Второй шанс на слабость

      Бульон был болезненно теплым для моих потрескавшихся губ, пресным и пах как пакет, в котором его разогревали. Я зачерпнула ложку, поднесла ее ко рту и проглотила, не вдыхая. Горло сжалось в протесте, но я заставила его расслабиться, посылая в мозг четкий, безэмоциональный сигнал: это не еда. Это пропуск в мир. Эта прозрачная желтоватая жидкость с кружками жира и несколькими макаронинами — мой путь к выходу из этой клетки. И я была обязана запихнуть в себя все до последней капли, как бы сильно меня ни тошнило.       Ложка за ложкой. Глоток за глотком.       Пока все не опустеет.       Я смотрела в стену перед собой, на бежевую поверхность и видела комнату своего общежития. Держала дрожащими пальцами скользкую ручку приборов и ощущала на кончиках жар пламени от сожженных вещей.       Наверное, хорошо, что мы провели вместе только суммарно три дня. Потому что если бы мы встречались месяц — в комнате бы осталось намного больше его. А это означало бы больше мороки.       — Эмили? — тихо сказала медсестра сбоку, и ложка замерла на полпути. Хотя мысли так и остались в огне. — Мне только что сообщили, что режим наблюдения за тобой поменялся.       Слегка повернув голову в ее сторону, я попыталась изобразить вовлеченность.       — Я не буду находиться в палате постоянно, но буду заходить каждые двадцать-тридцать минут для проверки. Дверь останется открытой. И если тебе станет плохо, почувствуешь тревогу или тебе что-то понадобится — нажми на кнопку вызова у кровати или просто позови, тебя услышат на посту. Хорошо?       Я кивнула, опуская взгляд в почти доеденную похлебку, и в носу еще четче сформировался такой желанный запах гари.       Теперь я буду не в стеклянном гробу, а в аквариуме. Следующая ступень эволюции.       Только медсестра покинула палату, ложка опустилась в миску с глухим стуком, с аплодисментами отыграв заслуженную роль в спектакле. Столик с подносом отъехал дальше от моего лица, и руки автоматически сложились на одеяле — левая поверх правой, пальцы выпрямлены, чтобы не дать ощущение, что я скрывала оторванные заусенцы. Их нет, я прилежная.       Тело требовало забиться в угол и сдохнуть или бодрствовать до тех пор, пока я не потеряла бы сознание. Но я не могла показать наблюдателям, что их подопечная не справляется. Я со всем справлялась. Пусть видят это.       Повернувшись на бок, лицом к двери, я уже было свернулась калачиком, но вовремя себя остановила.       Ты не царапаешь голени и не думаешь об этом.       Ноги выпрямились, лишь немного сдвинувшись для удобства. Рука уперлась в подушку. И глаза закрылись в притворном сне.       Я слышала отдаленные шаги, скрип колес каталок, разговоры. И все это заглушало громкие планы на будущее, о которых сейчас было слишком опасно думать. Ничто из того, что я представляла, больше не вызывало желания давиться слезами, но если сквозь эти мысли просачивалось его мокрое, довольное лицо в душе, хранящееся теперь только в моих воспоминаниях, — глаза снова начинало печь, а ноздри против воли вбирали в себя больше воздуха.              — Я заеду за тобой? После смены.       Хриплый голос прозвучал прямо над ухом, заставив вздрогнуть, но не перестать торопливо застегивать джинсы с ловкостью солдата. Даже если я прямо чувствовала, как горели мои лицо и шея.       — Не нужно, я доеду до тебя на автобусе.       Мы стояли в раздевалке буквально в паре футов друг от друга, но по ощущениям, были как будто по разные стороны огромнейшего разлома.       Я люблю его?       Я правда подумала об этом?       Слова горели на языке, грозя сорваться и уничтожить единственный холодный образ меня, который ему понравился. И снова превратиться в озабоченную фанатку, готовую признаться в вечной любви первому встречному, едва она потеряла с ним девственность.       — Ладно, но… — прокашлявшись, натянуто ответил он. Потому что тоже чувствовал эту неловкость. — Ты уверена? Мне до тебя недалеко, а тебе одной по обшарпанным автобусам и темноте таскаться.       Перестань быть таким милым.       Но вместо слов я лишь кивнула, наконец собрав свои вещи и натягивая толстовку.       — Ясно, но… Хотя бы напиши, как закончишь.       Молчание.       Я чувствовала его взгляд на себе, на своей спине, на мокрых волосах. Он хотел, чтобы я что-то ответила. Чертовски очевидно хотел. Но также очевидным было валить отсюда немедленно. Пока я не обернулась бы и не совершила очередную ошибку, признавшись в чем-то большем, чем могла себе позволить.       Намного большем.       — Эмили…       — Положишь к себе? — перебила я, резко повернувшись с вещами, обернутыми в полотенце. С моими… и с его мокрой рубашкой… Если осмелюсь еще когда-нибудь с ним заговорить — точно заберу ее себе. — Пожалуйста?       Лицо было так близко. Дыхание сбитое. Волосы растрепанные и влажные. Глаза, все еще темные от… произошедшего.       Беги.       Он уже было двинулся мне навстречу, но я сунула ему барахло в руки и проскользнула к двери, с невероятными усилиями заставляя ноги идти ровно и не демонстрировать ему заметную дрожь в коленях.       Виновником которой он и был.       — В десять я приеду, не переживай.       Замерев в том неестественном положении, на которое я старалась не обращать внимание, он медленно закатил глаза, но в уголке губ дрогнула тень улыбки. Не той наглой привычной ухмылки, а какой-то другой. Мягкой. Неуверенной.       — В десять. Ждать не буду.       Это была шутка. Должна была быть шутка. Но прозвучало это почти серьезно.       — Будешь.       Я выскользнула за дверь, в последний момент против воли скользнув по нему взглядом, но так и не встретившись глазами. И все еще чувствуя этот ожог на спине.              Вот и все. Последний разговор. Уместился в пару ничего не значащих фраз, в размытые взгляды и в желание сбежать от собственных чувств. Я не обняла его, не поцеловала, не пялилась, чтобы запомнить каждую деталь, никогда и не покидающую мою голову.       Я просто свалила.       