Билет в один конец

Воздух в её министерском кабинете пах пылью, старым пергаментом и слабой надеждой. Гермиона сидела за столом, уставившись на календарь, где дата возвращения в Хогвартс была обведена едва заметным кружком. Неделя. Осталась неделя. За это время она тысячу раз прокрутила в голове возможные сценарии встречи. Она не строила иллюзий о примирении. Она хотела ясности. Хоть какой-то. «Северус, мы должны поговорить». «Профессор, я считаю недопустимым…» «Просто слушай…» Дверь резко открылась, и вошёл Гектор Робардс, начальник её отдела, с пачкой документов в руках. Его взгляд скользнул по ней, занятый своими мыслями. — А, Грейнджер, вы здесь. Отлично. Насчёт того зелья для эльфов-переселенцев. Расслабьтесь, можете вычёркивать из графика. Он шлёпнул папку на край её стола. — Снейп всё уладил. Лично привёз вчера под вечер, прошёл все проверки качества, подписал акты. Работа сдана досрочно и с блеском. Премию, думаю, получите в следующем квартале. Молодцы. Он уже поворачивался, чтобы уйти, когда его слова наконец достигли её сознания. — Он… был здесь? — её собственный голос прозвучал откуда-то издалека, глухо. — Вчера? Робардс обернулся, нахмурившись. — Да. Чёрный, как сама преисподняя, и молчаливый, как гроб, но чертовски эффективный. С Кингсли потом в кабинете добрых полчаса о чём-то беседовали. Всё, вопрос закрыт. Свободны. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Гермиона не двинулась с места. Сначала в голове воцарилась белая, оглушающая пустота. Потом она начала наполняться. Медленно, как яд. Он был здесь. В Министерстве. Вчера. Он завершил проект. Их проект. Без неё. Он виделся с Кингсли. Он стоял, возможно, в нескольких коридорах от её кабинета. И не пришёл. Не написал. Не передал даже формального «спасибо за помощь». Это было не просто пренебрежение. Это был чистый, беспримесный акт стирания. Он взял их общую работу — эту сложную, выстраданную алхимию, в которую было вплетено столько немого напряжения, взрывов и той одной, тихой ночи — и завершил её в одиночку. Как будто её вклад, её присутствие, её существование в этой истории не имело никакого значения. Он вынес ей приговор молчанием, более красноречивым, чем любая речь. Холодная, острая ярость поднялась из самой глубины её существа, сжимая горло, заставляя пальцы дрожать. Это было хуже, чем его жестокие слова в лаборатории. То была боль, нанесённая в пылу ссоры. Это было расчётливое, спокойное уничтожение последних надежд на какой-либо диалог, на какое-либо человеческое отношение. Она резко встала, смахнув папку Робардса на пол. Её движения были резкими, точными. Она схватила лист самого дорогого, гладкого пергамента и обмакнула перо в чернильницу. Чернила были чёрными, как его мантия. Она писала, не думая о формулировках, не думая о последствиях. Слова лились сами, жгучие и несправедливые, выплёскивая всю накопившуюся боль, обиду и ярость. Она не ставила обращения. Не ставила подписи. «Если Ваше понятие о профессиональном завершении совместной работы включает в себя тайный визит и сдачу проекта за спиной у коллеги, то мне искренне жаль потраченного на совместные изыскания времени. Ваши методы отвратительны. Если Ваше понятие о том, что, как мне казалось, происходило между нами помимо работы, включает в себя трусливое бегство и последующее демонстративное игнорирование, то Вы не просто жестоки. Вы — банальны. Я, по глупости, ожидала от Вас хоть в чём-то большего. Большая ошибка, очевидно, была всецело моей.» Она сложила пергамент, не перечитывая, сунула в конверт и привязала его к лапке своей личной совы, Афины. — Лети к нему. В Хогвартс. Профессору Снейпу. Немедленно. Птица, почуяв волнение хозяйки, взмыла в окно и растворилась в сером лондонском небе. Гермиона стояла, глядя вслед, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Гнев ещё пылал, но под ним уже начинала шевелиться леденящая пустота и жгучее чувство стыда. Что она наделала? *** Кабинет Кингсли Бруствера был полной противоположностью подземелий Хогвартса: высокие окна, светлое дерево, воздух, пахнущий полировкой и властью. На массивном столе, как трофей, стояла хрустальная сфера, внутри которой медленно переливалось густое изумрудное зелье. Снейп стоял напротив, не садясь. Его чёрная дорожная мантия была сухой, но от него веяло холодом, будто он принёс с собой частицу своих подземелий. — Я признателен за вашу оперативность, профессор, — Кингсли откинулся в кресле, его пальцы сложены домиком. — Проект был важен. И сложен. — Зелье соответствует всем заявленным спецификациям, — отрезал Снейп, его голос был ровным, безжизненным. — Документация в порядке. Если всё…. — Она писала вам отчёт, — мягко перебил его Кингсли. Снейп замер. — По проекту. Исключительно