Второй шанс на слабость

      Судьба всегда была ко мне изобретательна. Она не била под дых, не мучала слишком сильно. Но позволить мне встретить свою неразделенную любовь после нескольких лет вражды, позволить ему наконец ответить взаимностью, а мне — осознать свои чувства лишь для того, чтобы в тот же день навсегда забрать у меня того, кому они предназначались, — это оказалось ее величайшей иронией в истории, после восемнадцатилетнего приквела.       И она достигла своей цели.       Сознание возвращалось быстрее, чем я того хотела. Я вообще не хотела. Не хотела чувствовать онемевшие, неподъемные конечности. Не хотела ощущать во рту мерзкий привкус пластика и желудочной кислоты. И больше всего на свете не хотела того давящего, тяжелого, абсолютно убивающего осознания, что я больше никогда не смогу с ним поговорить.       Никогда.       Никогда, твою мать.       Я не открывала глаза, потому что тогда мне пришлось бы признать, что запах медикаментов, хлорки и стерильности — это не плод моего воображения, что постельное белье подо мной было бумажным и одноразовым, а не моим — мягким и немного порванным. Мне пришлось бы признать, что я лежала в больнице, после истерики, потому что Джеймс сейчас валялся бездыханным телом в каком-нибудь морге.       А я, сука, не хотела это признавать.       — Пришли в себя? — послышался сверху женский голос, едва я дернулась в спазме от так и не появившихся слез. И мир окончательно рухнул.       Все.       Эта женщина своим существованием, своей безэмоциональностью и отсутствием интонаций подтвердила мой худший кошмар, который оказался реальностью.       Я действительно лежала в больнице, потому что на нас с Оливером напал психопат, которому я не дала себя изнасиловать. Я стала причиной, почему психопата отхерачили, и именно это стало последней каплей для его больного сознания. Я действительно больше… никогда…       Потому что Джеймс Хендерсон умер.       На самом деле.       Горячие слезы медленно наполнили глаза, искажая и без того размытый красный свет за веками. Я ждала, что сейчас прорвется — тот самый дикий вой, который разрывал меня изнутри в школьном коридоре. Я хотела рыдать, подтянуть колени к лицу и впиться ногтями в голени, как в старые проклятые времена, чтобы острая физическая боль хоть на секунду перекрыла эту всесокрушающую пустоту. Но тело не слушалось. Оно подчинялось не мне, а требованию успокоительного, не позволяя ни двигаться, ни оплакивать навзрыд Джеймса — так, как того требовала эта адская боль в груди.       Я была беспомощна. Слезы текли по вискам в волосы, тихо, беззвучно. Просто обжигающая вода, бесконечно льющаяся из глаз. Все внутри было выжжено дотла, но не настолько, чтобы остановить эти примитивные рефлексы. Зато настолько, чтобы меня рвало на части без реальной возможности выплеснуть это наружу.       Внезапно на груди, под тонкой тканью одеяла и больничной рубашки, возник чужой, металлический холод. Что-то вжалось в кожу, и я снова вздрогнула, но веки так и не разомкнула.       — Сердцебиение учащенное, — не умолкал голос, наплевав на мою раскалывающуюся голову и неумолимые слезы. — Давление высоковато. Как себя чувствуете?       Потрясающе, а ты как?       — Какая… какая больница? — выдохнула я, скривившись, будто проглотила битое стекло, и намеренно проигнорировав этот идиотский вопрос.       У меня парня уб… А я лежу тут под транквилизаторами. Как ты думаешь, как я себя чувствую?       Для полного счастья мне не хватало только пина колады.       — Медицинский центр Харрисбурга. Вы в безопасности. С вами все будет хорошо.       Слова были отработаны до автоматизма. Меня вновь едва не вырвало, но на этот раз от обезличенной официальности. Я понимала, что врачам и медперсоналу было необходимо держать дистанцию, не привязываться, не вовлекаться, но, сука, лучше бы она просто заткнулась. Мне не становилось легче от этой сдержанности. А если ее цель была не в этом, тогда какого хрена она вообще здесь делала?       — Оливера Льюиса… должны были привезти в эту же больницу, — промычала я, заглушая омерзительное негодование в своей голове, которое все равно не дало бы необходимого результата. — Как он?.. Он…       — Простите, но я не имею права разглашать информацию о других пациентах… — упрямо «отвечала» она, но я уже не стала ее дослушивать.       Тогда вали к Дьяволу из моей головы.       Ошибка.       Словно почувствовав мое отчаянное требование, медсестра, не сказав больше ни слова, убрала руки и вскоре палата погрузилась в оглушающую тишину. В которой мои всхлипывания, шмыганья и сглатывания стали единственным источником жалкого шума.       Долбаная ошиб…       — Ты нравишься мне, Эмили.       Нет.       Черт.       Не надо…       — Не останавливай меня. Не останавливай.       Не делай этого со мной.       — Если увидишь его, пожалуйста, зови меня. Пообещай мне.       Хватит, замолчи.       — С днем рождения, Эмили.       Нет.       — Эмили.       — Эмили.       — Эмили.       Пожалуйста…       — М-маленькая.       Хватит мучить меня. Заткнись!       — Я не хочу разговаривать, Эмили. Я просто хочу поехать домой и лечь вместе спать.       — Ты что-то говорила о таблетках. Сейчас самое время опробовать их в деле.       Прикосновения. Взгляд. Голос.       — Жаль, я не понял этого раньше.       Не смей…       — Это мой первый раз. Без презерватива.       Проклятье, не…       — Смерть в школе — это так банально. Не могу поверить, что умру прямо здесь.       — Смерть в школе — это так банально.       — Смерть в школе — это так банально.       — Не могу поверить, что умру прямо здесь.       Из горла вырвался сдавленный кашель. Наконец пробился хриплый звук, отдаленно напоминающий долгожданный вой. Слезы хлынули новым потоком, горячим и беспощадным, и я начала буквально захлебываться, без возможности остановить это.       — Почему?..       Скулеж становился громче. Я пыталась вдохнуть, но все во мне запрещало это сделать.       — Почему… ты…       Если бы я не игнорировала его все каникулы.       Если бы сразу согласилась быть с ним, когда он поцеловал меня.       Если бы была адекватной… если… мы бы встречались уже месяц. У нас было бы больше времени. А не гребаная неделя. Да даже не… Я отказалась провести с ним выходные, пряталась во вторник и среду. Я чертова идиотка, которая хотела быть с парнем восемнадцать лет, а провела с ним чертовых три дня!       — Эмили. Мне нужно, чтобы ты посмотрела на меня.       Голос прозвучал совсем рядом, и я вздрогнула от неожиданности.       Твою мать. Она не ушла. Все это время она была здесь, бесшумно наблюдая за моей вонючей слабостью, за которую впервые не было стыдно. Что было просто замечательно. Просто охрененно. Теперь Джеймс мог бы мной гордиться, если бы вообще мог что-либо делать.       Зажмурившись еще сильнее, я попыталась сосредоточиться на своих мыслях, но холодная ладонь, возникшая на запястье, не позволяла, удерживая в реальности, от которой я всеми силами открещивалась.       — Ты не одна, Эмили. Слушай мой голос. Тебе нужно дышать, — осторожно говорила она, словно сквозь толщу воды, а хватка с каждым словом становилась тверже, не давая дергаться. — Вдохни через нос... медленно... Выдохни через рот. Нельзя так перенапрягаться. Нужно выводить организм из состояния шока.       В ушах стоял звон, а тело продолжало биться в беззвучных рыданиях, отказываясь подчиняться. Я бы и рада успокоиться, забыть обо всем навсегда, да только это было невозможно. В груди началась мелкая дрожь, медленно распространяющаяся во все конечности, меня трясло так сильно, что свело даже челюсть. Или это было только в голове. Я совершенно перестала соображать, что было на самом деле, а что — выдумкой.       — … палата триста пять, гипервентиляция, нужна помощь, — донеслось до меня, и через пару секунд послышался звук открывающейся двери.       Наденьте уже долбаную смирительную рубашку и оставьте меня в покое.       — Паническая атака, — быстро доложила медсестра, ослабив давление на кисть. — Сатурация падает. Девяносто два. Седация еще в действии. В анамнезе самоповреждающее поведение.       Само… Дьявол.       Они узнали про царапины.       Это должно было напугать меня, расстроить, разозлить, что угодно. Факт, что они знают про тараканы в моей голове, должен был вызвать хоть какой-то отклик. Но самое страшное, что это не оказалось страшным.       Действие укола или я теперь до конца своих дней буду этой бесчувственной оболочкой?       Дерьмо.       Как же это было тупо и по-детски думать, что я навсегда останусь одна и больше никого не полюблю. Слепая уверенность в своей правоте — гребаная банальность всех подростков, которые потом говорят, что были неправы.       Тогда какого хрена это было так реально и осязаемо — осознание, что эта дыра никогда и никуда не уйдет, что не заполнится никем новым. Что я всегда буду оглядываться и ненавидеть себя за это. И кладбище в груди везде будет со мной.       Если все это было временным, тогда зачем оно такое стойкое.       — Следи за моим дыханием, Эмили, — ее настойчивость вернулась ко мне, но на этот раз я не стала сдерживаться, наплевав на вежливость:       — Отстаньте от меня… — Сдавленный хрип… нехватка воздуха… трещины на губах… — Отстаньте… не трогайте… просто отвалите все от меня наконец… Не хочу я дышать… не хочу успокаиваться… хватит уже… Пожалуйста… Всё… Хватит…       Мои слова, должно быть, звучали как слабое кряканье, а не громко и уверенно, как мне казалось, потому что никто и не думал останавливаться. Вместо этого я вновь почувствовала руки медсестры, фиксирующие мои.       — Сатурация падает. Девяносто.       — Эмили, — прозвучал на этот раз мужской, но такой же до ужаса спокойный голос, пока у меня во рту пересыхало от каждого судорожного вдоха. — Гипервентиляция приводит к гипоксии. Твой мозг не получает достаточно кислорода. И в состоянии острого стресса ты не можешь самостоятельно это контролировать. Тебе нужно дать нам помочь тебе.       Ко рту и носу прижали что-то влажное и упругое, но от неожиданности я дернулась назад, вынуждая медсестру усилить тиски.       — Это кислородная маска, Эмили, — продолжил он, прислоняя пластик к лицу. — Дыши медленно, попробуй сосредоточиться на выдохах.       Глубокий, неконтролируемый вдох наполнил легкие так стремительно, что у меня начала кружиться голова. Потом еще один. И еще.       Но боль не ушла.       Звон в ушах ослаб, перед глазами поплыли яркие пятна, а легкие начали заполняться воздухом. Но он не доходил туда, куда нужно. В груди все так же была пропасть, а нарастающее головокружение вызывало только стойкое желание снова заснуть, чтобы перестать все это ощущать.       — Сатурация девяносто четыре… продолжаем… два миллиграмма… внутривенно… — доносились до меня обрывки фраз, сказанных таким тоном, словно он читал инструкцию к бытовой технике, а не решал, как заштопать мое разбитое сердце химикатами.       В руке снова поправили катетер, от которого тянулась тонкая трубка капельницы, и ввели еще одну порцию транквилизаторов. Однако на этот раз я не сопротивлялась.       Голова была очищена. Мыслей оттолкнуть и помешать им — не возникало. Ярость и отчаянное желание чувствовать свою боль до конца, что резали меня минуту назад, иссякли.       Я была слишком измотана, чтобы бороться. Слишком разбита, чтобы кричать. Пусть делают, что хотят. Пусть заткнут эту боль хоть на время.       Мне было все равно. Пусть.       Я ждала, что отключусь через мгновение, как было в школе, что его лицо в раздевалке, когда дверь закрывалась за мной, уйдет и перестанет издеваться. Но ничего не происходило.       Слезы не остановились, вместо сна пришла ясность, а тяжесть внутри сменилась вакуумом.       И это была их помощь? Просто превратить разрушительный смерч в беззвучную плоскость?       Спасибо.       Блядь, спасибо.       — Сатурация девяносто шесть. Стабилизируется, — прозвучал голос врача, не вызывая больше той ненависти и злости. — Наблюдение не снимать.       Медсестра поправила одеяло, а он, едва задевая, проверил приборы на моей груди. И эти прикосновения казались такими же осязаемыми, как прикосновения через толстое стекло.       Наблюдение не снимать.       А то, глядишь, я вскрою себе вены иглой, да?       — Эмили? — снова привлекла мой слух медсестра, как только хлопнула дверь, и я наклонила голову в ее сторону, с все еще принципиально закрытыми глазами. — Мне нужно осмотреть тебя и проверить, не появились ли новые повреждения, хорошо?       Ее холодные руки в резиновых перчатках легли на запястья и начали осторожно разжимать пальцы, один за другим, изучая ладони и внутренние стороны. Но какой бы дискомфорт во мне это не вызывало, я вновь не стала сопротивляться. И плевать, что совсем недавно я впивалась ногтями в кожу с такой силой, что они не могли не оставить багровые полумесяцы, и это спокойно повышало мои шансы оказаться в списке суицидников.       — Хорошо, — пробормотала она себе под нос, прерывая мои мысли. — Руки чистые.       Чудно.       Медсестра перешла на ноги, отодвигая в сторону шуршащее одеяло и заставляя кожу покрыться мурашками от мороза палаты. Без стеснения приподняла больничную рубашку, обнажая бедра и колени, а затем, практически неощутимо, прошлась по затянувшимся корочкам царапин, недельной давности.       Вечность назад.       — Новых повреждений нет, — снова констатировала она, и в ее голосе прямо чувствовалось комичное удивление. Будто с такой подвижностью, у меня были хоть какие-то шансы воплотить в реальность все мои желания, а не беспомощно задыхаться от пары слезинок. — Эмили, постарайся заснуть, хорошо? Организму нужен отдых.       И не дожидаясь ответа, вернула одеяло обратно, словно только в нем был корень проблем.       Заснуть.       Заснуть.       Для меня это было испытанием даже в мире, где единственной печалью были мама, Сара и переезд сюда.       