После такого эмоционального момента, который, может, и не значил для него столько, но был очень важным для меня.       В горле образовался ком, но я не спешила его сглатывать. Теперь можно было вдоволь плакать и не бояться, что кто-то расценит это как нервный срыв. Но слез больше не было. Был только его голос в сознании и короткий правдивый ответ.       Не будет.       Легкий стук в открытую дверь напомнил, где я находилась и что раздевалка с ним под веками была лишь плодом моего воображения. Стоило догадаться. Вряд ли я на самом деле додумалась бы вернуться и сказать вслух о любви и о том, как сильно я хотела бы остаться с ним там.       — Эмили? — деловой голос доктора вынудил разомкнуть веки и вглядеться в его размытый образ с планшетом в руках. Выжидательная поза, не терпящая отказа. — Могу войти?       — Конечно.       Я медленно поднялась на подушке и поправила одеяло, стараясь, чтобы движения выглядели естественно усталыми и медленными, а не пропитанными ненавистью к себе.       Леффлер подошел к кровати, его взгляд скользнул по мониторам, а затем уставился на поднос с практически пустой миской.       — Вижу, вы поели. Это хорошо. Как самочувствие? Головная боль, тошнота?       Я очистила свой ответ от всяких интонаций, высекла до скульптурной гладкости. Сипло, но четко.       — Нет. Все нормально.       — Отлично, тогда обсудим выписку, — ровно, без прежней нарочитой мягкости, ответил он и продолжил: — Я получил отчет психолога и свежие данные мониторинга. Физически ваши показатели стабилизировались.       Конечно.       Но?       — Учитывая характер произошедшего и вашу историю… — Он сделал небольшую паузу, и я острее впилась взглядом в его лицо, не моргая, боясь пропустить хоть слово. — Мы не можем отпустить вас одну.       Внутри что-то сжалось, туго и болезненно, хотя мозг еще не обработал все возможные исходы этого заявления до конца.       — Даже в восемнадцать?       Я сглотнула, пытаясь вернуть прежнюю, отстраненную твердость, чтобы не звучать настолько жалко.       — Особенно в восемнадцать, при подобных обстоятельствах, — не моргнув и глазом, парировал мой выпад доктор. — Речь идет не только о физическом состоянии. Протокол при угрозе самоповреждающего поведения един для всех возрастов. Учитывая вашу предыдущую госпитализацию, в нашей базе остались контакты миссис Хендерсон. Мы связались с ней вчера, сразу после вашего поступления.       Не нужно было, но спасибо.       Ей и своих забот сейчас хватало.       — Она подтвердила, что готова взять на себя ответственность и обеспечить вам уход и поддержку. Поэтому мы выписываем вас под ее опеку.       Черт.       Черт. Черт. Черт.       Это ей нужна поддержка, а не мне.       И это ей…       Тихо.       Выберешься и будет видно.       Поняла?       Я уже открыла рот, чтобы бросить что-то нейтральное, но доктор опередил меня, и его голос обрел стальную строгость, которой не было секунду назад:       — Есть еще одно обязательное условие. — Куда же без этого. — Выписка возможна только при условии продолжения амбулаторной работы с психологом. Мы передадим миссис Хендерсон контакты и рекомендации. И, Эмили… — Он вновь сделал небольшую, но весомую паузу, и все внутри меня заледенело. — Отказ от терапии… будет расценен как нарушение режима и повод для пересмотра нашего решения.       Сука.       Да хоть к экстрасенсу меня запиши. Мне плевать.       — Хорошо, — выдавила я, заставляя губы принять нейтральное положение. — Я поняла.       — В таком случае, официально выписка запланирована на завтра на одиннадцать, — снова вернувшись к деловому тону, он продолжил читать состав компонентов на упаковке острых кукурузных палочек, а не говорить с реальным человеком. Твою мать. На кой черт он тогда заговорил об этом сегодня. Я думала, что… — Миссис Хендерсон уже в курсе. До завтрашнего утра вы остаетесь здесь, под частичным наблюдением. А пока постарайтесь просто отдохнуть. Если возникнут трудности со сном — попросите медсестру, я оставлю распоряжение о легком седативном препарате.       Нечего было думать. Наивная.       Подождешь.       — Хорошо, — снова кивнула я, мысленно заткнув обе стороны.       Леффлер сделал последнюю пометку и поднял на меня взгляд, на секунду задержавшись. Его глаза вдруг показались чересчур проницательными. Будто весь мой бутафорский фасад из пустых тарелок и отсутствия истерик — сыпался мелкой крошкой, прямо на этой постели.       — И последнее, — тихо добавил он, и в тоне появилась та самая официальная тяжесть, что не предвещала ничего хорошего. Что на этот раз? — Полиция хочет поговорить с вами для получения первоначальных показаний. Я дал добро, так как ваше состояние позволяет. Они придут сегодня вечером.       Прекрасно.       — Помните, вы можете в любой момент попросить о перерыве или прекратить разговор.       Спасибо за заботу, но это не то чтобы спасло бы ситуацию.       — Хорошо, — вновь повторила я, но на этот раз ровно и холодно.       Леффлер кивнул, развернулся и вышел, оставив дверь открытой. А я вернулась в прежнее положение, наблюдая за дверью и прислушиваясь к сменяющим друг друга шагам.       Приглушенные голоса в соседней палате. Крики из коридора. Чей-то плач. Чей-то смех. Бормотание. Хлопки дверей.       И бесконечное количество ботинок.       Трижды заходила медсестра. Пять раз заглядывали чьи-то дети, пока их не одергивали родители.       Я закрывала глаза, ощущала его руки на своей талии, слышала сбивчивое дыхание у самого уха и снова резко открывала их.       Кроссовки.       Ботинки.       Туфли.       — Мисс Хилл?       Зрачки медленно, преодолевая тяжесть, оторвались от туфель и поползли вверх по строгим брюкам, по пиджаку, пока не встретились с внимательным, оценивающим взглядом женщины с жетоном на цепочке.       — Я детектив Ивис Рей из отдела тяжких преступлений. Можно?       Я хочу спать.       Кивнув, я прочистила горло и постаралась сесть ровно. Детектив вошла, прикрыв дверь, но не до конца, а затем придвинула стул, оставаясь на почтительном расстоянии.       — Вы не против, если я буду записывать наш разговор? Это поможет избежать неточностей.       — Не против, — ответила я хрипло, после чего она достала диктофон и включила запись.       Дата. Время. Присутствующие.       И только после этого ее взгляд снова устремился на меня.       — Эмили, спасибо, что нашли силы со мной поговорить. Я понимаю, через что вам пришлось пройти. Моя задача — зафиксировать вашу версию событий. Это поможет нам в расследовании нападения на вас и Оливера Льюиса. — Она сделала небольшую паузу, но я не стала ничего говорить, даже если она ожидала этого. — Давайте начнем с самого начала. Опишите, пожалуйста, что вы делали в школе до появления Флоренса Рамзи.       Рамзи?       Серьезно, Рамзи?       Фантастика, даже это он испортил.       — Я… Сейчас подбираю университеты, и хотела принести мистеру Кроуфорду черновик вступительного эссе. Но его, к сожалению, опять не было в кабинете. Возле него я столкнулась с Оливером Льюисом, который также должен был встретиться с ним по поводу университета. Далее мы просто разговаривали.       — О чем был ваш разговор?       О том, что я эгоистичная идиотка. О том, что причиняю ему боль. И о том, что я скрываю отношения с тем, кто уже разлагался в морге.       Я сжала переносицу, но потом медленно вернула руку на место, на случай, если это вдруг расценивалось бы как «ложь» на языке тела.       — Мы… говорили про университеты, про планы на выходные и… выясняли отношения. Потому что недавно расстались.       Детектив кивнула, и ее пальцы бесшумно заскользили по экрану планшета.       — И в этот момент вы заметили мистера Рамзи?       — Да, — тихо произнесла я и интуитивно сглотнула, не ожидая, что все еще буду испытывать страх при этих воспоминаниях. — Он шел по направлению ко мне и пугающе улыбался.       — Вы сразу поняли, что он представляет угрозу?       Ну просто сканер, считывающий информацию.       — Он всегда вызывал у меня неприятные ощущения. Я знаю его как сводного брата своей бывшей подруги, и когда мы с ней общались, она говорила, что у них конфликты и из-за него она возвращается домой, ближе к ночи…       Ее лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалась настороженность. Она почувствовала, что я не договорила, поэтому дала мне минуту на формулировку.       — Я виделась с ним пару раз. Почти все разы где-то в людных местах, но в прошлую пятницу, когда он вроде как приехал за Нелли, он застал меня на одной из лестниц, также ожидающей мистера Кроуфорда, — сипло рассказала я, смотря перед собой. — И так как мы были одни, а я была слишком вежливой и самоуверенной, я не стала прислушиваться к себе и осталась. Он начал приставать ко мне, но я вырвалась до того, как он успел бы что-либо сделать.       — Что именно вы имеете в виду под словом «приставал»?       — Его тон всегда был с нотами угрозы… И была какая-то нездоровая любовь к футбольной команде своей школы и ненависть к моей. — Теперь ее бровь дернулась, подтверждая абсолютное недоумение, которое было и у меня. — Пару месяцев назад, когда я еще встречалась с Оливером, он сказал, что «не трогает» девушек Фаулеров или как-то так. А в прошлую пятницу он сказал, что знает о том, что я больше не встречаюсь с ним… Сел слишком близко, положил руку на колено и голос сделал еще более опасным. Я соврала, что теперь встречаюсь с квотербеком, но… Оказалось, что его он ненавидел еще больше.       Детектив Рей не проронила ни слова, но ее пальцы замерли над планшетом.       — Квотербек, — повторила она без интонации, заставляя слово повиснуть в воздухе. — Вы имеете в виду Джеймса Хендерсона?       Горло сжалось и наружу вновь попросился тот самый мерзкий бульон. Я вдруг поняла, что не слышала этого имени, даже у себя в голове, с момента, как ушла психолог. И слышать его сейчас… от нее… Как она?.. Откуда?..       Нет.       Нет, ну пожалуйста…       Я же не…       Твою мать. Знала же, что нельзя… Почему я все равно надеялась?..       — Эмили?       Естественно, она знает все про покойную жертву ублюдка. Естественно, она знает, что ему было восемнадцать, что он был шатеном с голубыми глазами, единственным ребенком в семье и с хорошими оценками. И что он был спортсменом она тоже знает. Хорошо знает.       Блядь.       Блядь.       Блядь.       Черт.       — Эмили, выпей воды, я схожу за врачом.       — Нет-нет, — вытянув руки в ее сторону, я буквально выдохнула слова, застрявшие на языке. Дрожь в груди снова дала о себе знать, но мне надо было... — Простите, все в порядке. Я просто немного… Ну, стресс, понимаете?       — Эмили, мы можем остановиться в любую минуту, если ты не готова говорить сейчас…       — Все в порядке. Простите. — Нитки подвязались к уголкам моих губ, и я натянула их до той степени, что стало больно. Завтра все это кончится, а пока надо было вновь изображать вменяемость. Ты сама виновата. Я давно сказала, что его больше нет. Сука, нахрена ты надеялась. — Да, я говорила про него. У них была история из-за спорта. Друг Флор… мистера Рамзи, Хитч Миллер, получил тяжелую травму на матче с командой нашей школы и обвинил в этом… квотербека.       Голос снова начал срываться, и я резко замолчала, сжав челюсть так, что заныли виски.       Не сейчас. Не перед ней.       — Я поняла, — наконец ровно сказала она, словно мы обсуждали погоду. — Продолжай, пожалуйста. Ты сказала Флоренсу Рамзи, что встречаешься с Джеймсом Хендерсоном, чтобы отвадить его. Что было дальше, в тот день на лестнице?       — Он начал наседать, давить и как раз в тот момент сказал, что… он друг Хитча и что тот ненавидит… квотербека, даже больше, чем он сам. — Я глотнула немного воздуха, искренне надеясь, что она воспринимает мою реакцию, как нервозность от воспоминаний и не… не оставит меня в этом аду еще на несколько лет. — Я вырвалась, он продолжил кричать и вроде даже побежал за мной, но у меня получилось скрыться… Я понимаю, это трудно назвать домогательствами, но…       — Любое нежелательное физическое воздействие и угрозы квалифицируются как домогательство, — безразлично констатировала она, будто читала статью уголовного кодекса. — Вы сообщили кому-то об этом инциденте? Администрации школы?       