Билет в один конец

Тишина в кабинете зельевара была иной, чем прежде. Она не была пустой или враждебной, как во время их школьных уроков. Она была густой, плотной, как недоваренный сироп, и каждый звук в ней отдавался гулко: скрип пера Снейпа по пергаменту, ровный, почти неслышный стук ножа о разделочную доску, которой орудовала Гермиона, собственное предательски громкое дыхание. Они занимались делом. Тем самым делом, ради которого она сюда и приехала. На длинном столе, обычно отведенном под ученические котлы, были аккуратно разложены причудливые ингредиенты для «Эликсира умиротворения для переселенцев» – сложнейшего зелья, требующего филигранной точности и трех дней непрерывного внимания. Гермиона с почти маниакальной тщательностью нарезала корень на идеально одинаковые кубики. Ее пальцы знали движение, ум был сосредоточен на задаче, но все внутреннее пространство занимал он. Ее мысли текли нервным, обрывистым потоком: «Два раза. Два раза мы переспали. Первый – как взрыв, случайность на грани безумия. Второй – как буря, где гнев смешался с такой похотью, что до сих пор трясутся колени. А теперь что? Мы коллеги? Бывшие студентка и профессор, заключившие молчаливый пакт о взаимном удовлетворении? Он сидит там, и от него веет таким спокойствием, будто ничего и не было. А я тут режу корень и сгораю от стыда… и желания. Нет, не желания. Чего-то большего. Любопытства? Нужно поговорить. Спросить… что это было. Но он же с удовольствием растерзает меня на части за эту слабость. С насмешкой в глазах спросит, не вообразила ли мисс Грейнджер, что один хороший трах дает ей право на душевные излияния. Нет. Лучше промолчать. Переждать. Может, само рассосется». Она с силой ткнула ножом в доску, едва не отхватив себе кончик пальца. От неожиданности она вздрогнула и украдкой бросила взгляд через стол. Он сидел за своим преподавательским столом, погруженный в проверку домашних работ. Освещенный желтым светом лампы, он казался вырезанным из черного гранита и темного дерева. Но Гермиона, уже научившаяся читать мельчайшие нюансы в этой каменной маске, видела другое. Его мысли, тщательно скрытые за окклюменцией, были не менее бурными: «Она режет корень так, будто это моя шея. Каждое движение отточено, зло. И при этом щеки у нее все еще порозовели от того, что было час назад. Она ненавидит эту неопределенность. Или боится ее. Или и то, и другое. Дура девчонка. Что она хочет услышать? Что старый, издерганный интригами и войной мужчина потерял голову от того, как она стонала у него на столе? Что эти полгода он представлял ее в своих постельных фантазиях чаще, чем это прилично? Что вид из Большого зала… этот поезд… сводил его с ума от ревности к собственному призраку в ее мыслях?» Его перо на миг замерло. «Она молода, успешна, окружена поклонниками. Для нее это была прихоть. Исследование. Преодоление табу. А для меня… Для меня это стало воздухом. Опасно, Северус. Слишком опасно. Лучше пусть ненавидит и боится, чем пожалеет. Или, что хуже, сочтет надоедливой обузой. Молчи. Работай. Дай ей закончить и уйти». Он с силой вывел «О» в слове «отвратительно» на пергаменте третьекурсника, оставив кляксу. Напряжение росло, становясь почти осязаемым. Воздух казался раскаленным, готовым вспыхнуть от искры. – Вы слишком громко думаете, мисс Грейнджер, – его голос прозвучал внезапно, разрезая тишину, как тот самый нож. Он не поднимал головы. – Пора бы озвучить то, что крутится у вас в мыслях, прежде чем вы прорежете дыру в моем столе или в собственной ладони. Гермиона замерла, нож в руке. Сердце бешено заколотилось. Вот он, момент. Грубость, вызов. Ее первым порывом было наброситься с оправданиями, потребовать извинений за легилименцию снова, завести бесплодный спор. Но что это