А теперь мне предстояло засыпать в мире, где печалью стала смерть моего парня, пока я выясняла отношения с бывшим.       Потому что я была слишком трусливой эгоисткой, которая не хотела терять Оливера.       И кто-то услужливо решил, что в таком случае я могла спокойно потерять Джеймса.       Сколько лет в этом мире мне потребуется, чтобы заснуть, а?       Тишину в палате перекрывал только тихий писк монитора, отслеживающего мой пульс, и редкое шуршание страниц, когда медсестра что-то записывала. На своем посту. Не сводя с меня глаз.       Черт, это было так смешно. Я чувствовала бы этот взгляд надзирателя, сторожевого пса, даже с десятью масками для сна.       Они серьезно ни на секунду не оставят меня одну?       А то, что? У них будут проблемы, если я разобью голову о металлическое изголовье кровати? Или попытаюсь разбить окно. Наглотаюсь таблеток. Или в самом деле вскроюсь иголкой от катетера?       Нахрена это нужно — обеспечивать мою безопасность? Того, ради кого я вообще хотела быть в безопасности, уже не было.       Так нахрена?       Нахрена?! Нахре…       Дверь тихо приоткрылась, и сердце, заторможенное лекарствами, неуверенно ускорилось.       Дура. Чертова...       Думаешь, это он?       Правда думаешь?       От твоей наивности мне снова хочется блевать.       Любопытство и надежда сжирали меня заживо, но пересилить неподъемную тяжесть век даже у них не получилось.       Глаза так и остались во мраке.       — Мисс Хилл, — послышался знакомый голос офицера, и его ровная профессиональная интонация убила внутри то… чему я запретила родиться. Не Джеймс. Не Джеймс. Тебя предупреждали, дура, зачем надеялась?.. — Это офицер Эзра Холлоу. Со мной детектив Ивис Рей из отдела расследования тяжких преступлений. Мы бы хотели поговорить, если вы в состоянии.       В состоянии?       Палата стала теснее на два человека, и их присутствие заменило запах больницы духотой служебного долга, официальности и протоколов, которые все равно не подарили бы мне необходимые ответы.       Дыхание стало громче, но ответить я была не в состоянии.       — Эмили… — намного мягче, чем все, кто разговаривал со мной до этого, произнесла женщина. — Я понимаю, что вы пережили ужасные события. Нам не нужно ничего подробного прямо сейчас. Но я должна подтвердить для вас: угроза нейтрализована. Подозреваемый задержан и находится под стражей в другом крыле этого медицинского центра. Ваша безопасность, как и безопасность других пострадавших, обеспечена.       Жаль.       Я надеялась Оливер отправит этого ублюдка в пожизненную кому.       И сядет в тюрьму?       Этого ты хотела для Оливера?       Нет, не...       Конечно, эгоистка.       — Нам потребуются ваши официальные показания относительно нападения на вас и мистера Льюиса, — продолжила она. — Естественно только когда вы сможете их дать. Сейчас вы не обязаны ничего говорить.       И все же они ждали.       В палате стало оглушительно тихо. Только мой собственный пульс, отдававшийся в ушах глухими шагами по снегу и чуть ускоренным писком мониторов, и больше ничего. Они ждали какой-то реакции, вопроса, хоть одного слова или эмоции. Но мне нечем было реагировать.       — Есть ли кто-то, кого мы можем уведомить о вашем состоянии? — снова спросила детектив, и в ее голосе впервые прозвучали нотки чего-то вроде участия. — Родственники? Друзья?       Короткий выдох через нос, в лучшем случае, отдаленно напоминающий смех, был единственным ответом, который я могла дать.       Это было последней каплей. Мои родственники, даже если бы были здесь, насрали бы на мое состояние. А друзья, которых не убили и не ранили, являлись родственниками выродка, сделавшего это…       Черт.       Тошнота подкатила к горлу, и я медленно, с огромным усилием, повернула голову на подушке в сторону, подальше от голосов. Что было красноречивее любых слов: «Отвалите».       — Как видите, состояние пациентки пока не позволяет… — начала медсестра, тихо кашлянув, но детектив мягко перебила ее:       — Мы понимаем. Мисс Хилл, мы оставим вам контакты. Пожалуйста, свяжитесь с нами, когда почувствуете себя способной на разговор.       И их шаги исчезли за дверью, оставив после себя лишь звук моего сбитого дыхания.       Снова тишина.       Снова ошибка.       Мне больше не хотелось думать о случившемся, винить себя и прокручивать все моменты, которые привели к этой койке. А любая попытка эскапизма рассекала лезвием раны вдоль моей души, потому что все они были связаны с Джеймсом.       Это было невыносимо.       Его испачканное землей лицо, пока мы скользили по газону под ледяными струями поливалки.       Его молчаливое присутствие на другом конце дивана, пока я плакала из-за мамы.       Его шокированные глаза, когда он впервые увидел меня в своей школе.       Его стон в душе и то, как крепко он прижимал меня к себе.       Его ревность.       Его ухмылка.       Его слезы.       Его рука в моей руке.       Почему оно не уходило из головы.       Почему продолжало…       Я закусила обветрившуюся губу, пытаясь хоть как-то заглушить дрожь в челюсти, и во рту тут же возник вкус крови из нескольких трещин. Он смешался со слезами, но меня это не остановило. Я не хотела вредить себе, но мне было необходимо перекрыть крик в голове, который все не умолкал. И, видимо, больше никогда не умолкнет. Физическая боль от прикушенной губы была такой ничтожной, такой уморительной по сравнению с тем, что творилось внутри. Она ничего не заглушала. Она лишь подчеркивала ничто.       Время отмерялось писком аппаратуры, очередным ощущением слезы, скатившейся в ухо, очередным порывом медсестры поправить что-либо у меня и очередной секундой бездны. Я не могла уснуть, не была в состоянии заткнуть сознание. И побыть в одиночестве я тоже не могла, хотя и не была уверена, что хотела этого вообще.       Одиночество никогда не было моим страхом, но теперь… Я просто лежала, уставившись в красные пятна за веками, и чувствовала, что справиться с этим у меня не получится. Никог… опять максимализм. Опять эти мысли об одном и том же. Когда это закончится? Когда придет понимание, как жить без него?       Когда?..       Он всегда был рядом — через дорогу. Мы не проводили столько времени вместе, сколько мне хотелось бы, но я знала, что он был где-то там, и этого хватало. Даже два года разлуки не сломали меня, потому что, несмотря на все запреты, я думала о нем.       Всю жизнь… и вот…       Конец.       Который не закончится через два года.       Который не закончится никогда.       Здорово… невероятно здорово…       Прошло достаточно времени, чтобы писк слился в одну непрерывную мелодию, иногда заставляющую забыть о том, почему я вообще ее слышала. На периферии сознания даже начали закрадываться мысли, что мне удастся уснуть. Однако на тысячную смерть моих нервных клеток, дверь открылась, возвращая в настоящее.       И даже самая мощная химия в крови не смогла бы остановить мое сердце, когда прозвучал шепот:       — Эмили.       