сохранить самообладание. Нервное потрясение от того, что рядом с ним сидели два человека, по которым его сердце все еще скорбело, было, мягко говоря, дезориентирующим, и в какой-то момент Томас был на волосок от того, чтобы превратиться в кричащего, рыдающего человека, молящего их о прощении. Он не хотел снова подвести их так сокрушительно, так основательно, и если эта вселенная действительно дала ему второй шанс, то он разорвется на части, чтобы этого больше не повторилось. Он уже был сломлен, и не похоже, чтобы он многого стоил. И если это был всего лишь дурманящий сон перед пробуждением, то, по крайней мере, он проснется, зная, что хотя бы в одной из версий этой истории поступил правильно по отношению к тем, кого любил больше всего. Конечно, пробуждение убьет его, но такое существование все равно не стоило того, чтобы его продолжать. - Всё в порядке, Томми? У Томаса перехватило дыхание, и когда он наконец взглянул на Ньюта, своего Ньюта, Чак уже ушел, оставив их двоих наедине, насколько это было возможно в ближайшие несколько часов. Поскольку риск оказаться подслушанными был невелик, Томас больше не мог сдерживаться. - Мне жаль, Ньют. Мне так чертовски жаль... Ньют крепко зажмурил глаза, прежде чем подняться на ноги, увлекая за собой Томаса, и когда он заговорил, его трясло так же, как и Томаса. - Не здесь, приятель. Пойдем. Его глаза затуманились от слез, его самообладание рассыпалось под прикосновениями Ньюта, и он едва мог понять, куда его ведут. Он смутно слышал, как Ньют разговаривает с другими, проходя мимо них, объясняя их уход: - В первый день у него наконец-то случился приступ паники, хочу увести его подальше от лиц, которые могут доставить ему проблемы. Через некоторое время он будет в порядке, вернусь позже. Томас слышал голоса, бормотавшие что-то понимающее, и не успел опомниться, как уже стоял посреди хижины медаков, а в его объятиях был рыдающий Ньют. Это стало последней каплей. Томас держал в руках всхлипывающего юношу и дал волю чувствам, когда все эмоции, которые он хранил в себе с тех пор, как очнулся в лифте во второй раз, хлынули наружу со слезами. Рыдания перешли в дрожь, и прежде чем он это осознал, они уже сидели на полу в единой безутешной массе, выплакивая ужас, боль, горе и вину, которые каждый из них нёс - не только по отношению к другому, но и по отношению к окружающим их людям, к тем, кого они похоронили, к тем, кого они подвели. Они плакали о своих погибших друзьях, о потерянной невинности, о пугающей перспективе пережить все это еще раз, когда они прекрасно понимали, что потеря друзей во второй раз, по сути, сломает их настолько, что о восстановлении не будет и речи. Прежде чем Томас это осознал, они оба заговорили, извиняясь и прося прощения - давая прощение и даря покой, как только могли. В этот момент, держа Ньюта в объятиях, Томас больше не винил его за то, что тот умолял Томаса убить его. За то, что он вынудил его сделать это. Ощущение все еще бьющегося сердца в груди Ньюта, бешено колотящегося как и его собственное, смягчило нанесенную рану, пока он не разобрал последние слова, прозвучавшие из уст его друга. - Я не смогу пережить это снова, Томми. Я... я не могу снова заболеть, снова потерять себя, я недостаточно, черт возьми, силен, клянусь, я не смогу... Томас отстранил все еще всхлипывающего Ньюта от своей груди и подтянул его вперед, между их лицами было настолько мало места, что они дышали одним воздухом, и Томас чувствовал дыхание Ньюта на своих губах, когда пристально заглядывал ему в глаза. Томас прочистил горло, и слова, вырвавшиеся наружу, прозвучали гораздо тверже, чем он предполагал, когда ему удалось их произнести. - Этого не будет, Ньют. Не будет. Это не вариант, ты меня понял? - сказал Томас. Голова Ньюта тут же начала трястись, но Томас поднял его вверх и усадил в кресло, которое медаки использовали для пациентов, а затем порылся в ящиках в поисках необходимых предметов. - Томми... - Нет. Я не знаю, как много ты помнишь, как далеко ты ушёл, когда... ну. Пока... пока все это происходило, по громкой связи заговорила Тереза. - Тереза?! Какое отношение эта предательница имеет к... - Заткнись и послушай пять чертовых секунд, или, клянусь Богом, я тебя вырублю. Ньют в изумлении сжал челюсть и моргнул, гнев начал окрашивать его щеки. - Прекрасно. Как я уже говорил, она говорила по громкой связи в городе и умоляла меня вернуться в лабораторию, потому что я бы мог спасти тебя. У нас все это время было лекарство, Ньют. Все это чертово время, и оно было прямо перед нами, и знаешь, что самое дерьмовое? Пока Томас говорил, он взял свою кровь и начал повторять действия, за которыми он наблюдал когда Мэри делала это для Бренды те долгие месяцы назад. Он был осторожен, чертовски осторожен, потому что любое неверное действие означало бы, что он снова потеряет Ньюта, а это было единственное, с чем он не мог снова справиться. Черт, учитывая его нынешнюю ситуацию, можно сказать, что он и в первый раз не справился с этим. - Если бы мы послушали Терезу, когда были в ПОРОКе, когда она говорила о выживании Бренды, мы могли бы спасти тебя, - продолжал Томас, и он услышал, как дыхание Ньюта сбилось, хотя в его глазах и на лице все еще читалось замешательство. Томас закончил дистилляцию и пошел за автоинъектором, после чего подошел к Ньюту, как человек на ответственном задании. Ньют, казалось, был близок к гипервентиляции, слезы все еще текли из его глаз, но надежда на его лице была похожа на отпущение грехов. - Я - лекарство, Ньют, и я знаю, что ты сказал, что если бы ты мог пройти через все это снова, ты бы ничего не стал менять, - прошептал Томас, прежде чем вколоть автоинъектор в Ньюта с удовлетворяющим чувством уверенности. Их лица были достаточно близко, чтобы Томас мог увидеть тот самый момент, когда понимание осенило лицо Ньюта, и пришло осознание. - Но я - не ты, и будь я проклят, если потеряю тебя снова.