Я сказала.       Ублюдок избит.       Но в могиле… другой.       — Нет. — Слезы начали щипать глаза и мне пришлось дышать еще глубже, до сраного головокружения. — Я решила не раздувать из этого историю. Подумала, что он просто пытался меня запугать. Это… оказалось, была ошибка.       Детектив кивнула, делая пометку. Ее лицо оставалось непроницаемой маской ледяного спокойствия.       — Вернемся ко вчерашнему дню. Ты разговаривала с Оливером Льюисом. Что произошло, когда мистер Рамзи подошел к вам?       Слова застряли, превратившись в беззвучный выдох. Я уставилась на складки на одеяле, пытаясь вытащить из каши в голове хоть что-то связное. Но все плыло, как будто воспоминания размазали по стеклу.       — Он… говорил. Сначала со мной, потом с Оливером, — отчужденно выдавила я. — Был дерганый, разговаривал пренебрежительно и вообще вел себя, как будто мы в боевике, а он главный злодей, борющийся за «справедливость».       Потому что на прошлой неделе его избили.       Из-за те…       Не сейчас.       Не сейчас!       Заткнись.       — Он назвал… нет, там был странный диалог, что я… Оливер спросил, кто он. И я представила его, как сводного брата нашей одноклассницы, не называя имени. А он сказал, что в отличие от меня помнит и мое имя, и Оливера, и… квотербека…       Я потянулась за стаканом, продолжая внутренне орать на себя, что не могла произнести его имени. Черт, ведь она… это обезличивание точно привлечет лишнее внимание, но назвать его… Нет. Все, плевать. Тихо.       — Да, он достал нож со словами, что помнит его имя.       — Опиши нож.       Коридор. Пуховик. Блеск.       — Большой. Кухонный. С лезвием... как у топора. — Я сглотнула, пытаясь вытеснить этот образ дрожащей руки в перчатке. — Я слышала, как за час до этого обсуждали пропажу ножа на кухне. И что из-за этого кого-то задержали на уроке. Видимо, искали. Думаю, это был тот нож из столовой.       Слышала, пока отсасывала… пока была в душе, вместо уроков.       Это не забудь сказать.       Детектив что-то записала, оставаясь абсолютно невозмутимой.       Если бы я сейчас сказала, что сама принесла ублюдку этот нож на бархатной подушечке, она бы также спокойно сидела или нет?       — Что происходило дальше? После того, как он достал оружие.       — Оливер сразу перекрыл меня собой, пытаясь вразумить его. Уговаривал остановиться. — Отчего-то дыхание было ровным, пульс успокаивался. Хотя я и говорила о самом страшном событии в своей жизни. Похоже, я окончательно сошла с ума. — Я позвонила в службу спасения, но Флоренс услышал это и мне пришлось сбросить. Дальше все становилось только безумнее… Оливер подумал, что это все из-за того, что я кинула Флоренса так же, как и его. В смысле, что я бросила Флоренса, хотя мы не были… В общем, Оливер сказал, что это… что я… все равно не стою того, чтобы сесть в тюрьму. А Флоренс ответил, что я не стою, но… квотербек стоит… Потому что тот... «сломал жизнь его другу».       И потому что его избили из-за меня.       Договаривай.       Я замолчала, ожидая следующего вопроса, но его не последовало.       Ладно.       — Оливер пытался до него достучаться. Говорил, что в травме Хитча виноват несчастный случай, но… — Мои пальцы сжали край одеяла. — Флоренса это не остановило и он бросился на Оливера.       — Он бросился на Оливера, – повторила она, спустя несколько минут моего молчания, заставляя возобновить этот поток дерьма.       — Да, — выдохнув скопившейся, воздух я продолжила: — Я не... Я не помню драку. Я помню, как боялась за Оливера, потому что он постоянно уворачивался от ножа, но каждый раз Флоренс бил по нему сильнее. Помню, как Оливер пытался выхватить нож, но ничего не получалось. И помню, как Флоренс очень много раз сломал Оливеру ребра.       Перед глазами поплыли кровавые разводы, и я почувствовала, как холодеют кончики пальцев.       — Эмили? — Детектив посмотрела на меня, не меняя выражения лица, но в глазах появилась настороженность. — Нужен перерыв?       Я хочу спать.       — Нет, — выдавила я, смахивая непрошенную слезу с щеки и заставляя легкие снова работать. — Послушайте, я понимаю, что основной вопрос в том, бил ли Оливер его, пока тот был без оружия... И я не хочу врать, он правда бил, но это была самозащита. Пока я звонила второй раз в полицию, этот ублю... Этот Рамзи просто свалился всем своим весом на его и так сломанные ребра. И когда я бросила в него телефон, сама попыталась оттолкнуть, он вновь полез за ножом... И я... Я не спортсменка, как Оливер, Флоренс просто убил бы меня. Так что, пожалуйста, это была самозащита. Льюис вышел из себя, но просто потому, что боялся за меня. Пожалуйста, он не виноват.       — Эмили...       — Он украл нож. Он пришел в нашу школу в пуховике, зная, что отопления нет и так можно без труда скрыть оружие. Он был, мать его, в перчатках и пытался снять их, когда понял, что проигрывает. Он...       ...убил его...       ...убил...       — …он причинил всем столько дерьма, просто, пожалуйста...       Голос сорвался на надтреснутый шёпот. Я замолчала, сжав зубы, чувствуя, как предательская дрожь поднимается от кончиков пальцев к горлу. Слишком эмоционально. Слишком отчаянно. Это выглядело как попытка оправдаться, а не как показания.       Они оставят меня здесь навсегда.       А Оливера отправят в тюрьму.       — Мисс Хилл, я не оцениваю вину или невиновность Оливера Льюиса, — произнесла она ровно, без единой нотки сочувствия. — Моя задача — установить факты. Вы утверждаете, что Флоренс Рамзи был вооружен и агрессивен на протяжении всего инцидента, и что мистер Льюис действовал в рамках самообороны. Это ваше заявление?       Я кивнула, слишком резко, чувствуя, как голова начала кружиться еще больше.       — Да. Просто защита.       — И в какой момент, по вашим наблюдениям, нож перестал быть угрозой? Когда мистер Льюис начал наносить удары по лицу уже лежащего и, как вы сказали, возможно, безоружного человека?       Вопрос повис в воздухе, острый и холодный, как лезвие того ножа.       Безоружного человека?       Человека?       Она издевается?       Эта тварь…       — Я считаю, что нож перестал быть угрозой только, когда, наконец, приехала полиция, — едва ли не рыча, выдавила я, даже не пытаясь сбавить обороты. — Я считаю, что когда я оттолкнула этого нечеловека с ножом от практически бессознательного Оливера, а он снова потянулся за ножом, чтобы прикончить и меня… Мистер Льюис имел полное право дать волю адреналину на пару секунд. И если эта мразь в какой-то момент забыла о ноже, это не значит, что он вдруг стал «безоружным человеком».       Детектив выслушала мою тираду, не моргнув и глазом, до последнего оставаясь непроницательным полотном, на котором не отразилось ни осуждения, ни согласия.       — Я понимаю вашу позицию, — произнесла она нейтрально. — Это будет учтено.       Следующий вопрос?       Спрашивайте, я здесь надолго. Времени навалом.       Как вы считаете, ущемленность Флоренса можно связать с размером его «достоинства»?       Безусловно, я считаю, что мистер Рамзи дрочил, глядя на себя в зеркало, но, к его огромному сожалению, его член так и не вырос до размеров члена Оливера или любого другого человека в галактике.       — На этом я, пожалуй, закончу, — голос детектива вернул меня в палату, но я бы лучше предпочла остаться в мыслях, где я собственноручно кастрировала «достоинство» этого насекомого. — Это были исчерпывающие первоначальные показания. Благодарю вас за сотрудничество, Эмили.       Она встала, отодвинув стул, но так и не привлекла мое внимание. Плевать я хотела на ее благодарность. Сволочь все равно не удостоится того наказания, которого полноправно заслуживала. И неважно, какое еще бы исчерпывающее говно я про него рассказала.       Я хочу спать.       Я так больше не могу.       Кнопка вызова оказалась холодной и невыразительно плоской под подушечкой моего пальца. Я нажала на нее без усилия, без мысли, просто потому, что это если я сейчас не попрошу этого, я выпрыгну в окно. И если это не сработает, я буду мучаться всю оставшуюся жизнь, так и не добившись эвтаназии.       Медсестра появилась так быстро, будто дежурила за дверью, поджидая моего срыва. Поздравляю, это он и был.       — Вам что-то нужно, Эмили?       — Седативное, — безжизненно ответила я, так скрипуче, что уши резанул этот звук. — Доктор разрешил. Я не могу уснуть.       Она кивнула, без лишних вопросов, и через несколько минут вернулась со шприцем.       Укол в катетер. Уже привычное желеобразное растекание по венам.       Вот бы оно подействовало, как билет на тот свет.       Тяжесть пригвоздила меня к постели, но очень скоро все вокруг поплыло, звуки смешались, и мое тело, наконец-то, перестало бороться со штормом, принимая дно.       — Мисс Хилл? — Моего плеча коснулись чьи-то холодные пальцы, и я захотела проклясть весь этот чертов свет за то, что едва мне дали седативное, эти идиоты решили чем-то у меня поинтересоваться. — Доброе утро, мисс Хилл. Просыпайтесь, нужно измерить давление и температуру.       Какое, к черту, утро?       Я попыталась открыть глаза, но сразу же зажмурилась от яркого света. Попытка вернуть сознание в чужое, неподъемное тело с треском провалилась.       Я вообще спала?       Черт, почему с каждым разом отходить от седативных становилось все труднее и труднее. Вчера я также ощущала себя? Будто по каждой части моего тела пробежало шесть тысяч Тирексов?       — Мисс Хилл?       Да. Да. Отвали.       Вчера мне хотя бы дали прийти в себя.       Еще спустя полчаса, пока я с трудом изображала прилежную пациентку и запихивала в себя очередную ложку безвкусной овсянки, смотря в окно, пришел доктор Леффлер. На удивление, он сам выглядел не лучше.       — Доброе утро, Эмили. Вижу, вы завтракаете. Это хорошо.       Вижу, вы дежурили. Сочувствую.       Вместо слов, я лишь кивнула и отложила ложку в сторону. Желудок сжался в тугой комок, протестуя против любой попытки накормить его, но я заставлю подчиниться. Через пару минут, но заставлю.       — Ваши показатели стабильны, — продолжил он, просматривая планшет. — Состояние соответствует ожиданиям после перенесенного стресса и медикаментозной терапии. Я подписываю вашу выписку. Миссис Хендерсон уже здесь, оформляет необходимые документы.       Что ж, успех.       Удивительно, что в этот раз при упоминании Греты мир не перевернулся. Видимо, мне уже настолько сильно хотелось наконец просто покинуть это место, что даже перспектива снова встретить горюющую мать уже не казалась таким уж препятствием.       — Спасибо, — выдавила я, вспомнив, что, наверное, от меня ожидали какой-то реакции. Голос прозвучал почти нормально, лишь слегка хрипло. — Я чувствую себя... лучше.       Он, кажется, купился, хотя обрабатывать его эмоции сейчас у меня не было никаких сил. В любом случае, ответить он не успел, потому что в дверном проеме возникла Грета.       Ее же эмоции даже обрабатывать не пришлось — полная изнеможденность была буквально выгравирована на бледном лице. И как бы она ни пыталась скрыть это за маской стойкости, собранности и стали, все равно ни черта у нее не получалось.       — Эмили, дорогая, — тихо спросила она, слегка улыбаясь. — Как ты?       Не надо. Я все понимаю.       И все же, для доктора, мне пришлось подтянуть нити в уголках губ, чтобы успокаивающе улыбнуться в ответ.       — Все в порядке. Выспалась и готова ехать.       Грета подошла и мягко коснулась своими холодными пальцами моей руки.       — Я очень рада, дорогая. Сейчас все уладим и поедем.       Но, как выяснилось, я состарюсь раньше, чем это «поедем» случится.       — Миссис Хендерсон, прежде, я хотел бы обсудить условия выписки и дальнейшие рекомендации, — отозвался Леффлер, кивнув в сторону коридора. — Не могли бы мы выйти на минуту?       