даст? Только оттолкнет его еще дальше в его скорлупу. Джиннин голос в голове прошептал: «Говори на его языке. На том, который он понимает». Она медленно положила нож, вытерла руки о тканевую салфетку и обернулась к нему, облокотившись о стол с ингредиентами. На лице ее играла легкая, почти игривая улыбка, которую она изо всех сил старалась сделать уверенной. – Знаете, профессор Снейп, – начала она, и голос ее звучал на удивление ровно, – есть такая штука у маглов. Диета. Когда ты долго, ну, очень долго, отказываешь себе в чем-то вкусном. В сладком, например. Полгода, год. Ты думаешь, что справился, что тебе это больше не нужно. А потом… потом случается момент слабости. Ты позволяешь себе одну-единственную конфету. И понимаешь ужасную вещь. Она сделала паузу, наблюдая, как он наконец оторвал взгляд от пергамента. Его черные глаза прищурились, изучая ее. В них не было насмешки. Было напряженное внимание. – И что же понимаешь? – спросил он, его голос был низким, безэмоциональным. – Что ты не наедаешься, – Гермиона мягко оттолкнулась от стола и сделала шаг в его сторону. – Ты только еще больше разыгрываешь аппетит. Одна конфета превращается в навязчивую идею о целой коробке. Она остановилась в паре шагов от его стола. Расстояние было достаточно близким, чтобы чувствовать исходящее от него тепло, и достаточно безопасным, чтобы не казаться агрессивной. – Вы хотите сказать, мисс Грейнджер, что наш… эпизод… был для вас такой конфетой? – в его тоне прозвучала опасная нотка. – Я хочу сказать, – она перевела дух, глотая комок нервов, – что одна была явно недостаточна. И вторая, пожалуй, тоже. Аппетит, как выяснилось, пробуждается поистине волчий. Она увидела, как в его глазах что-то вспыхнуло и погасло, будто искра на темном кремне. Его пальцы слегка постучали по столу. Молчание затянулось. Гермиона уже готова была счесть свою попытку провальной, как он отодвинул стул от стола ровно настолько, чтобы между его коленями образовалось пространство. – Ваши аналогии, как всегда, отличаются кричащей прямолинейностью, – произнес он, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто, отдаленно напоминающее усмешку. – Подойдите сюда. Это не был приказ. Это было разрешение. Приглашение, облеченное в привычную для него форму команды. Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а внизу живота разлилось сладкое, тяжелое тепло. Она медленно обошла стол, ее взгляд не отрывался от его лица. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его поза была расслабленной, но каждый мускул, как она чувствовала, был напряжен, как у хищника перед прыжком. Остановившись перед ним, она на мгновение задумалась, а потом, движимая смесью отчаяния и дерзости, которая всегда выручала ее в самые трудные моменты, медленно опустилась на его колени. Стул слегка скрипнул под их общим весом. Она сидела к нему лицом, их глаза были на одном уровне. Она чувствовала жесткую ткань его брюк под своими чулками, тепло его тела сквозь нее. – И что вы предлагаете делать с этим… волчьим аппетитом? – прошептал он, его дыхание коснулось ее губ. От него пахло мятой и чем-то темным, пряным. – Предлагаю дать ему то, чего он просит, – ответила она тихо и, не отрывая взгляда, медленно, очень медленно, провела ладонями по его плечам, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряжение мышц. Он не двигался, позволяя ей действовать. Это была ее сцена, ее инициатива, но контроль, настоящий, глубинный, все еще оставался у него. И это возбуждало ее невероятно. Она наклонилась и прикоснулась губами к его рту. Нежно, вопросительно. Его губы были тонкими, сухими. Они не ответили сразу, заставив ее замереть в неуверенности. А потом он ответил. Его поцелуй не был ласковым. Он был