Грета…       Ее голос, словно удар током, заставил веки распахнуться и вновь зажмуриться, несмотря на полумрак палаты. Я снова и снова пыталась открыть их и сфокусироваться, но ее силуэт в дверном проеме все равно оставался размытым. И все же узнаваемым.       Это была она.       И она…       Черт.       Вместо приветствия, вместо чего-то адекватного наружу вырвался лишь хриплый звук, полный беспросветной вины, боли, и меня тут же снова затрясло мелкой дрожью. Горячие слезы хлынули с новой силой, заливая соленой водой щеки, подбородок, шею. Я пыталась говорить, извиняться, выть, что из-за меня, что это я… что Джеймс… Но получались лишь обрывки слов, приглушенные рыдания и этот жалкий, бессильный хрип.       — Простите… — выдохнула я наконец, и руки сами потянулись к ней, едва способные оторваться от постели. — Мне так жаль… Джей…       Грета стремительно приблизилась к кровати, и теперь мне удалось разглядеть ее бледное, исполосованное следами высохших слез лицо и волосы, выбивающиеся из некогда идеальной укладки.       Она выглядела так, будто ее саму только что вытащили из-под завала. И от осознания, что в глазах матери, только что потерявшей сына, я не видела ни упрека, ни ненависти, а лишь усталую, всепонимающую грусть, мое горло снова сдавил жалкий кашель.       — Эмили, милая, не плачь. Чего ты? — Она села на край постели, и ее теплая ладонь легла поверх моей сжатой в слабый кулак руки. — Все будет хорошо, слышишь? Постарайся успокоиться. Я не хотела тебя нервировать еще больше, прости, пожалуйста. Он поправится, не переживай. Врачи делают свое дело.       Твою мать.       Я рыдала перед человеком, у которого только что убили сына. Скулила, как ненормальная, тянула руки и требовала внимания, тогда как у нее…       Поправится.       Она говорила об Оливере? Или я выглядела настолько омерзительно жалко, что ей потребовалось… выдума...       Сука.       — Простите, — пробормотала я, до боли закусывая губу и приказывая себя заткнуться. Сглотнуть ком, хоть как-то взять себя в руки и не перетягивать одеяло на себя. От одной только мысли, что ей приходилось быть стержнем, меня мутило.       Пальцы судорожно вцепились в шершавую ткань простыни, несмотря на ее руку на моей, лишь бы больше не пытаться тянуться к ее теплу и заботе.       Чертова эгоистка… требовать утешение, в такой момент…       Грета мягко погладила меня по волосам, и это прикосновение обожгло сильнее любого упрека.       — Тихо, милая, не извиняйся. Ты ни в нем не виновата, поняла?       Ее голос был уставшим, прошедшим через тысячу адов, и к нему только что добавился еще один, благодаря мне.       Зажмурившись, я кивнула, и свежие слезы исчезли в висках от подавляемой истерики. Я не имела права. Не имела права на эти рыдания перед ней. Я должна была…       — Бедная, ты вся дрожишь. Дайте, пожалуйста, еще одеяло.       — Простите, — повторила я уже шепотом. Голос сорвался окончательно и потух. И мне пришлось заставить себя глубоко вдохнуть и почувствовать, как холодный воздух обжигает легкие. — Я… я успокоилась. Правда.       Это была наглая ложь. Внутри все кричало и разрывалось на части, но я не позволила бы этому эгоизму вылиться на нее. Никогда.       Медсестра молча подошла и накинула сверху еще одно одеяло, шуршащее, но хотя бы немного согревающее.       — Тебе нужно отдыхать, — тихо сказала Грета, поправляя края. Она смотрела на меня так внимательно, будто видела все эти попытки не заплакать насквозь. И даже когда казалось, что она хотела меня успокоить и ответить на неозвученные вопросы, она все равно молчала, лишь бы я не переживала еще больше. Это был кошмар. Это был просто бесконечный сюр. — Дорогая, ложись, я посижу с тобой.       — Нет, — мгновенно ответила я на выдохе, чуть тверже, чем ожидала. — Это… Все хорошо, спасибо, я справлюсь. Вам лучше… Лучше быть с…       С Джеймсом.       Имя, всегда вызывающее у меня весь спектр эмоций от восторга до бездонной ярости, выжглось на языке раскаленной кочергой.       Грета не настаивала, а лишь мягко стерла слезы с моей щеки и сжала руку. И от этого молчаливого понимания было хуже, чем от любых слов. Потому что оно означало, что она видела мои попытки не разваливаться, видела вину, вместе с кровью растекающуюся по венам, от того, что я не могла произнести его имени. И видела то, что любое слово могло вернуть меня обратно в беспросветную истерику.       Она не вытягивала ничего и не отдавала. Не требовала сил, которых не было. Она просто сидела рядом, наплевав на мой натянутый отказ, и была стеной, на которую можно было опереться, когда собственный позвоночник превратился в желе.       И каждую секунду этого теплого, милосердного присутствия мне хотелось кричать от несправедливости. Потому что это она должна была рыдать навзрыд, пока я приносила бы ей воду и успокоительное, она должна была открыто показывать свою боль, а не прятать ее, чтобы не провоцировать мою еще больше.       А она, даже не зная о наших отнош… даже не зная о нас… оставалась сильной и держалась до последнего.        Время тянулось, прерываясь лишь редкими вздохами Греты и моими попытками дышать ровно. Я не стала вновь говорить ей, чтобы она оставила меня и была с Джеймсом. Я просто надеялась, что мое присутствие не обременяло ее, а наоборот, помогало справиться с этим, хотя бы отчасти.       — Можно мне воды? — тихо, словно боясь разбудить меня, попросила она медсестру, но я сразу же постаралась инстинктивно оторвать свою неподъемную тушу и проявить хоть какое-то участие. Естественно, напрасно. — Лежи, Эмили. Тебе самой нужно отдыхать.       — Конечно, вы посидите с ней? — ответила медсестра рядом с моим плечом, но даже с открытыми глазами я не могла заставить себя повернуться и разглядеть ее. — Я не имею права оставить пациенту одну, но если вы побудете здесь, я могу отлучиться на минуту.       — Да, я… Я осведомлена, спасибо. — Пауза была мимолетной, но не уловить ее я не могла. Даже в таком состоянии. Она что?.. — Ты будешь что-то, милая?       Рука Греты опустилась на колено, но глаза встретились с моими лишь спустя мгновение, с трудом оторвавшись от их беззвучного диалога с медсестрой.       Черт.       Черт. Черт. Черт.       Они сказали ей. Сказали про мои уродские царапины и то, что меня нельзя оставлять наедине с собой даже на секунду, иначе я немедленно сигану с крыши.       Черт!       Мысленный вопль не успел стихнуть, как волна стыда накатила с такой силой, что перехватило дыхание. Я попыталась скрыть его стремительную учащенность, попыталась вдохнуть глубже, заставить легкие работать ровно, спрятать эту панику, вжаться в постель и исчезнуть. Но было поздно. Предательские мониторы выдали мое сердцебиение с потрохами, окончательно похоронив надежду выглядеть хоть сколько-нибудь нормально в ее глазах.       — Эмили, — мгновенно сменившись с нейтрального на настороженный, прозвучал голос медсестры прямо надо мной. — Дыши спокойно. Все в порядке.       