Черт.       Ну что там еще?..       Грета метнула на меня быстрый, полной тревоги взгляд, но послушно последовала за врачом. Дверь прикрылась, и тем не менее, даже сквозь щель, гул больницы и собственный стук сердца, я различила обрывки фраз:       — ...крайне нестабильно... не оставлять одну... первые несколько дней... триггеры... любая мелочь... резкие перепады... терапия... в течение сорока восьми... лекарства на случай... острые панические атаки...       Круто.       Просто, мать их, офигенно круто.       Какая это была ступень эволюции? Аквариум менялся на аквариум Греты или на стекло микроскопа?       Терапия в течение сорока восьми часов… Неужели так сложно было просто оставить меня в покое? Без вот этого наблюдательного дерьма? Я не просила следить за мной, не просила, черт возьми, «спасать» меня. Я могла сама разобраться с тем, что для меня сейчас было лучше. Это не «спасать», это просто делать вид, что все будет хорошо, когда это не так. Не так! Не…       Ладно… Хорошо… Я буду играть по этим правилам, лишь бы свалить. Я буду послушной.       Оставьте меня хотя бы на секунду — и вы больше никогда меня не увидите.       Зажигалка.       Ножницы.       Самолет.       Или остановимся на ножни…       Дверь вновь открылась, но на этот раз у Греты была папка с бумагами и маленький белый пакет, по всей видимости из-под лекарств. Лицо стало еще более замкнутым, и без того растрепанный пучок совсем потерял аккуратность, но, поймав мой взгляд, она снова попыталась улыбнуться.       — Все готово, милая. Пошли?       Кивнув, я начала выбираться из кровати на ватных ногах и с вращающейся головой. Но ей и так хватало пищи для беспокойств, так что пришлось взять себя в руки и выпрямиться. Я нормальная. Я справляюсь. Все супер.       К головокружению прибавилась тошнота, но я проигнорировала их. Выход отсюда был настолько близок, что даже будь у меня вспорот живот, я бы не обратила на это никакого внимания.       Так мне казалось. И все же потянувшись за пакетом с вещами, в которых я поступила сюда, пришлось задержаться буквально на долю секунды.       Одежда, которую они сняли, пока я была без сознания.       Колготки, которые скрывали мои царапины, но теперь стали достоянием общественности.       Общественности, которую это не касалось.       Напоминаю, черт возьми.       — Подожди секунду, милая, — мягко остановив мои попытки достать эти сраные вещи, пробормотала она. — Надень лучше новое, хорошо?       И с этими словами она достала из своей сумки аккуратно сложенную серую кофту и мягкие спортивные штаны.       — Надеюсь, подойдет по размеру, — едва слышно добавила она, протягивая их мне.       Она не сказала: «Надеюсь, ты не утонешь в них», не сказала, что кости плеч проступали под тонкой больничной рубашкой. Но ее взгляд, скользнувший по острым ключицам и тонким запястьям, прежде чем снова встретиться с моим, сказал все за нее. Это была та самая жалость, которую я ненавидела больше всего на свете, но сейчас она была такой тихой, такой заботливой, что стыд вгрызся в меня чуть менее ощутимо.       Ткань была приятной, без напоминания о больнице, но уюта все равно не было, был только запах… Там не могло быть этого запаха...       Но он был в моей голове, так что ни одна вещь в мире не могла это исправить.       Грета аккуратно забрала пакет из моих рук и убрала его в свою сумку, не глядя. Будто совершая самый обыденный жест.       И это маленькое действие было проявлением невероятной тактичности, и мне снова захотелось либо закричать, либо провалиться сквозь землю.       Она поправила на мне ткань и вышла из палаты, давая мне время «попрощаться» с этим местом. Однако в этом не было необходимости. Мне не нужно было оборачиваться на эту клетку — двух суток здесь вполне хватило. Поэтому я просто вышла следом, всеми силами пытаясь не увеличивать шаг до бега.       Коридор показался бесконечно длинным. Я шла за Гретой, смотря в ее спину, и мысленно уже была в своем общежитии. Даже если она отвезет меня к ним, я сбегу едва представится возможность. А потом комната, запертая дверь, кофта, диск, и все в огне… Запах ткани, запах пластика… Ножницы…       — Подожди немного, — остановившись сказала она, а затем повернулась к медсестре у стойки администрации и продолжила обсуждать что-то с ней.       Есть же еще лес…       Если не получится с ножницами, самолетом… может…       — Эмили, милая, — снова привлекла она мой взгляд, положив ладонь на плечо. — Иди к Джеймсу, посиди с ним пока, хорошо? Я тут еще буду разбираться с бумагами.       Слова не долетели. Я смотрела на движение ее губ, но слова пролетели мимо. Звука не было, словно мне пробили барабанные перепонки бейсбольной битой.       Что ты несешь?       Сосредоточься.       Слушаешь задницей и слышишь то, что хочешь слышать?..       — Что?       Джеймс.       Она… потрогать холодную кожу? Поцеловать покойника на прощание?       Нет.       Нет-нет-нет-нет-нет.       Я начала мотать головой. Сначала еле заметно, испуганно, будто отгоняя трупную муху. А после сильнее, шире, чувствуя, как нарастает паника, сдавливая горло.       — Нет... — вырвался у меня хриплый шепот. — Нет, я не... Нет. Не могу... Нет.       Она не поняла. Как она могла понять? В ее глазах мелькнуло что-то вроде мягкого упрека, смешанного с собственной болью.       — Милая, ему будет лучше, если ты побудешь рядом. Пожалуйста. Мне нужно закончить с бумагами.       Ему будет лучше. Ему уже не будет никак. Ты совсем обезумела?       — Я не хочу... видеть... — Мой голос сорвался, и я отступила на шаг, натыкаясь спиной на холодную стену. — Я не могу это видеть...       Однако вместо понимания, на ее лице образовалась такая строгая настойчивость, что отказ умер у меня на губах. Грета мягко взяла меня под локоть и слегка подтолкнула в сторону длинного коридора.       — Он на четвертом этаже, четыреста семнадцатая палата.       Это прозвучало как приговор. Окончательный и бесповоротный. Она думает, что я прощусь с телом. Что это принесет облегчение. Она не понимает, что это уничтожит меня окончательно.       