жадным, властным, требовательным. Одна его рука вцепилась ей в волосы у затылка, притягивая ближе, другая обхватила ее бедро, впиваясь пальцами в плоть сквозь ткань платья. Гермиона застонала в его рот, ее руки потянулись к воротнику его рубашки, к пуговицам. Она расстегнула верхние две, скользнула ладонью внутрь, ощутив горячую, покрытую шрамами кожу на его груди. Его сердце билось под ее пальцами часто-часто, выдавая то самое волнение, которое он так тщательно скрывал. – Северус, – вырвалось у нее между поцелуями. В ответ он лишь глубже вонзил пальцы в ее бедро и волосы, и это было ответом лучше любых слов. Она оторвалась от его губ, тяжело дыша, и стала сползать с его колен, опускаясь на пол перед ним на колени. Ее глаза, темные от желания, смотрели на него снизу вверх. Она видела, как сжались его челюсти, как проглотил он комок в горле. Ее пальцы потянулись к пряжке его ремня. Он не останавливал ее. Его взгляд, тяжелый и горячий, был прикован к ее лицу, к ее губам. Когда она освободила его от брюк и нижнего белья, и его член, твердый и готовый, она услышала его резкий, сдавленный вдох. Она обхватила его основание ладонью, медленно повела вверх, изучая каждую прожилку, каждое биение пульса под тонкой кожей. Потом, не сводя с него глаз, наклонилась и коснулась кончиком языка. Его рука в ее волосах сжалась сильнее, но не толкала, не направляла. Она сама взяла его в рот, медленно, осторожно, стараясь справиться с непривычными размерами. Вкус его был солоноватым, мужественным. Она двигалась, подстраиваясь под его тихое, прерывистое дыхание, под едва слышные хрипы, которые он пытался подавить. Ее свободная рука ласкала его внутреннюю сторону бедра, яички, заставляя его всем телом подаваться вперед. – Довольно, – наконец вырвалось у него хрипло, и он потянул ее за волосы вверх. – Хватит. Он поднял ее, посадил обратно на колени, теперь уже лицом от себя. Его руки скользнули под ее платье, к краю чулок, к пояснице. Он резко стащил с нее уже влажное от возбуждения нижнее белье. Одной рукой он обхватил ее за талию, прижимая к себе так, чтобы она чувствовала всю его твердость у себя в ягодичной складке, а другой задрал подол платья. Его пальцы нашли ее клитор, уже набухший и чувствительный, и начали водить по нему кругами, сначала медленно, потом все быстрее. – Ты хотела коробку конфет, Грейнджер? – прошептал он ей в ухо, и его голос звучал низко, густо, как патока. – Получай. Он направил себя в нее и помог ей опуститься всем весом. Гермиона вскрикнула от внезапности и полноты ощущений. Она оказалась сверху, контролируя глубину и ритм, но его руки на ее бедрах, его губы на ее шее, его шепот в ухе – все это напоминало, кто здесь истинный хозяин положения. Она начала двигаться, сначала неуверенно, потом все смелее, находя свой ритм. Он не мешал, лишь направлял, стимулировал ее клитор, кусал мочку уха, заставляя ее стонать все громче. Это была странная, головокружительная смесь власти и подчинения. Она правила их соединением, но каждый ее стон, каждый вздох был вызван им. Она видела перед собой темные полки с ингредиентами, его аккуратный почерк на пергаментах, и это делало происходящее еще более порочным и восхитительным. Она откинула голову назад, опершись затылком о его плечо, и полностью отдалась ощущениям. Ее внутренние мышцы сжимали его в такт движениям, и она чувствовала, как его дыхание сбивается, как дрожат его руки на ее бедрах. – Северус… я… – она не могла договорить, волны удовольствия накатывали уже слишком близко. – Кончай, – приказал он ей в ухо, и его голос прозвучал как последний толчок в пропасть. Она взорвалась, содрогаясь в его руках, ее крик был заглушен его ладонью, резко прижатой к ее рту. Ее спазмы спровоцировали его собственную разрядку. Он