Ложь.       Это была ложь. Ничего не было в порядке. Ее рука легла мне на запястье, и это прикосновение было уже не успокаивающим, не медицинским, а сдерживающим. Словно я была дикой зверушкой, настолько тупой, что готовилась к нападению на саму себя.       Грета встревоженно сжала мое колено, но даже через два слоя одеяла я чувствовала, как ее пальцы дрогнули.       Не смотрите так. Пожалуйста, не надо.       Я снова это сделала. Снова перетянула на себя все внимание, которое должно было быть полностью и безоговорочно обращено на горюющую мать, а не на очередную проблему с выпрыгивающим сердцем, не затыкаясь, демонстрированным аппаратурой.       — Пульс сто двадцать, — отчеканила медсестра, и в ее интонации не было ни капли удивления. Только констатация. — Эмили, я понимаю, что тебе тяжело, но тебе нужно постараться взять себя в руки. Или мне придется опять вызвать врача.       Не надо при ней.       Я попыталась кивнуть, показать, что все под контролем, но все, что получилось сделать — это издать сдавленный, сиплый звук, всеми силами сдерживая появляющиеся слезы от унизительной беспомощности. Собственное тело, чертовы мониторы и все вокруг кричало о моем состоянии громче, чем я могла бы крикнуть сама. Будто в сраной стеклянной коробке.       И самое ужасное было в ее взгляде. В нем не было осуждения, только лишь нарастающая тревога и режущая жалость. Та самая, которую я ненавидела больше всего на свете и которую теперь заслужила по полной программе. Потому что если она когда-нибудь и видела во мне сильную девушку, то сейчас в ее глазах я была поломанной истеричкой, пережившей кошмар и требующей постоянного ухода.       Успокойся. Успокойся. Успокойся.       — Милая, посмотри на меня, — попросила Грета, и я поняла, что в какой-то момент этого дешевого представления закрыла глаза. Ее пальцы аккуратно заправили влажную прядь волос, вынуждая невольно подчиниться. — Ничего страшного не происходит. Ты в безопасности. Я рядом.       Она была рядом.       Смотрела на меня глазами, в которых я начала замечать ранящее сходство с его глазами… С лицом, ставшим еще более бледным и измученным, чем когда она пришла. И с этим отточенным за столько лет достоинством, статью и непоколебимостью, не дающим ей рвать на себе волосы у тела сына, а быть здесь — у живого напоминания об Англии, о боли в прошлом, которое все так отчаянно пытались забыть.       И мне пришлось собраться. Ради нее, чтобы не делать ей еще больнее своей истерикой из-за царапины, по сравнению с ее вырезанными внутренностями. Глубоко вздохнуть, пока легкие не заполнились холодным, больничным воздухом до предела, а грудь не перестала болезненно вздыматься. И с таким же усилием выдохнуть, подчиняя нервную систему себе, а не становиться ее заложницей.       С каждым выдохом, вдох казался легче. Я сосредоточилась на этом простом действии, вытесняя из головы все, кроме необходимости не усугублять ее положение. А когда мои пальцы отпустили простыню и легли почти расслабленно, она прошептала, все еще держа мое колено:       — Я принесу воды, хорошо? Подождешь две минуты?       Кивнув, я наконец ощутила долгожданный прилив усталости и прикрыла глаза.       — Все в порядке... — Голос вернулся к надломленности, но было уже настолько плевать, как я звучала со стороны, что тело просто выдохнуло остальное: — Это… больше не повторится.       Глаза не видели, но я буквально всем телом ощущала ее мягкую улыбку.       Даже в такой мрачный момент.       — Не беспокойся об этом, — вновь сжав мое колено ответила Грета и, судя по всему, обернулась к медсестре. — Подскажите, могу я принести что-нибудь из автомата? Может, сок или шоколад?       И прежде, чем я успела бы что-то сказать, медсестра вежливо, но твердо вмешалась:       — Мне жаль, но Эмили до сих пор под действием седативных препаратов, и ее организм пока не готов к приему пищи, даже такой легкой. Риск аспирации или рвоты слишком высокий. Так что пока только вода, маленькими глотками. И то, только после того, как состояние пациентки полностью стабилизируется.       — Я не хочу, — вставила я, чувствуя, как с каждой секундой моя голова тяжелела.       Отдаленно я слышала, как Грета вернулась с водой, слышала их приглушенный разговор с медсестрой, но не могла сосредоточиться ни на одном слове. Звуки доносились сквозь десять слоев бесформенной глины, в которую превратилось мое сознание, и даже не пытались перекричать гул от моего медленного пульса. Кто-то гладил мои волосы, кто-то говорил, что нужно отдохнуть. Я кивала, не открывая глаз, просто чтобы они отстали. Или думала, что кивала, а на деле оставалась овощем, запертым в собственных клочках разума.       Периодически медсестра тормошила меня, поправляя трубки или одеяло, или любую другую хрень, в тот самый момент, когда я просто пыталась перевернуться и отрубиться окончательно. Иногда она что-то спрашивала, что-то говорила но для меня ее монотонное бормотание не формировалось ни во что цельное.       Мир ограничился твердостью койки, ритмичным писком и давящей тяжестью в каждой клетке тела. И единственное, что меня могло бы порадовать — это отсутствие кошмаров в прямом их проявлении. Однако вместо них мозг, с садистским упоением, закидывал меня мыслями, абсурдными воспоминаниями и чувством вины — таким острым, что хотелось вскрикнуть, но не было сил даже на это. И как бы я не умоляла свое сознание, подсознание и прочие отсеки серого вещества, никто из них не планировал затыкаться до самого рассвета. Стоило ли удивляться, что, открыв глаза, от слишком яркого света в палате, я ощущала себя трамплином, который накануне без устали работал на самом масштабном трак-шоу в мире? Наверное, нет.       Голова раскалывалась совершенно в разных частях, о существовании которых я не узнала бы, даже отучившись двадцать лет в медицинском. Во рту был мерзотнейший привкус лекарств и чего-то гнилого, протухшего. И глаза, наполненные песком, отказывались закрываться и продолжали пялиться в потолок, пытаясь собрать осколки вчерашнего вечера в логичную цепочку событий. Но ничего не выходило. Воспоминания снова и снова буксировали на одном и том же месте, не позволяя двинуться дальше. На взгляде Мэттью.       В котором была паника, был страх, беспомощность, недоумение, нервозность, отчаяние, предчувствие, бла, бла, бла, бла и еще миллиард различных эмоций, но не было одного.       Слов.       Слов о том, что…       О том…       Нет…       Я опять это делала. Зачем я опять это делала?       Его нет. Он умер... А эти… тупые надежды, взятые из воздуха... Зачем мозг продолжал подкидывать мне эти чертовы наивные мысли, которые, словно паразиты, заражали едва-едва появившееся смирение с ситуацией. С миром без него.       Не надо...       — Проснулась?       Я вздрогнула от неожиданности, совершенно забыв, что благодаря своим исполосованным ногам находилась в списке смертников, за которыми требовался постоянный контроль и наблюдение. Или… учитывая, что меня хотели оградить от смерти, я была, скорее, антисмертником? Да?       — Нужно измерить давление и температуру, — продолжила медсестра, несмотря на отсутствие реакции на ее слова.       В этот раз я не собиралась отрицать очевидное и делать вид, что находилась не в больнице, а где-то в другом месте. Все равно это абсолютно ничего не изменило. Она суетилась вокруг меня и все проверяла, как будто я была куклой-изучалкой для студентов. Задавала вопросы… Как самочувствие? Болит ли голова? Тошнит или нет? Хочу ли я есть?       Я отвечала на все честно, настолько вовлеченно, насколько позволял мой нынешний эмоциональный диапазон. Лишь бы заполнять уши звуком, отвлекающим от навязчивых утопических мыслей, что я могла неправильно интерпретировать некоторые сигналы, свидетельствующие о его смерти.       Этих мыслей не должно было быть в моей голове.       И я готова была играть в цирковую мартышку хоть до посинения.       В противном же случае, меня действительно ожидали только смирительные рубашки, вода, нашпигованная нейролептиками и ремни, приковывающие ночью к кровати.              Спустя какое-то время медсестра принесла мне воды, хотя я и отказалась есть. Сил на то, чтобы просто взять бумажный стаканчик и сделать обыкновенный глоток, все равно не хватало, но она была явно настроена решительно. Поэтому уже через пару секунд я отпивала маленькими глотками холодную воду со вкусом моющего средства и порошка, прямо через трубочку. Спустя еще какое-то время в палату вошел молодой врач с усталыми глазами, в которых читались не только официальность, но и слабо ощутимая жалость. В рамках дозволенного, конечно. А то вдруг еще, на мгновение, почувствую себя комфортно в этой клетке.       — Доброе утро, мисс Хилл. Меня зовут доктор Леффлер, я ваш лечащий врач, — представился он ровным голосом без раздражающей бодрости, и от этого показалось, что вчера был другой мужчина. Хотя не то чтобы мне было дело для запоминания голосов и фамилий в тот момент. — Как себя чувствуете?       Доктор остановился у изголовья койки, и судя по его настаивающему взгляду — молчание за ответ он не принимал. И все же микродвижения в моих плечах, заменяющего обезличенное: «Нормально», ему было достаточно.       И на том спасибо.       — Мисс Хилл, физически ваше состояние стабилизировалось, — скользнув взглядом по мониторам, продолжил Леффлер. — Легкое обезвоживание, последствия гипервентиляции и острого стресса. С этим мы справимся. Но я бы хотел поговорить о другом. — Он отложил планшет и сел на стул, опускаясь до моего уровня. Что было максимально дешевым ходом, который я не оценила. — Медперсонал отметил у вас признаки сильнейшей тревоги и… историю самоповреждающего поведения.       Да, я в курсе.       Никогда бы не подумала, что знание других о моих проблемах, не вызовет у меня в душе ничего. Но теперь это и была реальность — смотреть на других и чувствовать в душе лишь абсолютный холод. Без слез. И без желания отвести взгляд. Ни-че...       Если только это не Грета Хендерсон, да?       Да, лицемерка?       — Я не собираюсь… — напрягая голосовые связки, ответила я и сглотнула. — Сейчас. Я не собираюсь калечить себя.       — Я вам верю, — сказал он мягко. И, черт возьми, за этим однозначно последует «но», из-за которого меня запрут здесь на неопределенный срок. — Но вы пережили тяжелейшую травму. Психика сейчас пытается справиться с невыносимой нагрузкой. Иногда физическая боль кажется единственным способом заглушить душевную. Это не слабость, Эмили. Это механизм выживания, просто… очень деструктивный.       Ноги были скрыты двумя одеялами и больничной рубашкой, и все равно я ощущала, как царапины периодически цеплялись за ткань. Дело было вовсе не в выживании. Дело было в контроле. В его отсутствии, благодаря моей матери, и в его появлении, благодаря бессоннице, голоду и этим переплетенным линиям на голенях.       — Вам не нужно проходить через это в одиночку, — вновь отозвался доктор, привлекая мое внимание из тумана в голове. — Я настоятельно рекомендую консультацию с нашим клиническим психологом. Она специализируется на работе с посттравматическим стрессом. Это не значит, что с вами что-то не так. Это значит, что вам нужна помощь, чтобы пережить то, что случилось.       То, что случилось?..       Со мной ничего не случилось.       С Джеймсом — да.       С Оливером — да.       С Гретой, с Райаном…       Даже с ублюдком руки-ножницы — да.       Но со мной?.. С той, кто и синяка не получил?       Не случилось ничего.       — Хорошо, — прохрипела я, потому что спорить было бесполезно.       Если бы я отказалась, как скоро меня бы выпустили из этой надзорной тюрьмы? Я понимала свои предпосылки, понимала триггеры… Но если им так хотелось, пускай приставляют мне еще одного наблюдателя, который поведает мне то, что я и так знала.       Скорее бы домой.       — Спасибо. — Доктор кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Похоже мой отказ действительно привел бы еще к большему геморрою. Славно, что я выбрала таблетку правильного цвета. — Она зайдет к вам позже. А пока, попробуйте немного отдохнуть. Я уменьшу дозу седативных, но если почувствуете, что накрывает — не терпите, скажите медсестре.       Следующие полчаса после ухода доктора Леффлера я провела, глядя в потолок и пытаясь заставить свое дыхание звучать ровно и естественно для мониторов. Каждый писк аппарата отзывался в висках отдельным ударом, напоминая, что я в стеклянном ящике, под куполом.       Контроль. Ничего лишнего. Скорейший выход.       Контроль. Ничего лишнего. Скорейший выход.       Контро...       Дверь бесшумно открылась, но я не спешила поворачиваться. Мне хватало того, что боковым зрением я уловила женскую фигуру в строгом, но не медицинском костюме.       Началось.       — Эмили? — Я слегка повернула голову в ее сторону, повторяя про себя два простых «правила для выживания». Отвечай ровно. Никаких эмоций. — Меня зовут Робин Вильерс. Я клинический психолог. Могу я присесть?       Она не стала ждать от меня какого-то ответа, просто закрыла дверь и прошла на свой стул, по дороге кивая медсестре. Ее движения были плавными, предсказуемыми, будто она годами тренировалась не пугать пациентов резкими звуками. Мы встретились взглядами, и я постаралась наполнить свой вежливостью. На большее, особенно на интерес, ей не стоило рассчитывать.       — Доктор Леффлер проинформировал тебя о моем визите, — начала она, кладя блокнот на колени, но не открывая его. — Это не экзамен. Мне бы хотелось понять, как ты справляешься. Как себя чувствуешь в эту минуту? Физически.       — Устала. И голова болит.       Прозвучало слишком прокурено для той, кто последний раз курил сто лет назад с…       Не думай.       — Это ожидаемо, — кивнув, ответила женщина, имя которой я прослушала, пока в очередной раз прокручивала в голове правила. Отвечай ровно. Никаких эмоций. — Организм пережил сильнейший стресс. Это нормально — чувствовать себя истощенной. — Она сделала паузу, изучая меня легким скольжением взгляда, снова пытаясь быть не навязчивой. — Эмили, мне известна общая картина из отчетов. Но я бы хотела услышать от тебя, что для тебя было самым тяжелым в той ситуации? Что отозвалось внутри громче всего?       Черт. Я надеялась, что эта тема пройдет более… безболезненно. Вопрос был не о фактах, а о чувствах. Но при этом сформулирован так, что на него можно было ответить, не проваливаясь в ту черную дыру, где все вокруг кричало его имя. Мне нельзя было идти по этому пути ни в коем случае, иначе я не вышла бы из этой палаты до своих девятнадцати.       Внутри велось настоящее побоище двух сторон — той, что как потерянный ребенок ныла и верила в жизнь, и адекватной, которая всеми силами пыталась заткнуть первую.       Но внешне мне было необходимо отсечь все, что хоть на дюйм могло отнести меня к воспоминаниям о нем. Поэтому в ход пошел почти такой же болезненный, но не мгновенно разрушительный вариант.       — Раньше со мной не случалось ничего подобного, — сказала я механически, глядя на свои бледные пальцы на одеяле и пытаясь не обдирать их. — Я пожалела, что сразу не отозвалась на интуицию, когда… Когда все во мне орало, что он неадекватный, я игнорировала это. Из вежливости. Или из страха. В любом случае, это была ошибка, из-за которой... чуть не погиб Оливер. Это… самое тяжелое.       Не думай. Не думай. Не сейчас.       — Ты считаешь, что являешься причиной нападения?       Сука. Проваливаю тест, да?       — Нет. — Чересчур резко и слишком наигранно. Отвечай ровно. Никаких эмоций. Что непонятного, твою мать? — Виноват Флоренс. Я это понимаю. Просто… — выдохнув весь воздух из легких, я отвела взгляд, изображая задумчивость о формулировке, тогда как в мозгу закрывались двери раздевалки, перекрывая обзор на его лицо. — Они… не были знакомы. Единственное связующее звено — это я. Так что если бы не я, их пути бы не пересеклись.       — Я вижу, ты возлагаешь на себя значительную ответственность за чужие действия. Это очень распространенная реакция. Мозг в состоянии травмы ищет причинно-следственные связи, чтобы вернуть себе ощущение контроля, даже если этот контроль — через самообвинение. — Против моей воли, глаза нашли другой объект для разглядывания, а не ее. И все же она продолжила: — Сказать себе: «Это я виновата» — иногда менее страшно, чем признать, что мир непредсказуем и ужас может прийти из ниоткуда.       Она говорила понятные вещи, но это было не более чем холостыми патронами. Этот… абстрактный «ужас»… не был абстрактным для меня. И никогда не будет. Это был конкретный нелюдь, который…       Не думай.       Не смей думать.       — Ты сказала об интуиции. Часто после таких событий нам кажется, что мы «должны были знать». Это иллюзия ретроспективы. В тот момент ты руководствовалась нормальными социальными инстинктами. Ты не обладала даром предвидения.       Из горла вырвался смешок и следом же полетели слова, которые я не собиралась произносить:       — Очевидно, не… обладала.       Фраза была брошена, глядя в окно, и на последних слогах мой голос окончательно затих.       Но она их точно услышала.       Ладно. Плевать.       Пусть записывает циничный и отстраненный тон в защиту или куда ей захочется. Лишь бы отстала от меня наконец.       — Как ты думаешь, Оливер разделяет твое мнение? Что он оказался заложником ситуации «из-за тебя»?       Вопрос застал врасплох, заставив вновь окунуться в события коридора. Где он заслонял меня собой. Где останавливал от идиотских действий, пропитанных адреналином. Где бросался на нож, будто только и жил на курсах самообороны…       Конечно, у жирафа было свое мнение, отличное от моего.       Это же жираф.       — Нет, — спокойно произнесла я, прикрыв глаза. — Думаю… он и сейчас злится на себя, что не сделал больше, хотя куда еще... Это всегда было в его характере. Он ввязался бы, даже если бы я была незнакомым человеком.       Он ввязался, даже после всего того дерьма, что я ему сделала, после всей той боли, что причинила.       Своими действиями… словами… И их полным отсутствием.       В очередной раз мразью получаешься, Эмили.       Не удивительно.       — Значит, его действия были продиктованы его собственным выбором, его ценностями. А не твоим присутствием. Это как-то меняет твое ощущение вины?       Она заводила меня туда, куда мне нельзя было идти.       Оливер хотя бы остался жив. Ясно? И все последующие годы он может дальше ненавидеть меня, любить, забыть, желать смерти. Неважно. Потому что он остался жив. Но как… Как можно было простить себя за…       Нельзя.       Отвечай ровно.       Никаких эмоций.       Терпи…       — Нет, — выдохнула я, проклиная себя всеми возможными словами, что не смогла выдавить согласие. — Это не меняет, но... Я понимаю, о чем вы. Это логично.       Санитары, да? Усиленная охрана? Новые транквилизаторы?..       Но она лишь кивнула, и я почувствовала слабый призрачный шанс, что мой ответ ее устроил. Отлично. Еще немного и джекпот.       — Эмили, я хочу спросить о чем-то, что может показаться сейчас не самым главным. В твоей медицинской карте есть отметка о шрамах на ногах. Самоповреждающее поведение. Можешь сказать, когда ты в последний раз причиняла себе вред?       Вопрос был задан спокойно, без осуждения, но мое лицо в любом случае оставалось бы каменным. Несмотря на напряженность всех возможных внутренних органов.       Буду отвечать — буду свободна.       — Недели две назад. Может, чуть больше, — спустя пару секунд на «размышления», соврала я, увеличив срок. Десять дней. — Я поцарапала голени. Неглубоко. Это было... до вчерашнего.       — Что послужило триггером тогда?       Дьявол.       — Классика, — с напускной усталостью, выдохнула я. Хотя внутренне меня распирало от нежелания мусолить эту тему. — Моя мама. Позвонила на Рождество, сказала несколько неприятных вещей. К тому же примерно в тот момент мы расстались с Оливером. Напряжение накопилось. — Сознательный голод… Добровольный отказ от сна… спасибо, что голый осмотр меня в бессознательном состоянии при поступлении не смог выявить хотя бы эти детали моей личной жизни. — Все это осталось в прошлом, и уже достаточно давно. Просто… случился короткий срыв, который я постараюсь больше не допустить.       Могла бы поблагодарить кое-кого, что вчера меня напичкали таблетками до полного онемения и приставили постоянную сиделку. Ведь только поэтому у меня была уверенная легенда для этого разговора. Да только благодарить все равно больше было некого.       Как не было и того, ради кого я могла бы отказываться от миленьких полосочек вдоль своих ног.       Но мы об этом не думаем.       — Спасибо за честность, Эмили. Это очень важно. — Лицо психолога не выдавало ни порицания, ни излишней тревоги. Она лишь кивнула, делая короткую пометку в блокноте, и продолжила парад принуждения: — Ты описала это как механизм сброса напряжения. Ты чувствовала облегчение после?       