Я не хочу.       Но тело, повинуясь ее воле, а не отсутствующей своей, поплелось по указанному пути в сторону лифта. По пути в ад.       Это был мой шанс сбежать.       Просто нажать на первый этаж и уйти.       Но черт… если меня остановят… запрут здесь до скончания веков…       Сука.       Я и не заметила, как дрожащие пальцы нажали на четвертый этаж. Это было глупо, просто вселенски глупо идти туда. И все же подкашивающиеся ноги несли меня к четыреста семнадцатой палате.       Зачем?       Что я хотела там увидеть?       Окаменевшее лицо? Зашитую грудину под парадной одеждой? Трупный оттенок?       Там же будет вонять формалином… я никогда не смогу отделаться от этого запаха. Это будет даже хуже воспоминаний о геле для душа.       Какого черта его держат в палате?       Переполненный морг? Религиозная херня?       Его кожа будет ледяной, восковой. Глаза закрыты... или нет? А если нет? Я увижу его голубые глаза, потухшие, застывшие, смотрящие в потолок?..       Зрачки больше не расширятся при виде меня, дыхание не собьется, щеки не станут красными…       Зачем она меня туда отправила?       Тяжелая, непослушная рука, которой нужно было толкнуть дверь, повисла в воздухе. Кислород будто высосали из коридора, заполненного людьми, но вдруг ставшего абсолютно пустым. Сердце грозилось остановиться, но предательски продолжало стучать где-то в горле.       Грета права, мне нужно было попрощаться с ним. Как с дедушкой, как с щенком соседа, как с рыбкой, которую мать спустила в унитаз.       Мне нужно было зайти в эту комнату. Посмотреть на него. На мертвое тело. И поцеловать напудренные губы, надеясь, что загробный мир выглядит так же, как в мультиках Тима Бертона, и скоро мы увидимся там.       Сделай это. Открой.       Сделай, черт тебя дери.       Но ничего не происходило. Рука все еще висела в воздухе чужим обрубком. Цифры на двери плыли перед глазами, и я искренне надеялась, что нажав на ручку, я окажусь в другой палате, с другим человеком на койке. Пусть даже выкопанным из промерзлой земли.       И только когда какой-то идиот врезался в мою спину, пришлось признать, что я не спала, не лежала в своей комнате или на третьем этаже, а стояла на четвертом и должна была войти… должна была покинуть коридор, несмотря на тремор во всем теле.       Дверь поддалась легче, чем я ожидала. Не скрипнула, не взвыла, просто беззвучно поплыла внутрь, открывая вид на зашторенное окно, на стойку с капельницей и прозрачный мешок с жидкостью на ней. На монитор, с прыгающими разноцветными линиями и цифрами, меняющимися туда сюда. И на койку.       В тусклом свете едва различалось белое неровное одеяло. Оно повторяло контуры тела, от которого тянулись трубки — к капельнице, с мерно капающей жидкостью, и к прищепке на пальце.       Писк.       Как был у…       Взгляд против воли скользнул выше, натыкаясь на край одеяла на груди. Не у изголовья кровати с контуром головы под ним, а… Поднималось. Опускалось. Поднималось. Опускалось.       Я отступила на шаг и уперлась в дверь, не понимая, почему она была закрыта. Рука пыталась зацепиться за хоть что-то, но поверхность была ровной, без выступов. Из горла вырвался панический выдох, будто меня ударили в солнечное сплетение. Но даже он не заглушил этот стук в висках, бьющийся в такт ритмичному писку мониторов.       Руки оторвались от поверхности упираясь в череп, и ноги, потеряв единственную опору, предательски подкосились.       Трупы не дышат.       Трупы не пищат.       Пол был липким и ледяным, даже сквозь плотную ткань штанов. Спина упиралась в дверь, а задница ныла от удара. Воздух… Воздух застрял где-то в горле, превратившись в комок, который давил и не давал сделать вдох.       Трупы не дышат.       Трупы не пищат.       Ты ошиблась палатой.       Это не он.       Посмотри на табличку. Ты перепутала. Сейчас войдет медсестра и выгонит тебя.       Взгляд, затуманенный слезами, медленно, несмотря на внутренний крик, пополз от контуров тела под одеялом наверх. Мимо зашторенного окна. Мимо монитора с линиями. Мимо капельницы.       И остановился на лице.       На бледном, как подушка под ним, лице.       Дже…       Под правым глазом и на скуле цвели чудовищные, багрово-синие гематомы, уходящие к виску. Рассеченная бровь была перетянута белым пластырем. А на распухшей нижней губе виднелась запекшаяся корочка в углу. Но веки не были неподвижными. Они вздрагивали, как и крылья ноздрей.       Он дышит.       Это не укладывалось. Это было невозможно. Трупы не дышат. Трупы не лежат с полуоткрытым ртом, из которого вырывается тихие, хрипловатые звуки.       ИВЛ.       Мысль пронзила мозг, болью и логикой. Его подключили к аппарату искусственной вентиляции. Это последний вздох перед тем, как его отключат. Сейчас. Сейчас прозвучит плоский звук монитора, и это одеяло станет коконом для мумии.       Как обычно оно работало? Куда подключалось?       Во рту не было трубок.       Напрямую в легкие?       Как оно…       Это был не звук, а спазм, вырвавшийся из самой глубины легких. Тихий, сдавленный стон, и тело тут же согнулось пополам, ударившись лбом о колени. Слезы хлынули не потоком — а гребаной горячей лавой, стекая по лицу, капая на пол и смешиваясь с пылью и привкусом собственной слабости. Глубокие, беззвучные рыдания, выворачивающие нутро наизнанку и сотрясающие тело мелкой дрожью. В каждом моем вздохе, истеричном всхлипе не было ни грамма облегчения, был только кромешный ужас от того, что дни прогулок у края обрыва практически закончились последним движением, обрекающим его на те же мучения, что довелось испытать мне.       Не галлюцинация? Нет? Не могла же я быть настолько тупой, чтобы так ярко, до каждого фиолетового синяка на руке, выдумать эту картину. Да?       Не ИВЛ.       Сам?..       Ногти сами вцепились в бедро, через мягкие штаны, давя с такой силой, что уже спустя мгновение под ними прошла острая волна боли. Настоящей. Резкой и живой.       