глухо застонал, впиваясь пальцами в ее плоть, и излился в нее, горячо и обильно. Они замерли, сцепленные в этой интимной позе, слушая, как их дыхание постепенно приходит в норму. Гермиона чувствовала, как его сердце колотится у нее за спиной в унисон с ее собственным. Потом он осторожно выпустил ее из объятий, позволив ей встать на дрожащие ноги. Сам же быстрым, привычным движением привел себя в порядок. Одеваясь, она избегала его взгляда. Стыд, теплый и смутный, начинал подползать к краям сознания. Она поправила платье, снова став той самой деловой мисс Грейнджер, только с растрепанными волосами и пылающими щеками. - Держите, мисс Грейнджер, - Снейп подал ей небольшой бутылек с каким-то зельем. Но открыв и почувствовал его запах, девушка сразу поняла, что это противозачаточное зелье. Она молча его выпила. – Завтра, – произнес он, и его голос снова стал сухим, профессорским, словно ничего не произошло. Он вернулся за свой стол, к пергаментам. – В восемь утра я начинаю процесс варки. Котел должен закипеть с первыми лучами солнца. К десяти вам необходимо быть здесь, чтобы совершить ритуальное помешивание: одиннадцать раз по часовой стрелке, двенадцать – против. Ни больше, ни меньше. Ошибка в одном обороте сведет на нет всю предыдущую работу. – Я поняла, – кивнула Гермиона, голос ее звучал чуть сипло. – Десять часов. Одиннадцать и двенадцать. Он молча кивнул, снова уткнувшись в работы. Тишина снова опустилась на кабинет, но теперь она была другой – усталой, насыщенной, немного неловкой. – Полагаю, вам пора в ваши покои, – наконец сказал он, не глядя на нее. – Я провожу вас. Это было неожиданно. Джентльменский жест от Северуса Снейпа. Она лишь кивнула и пошла к двери. Он накинул мантию, погасил лампу на столе жестом палочки, и они вышли в прохладный, пустой коридор подземелья. Они шли молча. Звук их шагов отдавался эхом от каменных стен. Гермиона украдкой смотрела на его профиль, освещенный пляшущим светом факелов. Его лицо было задумчивым, отрешенным. Он казался далеким, ушедшим в себя. Когда они подошли к знакомой двери в гриффиндорскую башню, где была отведена ей комната, Гермиона обернулась, чтобы попрощаться. – Спасибо, что проводил… Он не дал ей договорить. Резким движением он перегородил ей путь к двери рукой, уперев ладонь в каменный косяк над ее головой. В следующее мгновение его тело прижало ее к прохладной стене, а его губы нашли ее губы в поцелуе, который не имел ничего общего с джентльменскими проводами. Это был поцелуй-заявление. Поцелуй-вопль. В нем была вся накопленная за вечер невысказанная ярость, страх, желание и та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал. Он был грубым, требовательным, почти болезненным. Он ворвался в ее рот, заставляя отвечать, бороться, отдавать. Гермиона ответила с той же силой, вцепившись пальцами в складки его мантии, притягивая его ближе, чувствуя, как снова закипает кровь. Он оторвался так же внезапно, как и начал, оставив ее задыхаться, с опухшими губами и бешено колотящимся сердцем. Он отступил на шаг, его глаза в полумраке коридора горели как угли. – Спите хорошо, мисс Грейнджер, – произнес он, и его голос снова обрел привычную ядовитую плавность. – Постарайтесь, чтобы ваши сны были менее шумными, чем ваши мысли. А то вдруг я снова почувствую необходимость… вмешаться. С этими словами он резко развернулся и растворился в темноте коридора, не оглядываясь. Гермиона осталась стоять у двери, прижав пальцы к еще горящим губам, слушая, как удаляются его шаги. Внизу живота сладко ныло, а в голове крутилась лишь одна мысль: «Одна коробка конфет, Северус Снейп, явно не предел. Похоже, у меня развивается настоящая зависимость». И, к своему глубочайшему изумлению, она обнаружила, что улыбается.