Может, ощущение ничтожности?..       — На время. Очень короткое. Потом становилось только хуже. Потому что это глупо и не решает проблему. Я это понимаю.       Посмотри, какая я осознанная.       Зрелая.       Отпусти меня домой, пожалуйста.       — Понимание — это отличная основа для работы. — Повисла небольшая пауза, и я снова скосила глаза в ее сторону. — Эмили, а сейчас, после вчерашнего, возникали ли мысли о том, чтобы снова воспользоваться этим методом? Не обязательно чтобы действовать, а просто как навязчивая идея.       Ключевой вопрос, да? Если я отвечу отрицательно, это прозвучит фальшиво. Если отвечу правдиво, состарюсь на этой койке.       Я отвела взгляд к окну, и снова сделала паузу, на этот раз достаточно долгую, чтобы это выглядело как мучительное признание.       — Мысли... пролетели. Вчера. Когда все случилось, и я думала, что одна в палате... Это было... неконтролируемо. Но я ничего не сделала.       Повернувшись к ней, я вложила в свой взгляд всю оставшуюся волю.       — Я не сделала и не сделаю. Потому что это не поможет. Потому что я не хочу возвращаться к тому чувству. И потому что... сейчас есть люди, которым от этого будет еще больнее. Я не хочу причинять им эту боль.       Но вчера этих людей стало на одного меньше.       Того самого, кто мог бы повлиять на мое решение вылезти из могилы добровольно.       Вместо этого — в могиле оказался он сам.       Лицо психолога смягчилось на долю секунды, а это означало одно. Я угадала. Я действительно была в шаге от того, чтобы сорвать джекпот и свалить отсюда к чертовой матери.       — Это очень сильный и очень зрелый вывод, Эмили. Использовать связи с другими людьми как опору — одна из самых эффективных стратегий. У тебя есть такая опора? К кому ты могла бы обратиться, когда будет трудно?       Не думай. Ты почти прошла. Заткнись, тварь. Заткнись.       — Есть — Грета и Райан Хендерсоны. Друзья моей мамы. Недавно Грета назвала меня «частью их семьи», и я очень ей за это благодарна. — Отвечай ровно. Никаких эмоций. Отвечай ровно. Никаких эмоций. — И Оливер, когда поправится. Мы... мы останемся друзьями. Я в этом уверена.       Я в этом не уверена.       — Хорошо. Важно, чтобы эти каналы связи оставались открытыми. — Она закрыла блокнот, и я с титаническим трудом удержала ритм сердца в допустимых пределах и сморгнула лишнюю влагу с глаз. — Эмили, я не буду тебя задерживать. У меня к тебе последний вопрос. Какая твоя ближайшая цель? Что для тебя сейчас значит «справиться»?       Я ответила без колебаний, потому что это была единственная мысль, которая не отпускала меня все это время. И она полностью подходила под то, что она хотела от меня услышать.       — Выписаться отсюда. Поехать домой. Принять душ. Лечь в свою кровать. И... просто побыть одной. — Глаза сами метнулись в сторону медсестры впервые за весь разговор. — В тишине.       «Одиночество» — тревожный звонок. «Тишина» — потребность в восстановлении.       Почти… почти…       Психолог встала, ее движения так и остались плавными, неспешными. Она взглянула на меня, направив все свое тепло в голос, но я не собиралась вникать в это дерьмо. Мне было неинтересно. Мне было абсолютно насрать.       Но нужно было продержаться.       — Восстановление привычного ритма и безопасного пространства — это отличная цель. Я поговорю с доктором Леффлером. Решение о выписке будет принимать он, основываясь на твоем физическом состоянии. Но с моей стороны я не вижу непреодолимых препятствий для того, чтобы продолжить работу с травмой амбулаторно.       Да. Да.       Давай.       Уже было расслабила мышцы лица, однако она вновь остановилась у двери, удерживая неприлично долгую паузу.       — Эмили, ты пережила нечто ужасное. И ты держишься. Но позволь себе чувствовать все, что ты чувствуешь — гнев, вину, страх, опустошенность. Это не слабость. Это часть процесса. Если эти чувства станут невыносимыми — вот мой номер.       Она оставила на тумбочке визитную карточку, а я не смогла заставить себя опустить на нее взгляд.       — Не обязательно ждать очередного приступа. Можешь позвонить, просто чтобы поговорить. Хорошо?       — Хорошо. Спасибо.       Я никогда не позвоню.       Дверь закрылась, заполняя уши вакуумом.       Но я не могла выдохнуть. Обрадоваться. Разрыдаться. Насладиться осознанием, что интерес к психологии окупился. Потому что свидетели еще оставались. Потому что эти чертовы мониторы все еще пищали, выстукивая мой пульс — учащенный предательский ритм паники, которую я давила в себе все эти бесконечные сорок минут.       Выдержать. Просто выдержать еще немного.       Пальцы левой руки впились в пододеяльник, сжимая его так, что кости побелели. Во рту окончательно пересохло, губы еще больше потрескались, но я боялась пошевелиться, чтобы не выдать внутреннюю дрожь, разрывавшую меня изнутри. Каждая клетка тела кричала, извивалась, требовала выхода. И я сделаю это.       Не здесь.       Там. Там я дам себе волю.       Когда окажусь в общежитии, в своей кровати...       Я разорву простыни, хранящие мой первый раз, с ним, на мельчайшие кусочки. Сожгу их дотла. Вдохну удушающий дым мертвой ткани, пока он не вытеснит из легких запах его геля для душа. Я расхерачу все — зеркало, в котором он поправлял волосы, диск, который подарил, кофту, которую «случайно» оставил. Каждый угол, каждую вещь, хоть отдаленно напоминающую о его ухмылке, о его руках, о голосе, который...       Нет.       Я расцарапаю ноги в кровь, пока боль не станет единственным, что я могу чувствовать, пока кожа не сойдет лоскутами, как в той гребаной «Лихорадке», и я не увижу собственные кости. Я куплю билет на первый же рейс куда угодно, хоть в самые горячие точки мира и свалю из этой проклятой страны на все долбаные четыре стороны.       Я солгала. Я не договорила. И я прошла.       И я пройду снова. Все, что необходимо.       Я повернулась к медсестре и попросила принести что-нибудь поесть. Та, конечно же, вызвала кого-то, потому что не могла оставить меня ни на секунду, даже сейчас. Но это было уже неважно. Пусть наблюдают. Пусть ставят галочки в своих блокнотах. Пусть хоть каждый волосок проверят на моем теле.       Я справлюсь. Я больше не дам им ни единого повода задержать меня здесь.       Мой взгляд снова уперся в потолок, в бездушные белые панели, и сквозь все барьеры, сквозь стены изо лжи и самообладания, с рвущей плоть силой прорвалось то, что я не позволяла себе думать, пока была под прицелом.       Все кончено.       Сердце не заколотилось, не разорвалось от боли. Оно просто замерло, превратилось в ледяной, неподвижный камень где-то в груди. И в этой новой, оглушающей тишине, под аккомпанемент писка аппаратуры, я наконец позволила этому знанию заполнить меня целиком, от кончиков пальцев до самого нутра.       Перестань надеяться, что он жив. Джеймс Хендерсон мертв.