Как и Дж…       Желудок, до этого послушно переваривавший больничную отраву, снова предал меня, подкатив так интенсивно, что я едва успела наклониться вперед и судорожно прикрыть рот рукой. Горло сжалось спазмом, выталкивая наружу не пищу, а горькую, жгучую кислоту яда.       Жив.       Это не сон. Сны не пахнут антисептиком, лекарствами и цитрусами. Сны не причиняют такой физической боли, если ногти впиваются в собственные бедра, пытаясь удержать расползающуюся реальность.       Я постаралась сглотнуть слюну, загоняя обратно поступающую рвоту. Глаза снова прилипли к его груди, ритмично поднимающейся и опускающейся.       Не галлюцинация. Не приход от седативных.       Живой.       Дышащий.       Не в морге. Не в земле.       В четыреста семнадцатой палате.       Твою мать…       — Эмили!       — Я не имею права разглашать информацию о других пациентах.       — Ваша безопасность, как и безопасность других пострадавших, обеспечена.       — Он поправится, не переживай.       — Квотербек. Вы имеете в виду Джеймса Хендерсона?       Твою мать!       Прямо говорить разучились, блядь? Рот открыть и выдохнуть: «Джеймс жив»? Это настолько, сука, сложно? Надо было строить из себя трагичных, загадочных охранников протокола, глядя, как я гнию заживо, как вою, словно подстреленная собака? Мэттью. Медики. Полицейские. Психологи. Грета. Всем так, мать их, принципиально было насиловать мой мозг эти чертовы дни и не говорить прямо?!       Ярость вспыхнула белой, обжигающей вспышкой, сметая все на своем пути. Она поднялась с самого дна, из того места, где еще секунду назад была лишь пустота, и вырвалась наружу раненым, шипящим звуком. Пальцы сами впились в волосы, в предплечье, с таким отчаянием, что на глазах выступили очередные слезы, но это было ничто. Ничто по сравнению с тем, как горело внутри.       Наивная. Глупая. Доверчивая идиотка!       Смерть была логична. Он сказал, что Джеймс стоит… Он был расслаблен и доволен собой. Он ликовал… он… Твою мать!       Я не могу. Я…       Встань.       Встань и уйди.       Встань и вали нахер отсюда!       Но ноги не слушались. Они были полыми, трясущимися спицами, не способными даже найти долбаную точку опоры. Заткнись. Просто заткнись! Хватит ныть. Ползи, если придется!       Руки уперлись в грязный пол, колени подогнулись, и едва я подтянула тело вверх, в глазах потемнело, а уши заполнил привычный звон.       Пожалуйста.       Я пыталась встать. Пыталась хоть за что-то уцепиться, но слезы текли по лицу, заслоняя обзор, тянули вниз, будто я была привязана. Пот. Соленый стыд на губах. Слабость.       Жалкая.       Даже уйти не способна.       Внезапный шорох и приглушенный стон заставили замереть на месте, вцепившись в ладони до беления костяшек.       Тело на кровати шевельнулось. Лицо, искаженное гримасой боли или дискомфорта, повернулось на подушке. Веки затрепетали, губы беззвучно раскрылись, и из груди вырвался хриплый, прерывистый выдох.       — Эмили?..       Голос.       Голос Джеймса.       Хриплый… сдавленный… живой…       Это была последняя проклятая капля, обрушившаяся плотину внутри меня. Следом были не просто рыдания, меня разорвало к чертям. Все эти часы, эти дни абсолютной, выжженной пустоты, когда я мысленно хоронила его, рыла ему могилу своими руками, оплакивала и пыталась придумать, как жить в мире, где его больше нет — все это вырвалось наружу в одном оглушительном, беззвучном вопле. Слезы душили, перехватывали горло, а тело выгибалось в немой судороге, как бы я ни пыталась его успокоить.       — Что случилось? — Его голос сорвался, лицо пропиталось диким, животным страхом. Он попытался резко сесть, и сквозь мутную пелену, я увидела, как его лицо перекосилось от боли. — Ты ранена? Что… эта падаль сделала? Эмили?..       Вид его боли, его руки, схватившейся за бок, должны были отрезвить меня, остановить, но слезы не останавливались.       Прекрати.       Ты делаешь ему больно.       Хватит.       — Сука, я знал, что мать соврала… Эмили, пожалуйста, что он… Что он сделал?       Я пыталась говорить. Пыталась выдавить что-то большее, чем мотание головой и захлебывание слезами. Но из горла рвались лишь куски, не передающие и части того, что я хотела ему сказать.       — Я… я думала… Поверила… Я думала, ты… Джей… тебя…       Он перестал дергаться. Слова, так и не построенные в адекватную речь, повисли в воздухе. И на его лице до этого истощающем тревогу, вдруг отразился праведный, почти бешеный гнев.       Джеймс понял. Весь ужас, всю глубину моего заблуждения, которое для меня не было заблуждением, а было суровой, неоспоримой реальностью последних двух дней. Он ничего не сказал. Не упрекнул, не попытался объяснить, утешить. Он смотрел на мое ревущее лицо и вместо слов, протянул в мою сторону сжатый кулак, раскрывая его ладонью вверх.       Несмотря на боль, которую даже это простое движение у него вызывало.       Это был самый сложный выбор в моей жизни. Каждая клетка тела, каждый закаленный секундами одиночества инстинкт вопил, требовал бежать. Спрятаться. Забаррикадироваться в боли, как я поступала на протяжении всей своей жизни.       Но мысль о том, чтобы опять пройти через ад, потерять из виду его голубые глаза, которые не были стеклянными и пустыми, уйти от ощущения его бледной, но живой, теплой кожи — заставляла завтрак вновь подниматься к горлу.       Иди.       Земля уходила из-под ног. Мышцы, словно атрофировавшись, отказывались сопротивляться притяжению хотя бы на пять секунд. Мне приходилось помогать руками и тянуть себя вперед, наплевав на то, как жалко я выглядела.       Медленно, как лунатик, почти не чувствуя своих конечностей, я сделала шаг. Потом другой. Казалось, преодолевая пропасть выжженного мира и его дыхания, а на деле проходя несколько футов.       Я свалилась на стул у его кровати, и шея наконец перестала удерживать тяжелую голову. И упираясь лбом в его протянутую руку, я почувствовала это.       Тепло. Жизнь.       Пульс.