подробный. Потрясающе детальный. Каждую вашу реплику, каждый… взгляд, казалось бы, имевший отношение исключительно к температуре или консистенции, она интерпретировала с аналитической точностью, достойной лучших умов Отдела тайн. Слишком много внимания для простого коллеги, не находите? Снейп медленно повернул голову, его чёрные глаза встретились со спокойным взглядом министра. — Мисс Грейнджер, — произнёс он, растягивая имя, — всегда отличалась патологической дотошностью. И склонностью придавать несущественным деталям гротескно преувеличенное значение. Признак незрелого ума. Кингсли усмехнулся, но в его улыбке не было веселья. — Возможно. А возможно, признак ума, который видит то, что другие предпочитают игнорировать. — Он поднялся, подошёл к окну, глядя на площадь перед Министерством. — Я приглашал её на ужин. По случаю успеха проекта. Она отказалась. Вежливо, но очень твёрдо. Ссылалась на усталость. На необходимость сосредоточиться на работе. — Он обернулся. — Но я видел её глаза, Снейп, когда она говорила о «завершении этого этапа». Это были не глаза уставшего сотрудника. Это были глаза человека, оставившего где-то часть себя. И, я сильно подозреваю, не в лаборатории зельеварения. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Я отступаю. Снейп не дрогнул. Только его веки чуть опустились. — Я не просил вас сражаться, министр. Ни за что и ни с кем. — Именно поэтому я и отступаю, — тихо сказал Кингсли. — Не потому, что вы страшны. Не потому, что вы были правой рукой Волдеморта или левой Макгонагалл. А потому, что я проиграл битву, которой, по сути, и не было. Она смотрит сквозь меня, Снейп. Она смотрит куда-то далеко, в какие-то тени, которые, полагаю, знакомы только вам двоим. Он вернулся к столу, опёрся на него руками. — А вы… судя по тому, как старательно избегали даже случайного упоминания её имени за последние полчаса и как поспешили избавить её от необходимости появляться в Хогвартсе… вы либо слепы, либо трусливы. А я, знаете ли, не думаю, что вы слепы. Вы слишком много видели. Снейп стоял неподвижно, его лицо было маской из бледного камня. Но в его сжатом кулаке, спрятанном в складках мантии, побелели костяшки. Он не сказал ни слова в ответ. Он резко, почти небрежно кивнул, развернулся на каблуках и вышел, не прощаясь, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Кингсли вздохнул и опустился в кресло, его взгляд упал на переливающуюся сферу. — Дурак, — прошептал он в пустоту кабинета, но без злобы. С грустью. — Такой блестящий, и такой законченный дурак. *** — Я всё испортила! Я написала ему! Я — идиотка, Джинни, полная, безнадёжная идиотка! Гермиона металась по своей гостиной, похожая на раненую птицу в клетке. На кофейном столе валялись две пустые бутылки от сливочного пива, крошки печенья и один мятый носовой платок. Она была в старых магловских трениках и растянутой футболке, волосы — настоящее гнездо, глаза заплаканные, но уже сухие. Джинни, удобно устроившись в глубоком кресле, методично доедала привезённое с собой печенье «от Молли». — Да ладно тебе, «испортила». Ты высказалась. Идеально? Нет. Искренне? О, ещё как. — Он теперь точно будет думать, что я какая-то невменяемая истеричка! — заломила руки Гермиона. — Он будет думать, что у тебя есть чувства, — невозмутимо поправила Джинни, отряхивая крошки. — А это, как ни крути, чистая правда. Ты не смогла сдержаться и сделать вид, что тебе плевать. Значит, тебе не плевать. А что он с этой информацией сделает — это уже его головная боль, а не твоя. Гермиона упала на диван, закрыв лицо руками. — Но я хотела быть спокойной! Хотела поговорить здраво, по-взрослому! А вместо этого… крик души на пергаменте. Я выгляжу слабой. — Ты выглядишь живой, — сказала Джинни просто. — А это куда лучше, чем твоя «здравая» скорлупа, в которой ты сидела последний месяц. Ты не кричала в пустоту, Гермиона. Ты швырнула ему в лицо свою правду. Пусть и в письменном виде, пусть и неидеально упакованную. Теперь мяч на его стороне. Если он трус и дурак — он промолчит. И ты, наконец-то, получишь свой ответ и сможешь двигаться дальше. А если нет… — она хитро прищурилась, — ну, тогда, дорогая, готовься к новому сезону нашего любимого адского сериала «Призраки подземелий и девушка, которая их не боится». Гермиона фыркнула сквозь пальцы, но это был уже почти смех. Смех отчаяния, но смех. — О, Боже. Когда ты так говоришь, это звучит ещё безумнее. — Потому что это и есть безумие! — весело воскликнула Джинни. — Но, чёрт побери, это твоё безумие. И ты имеешь на него полное право. Они ещё долго разговаривали. Гнев Гермионы постепенно сменился усталой грустью, а потом и каким-то смиренным принятием. Да, она сорвалась. Да, возможно, она всё испортила. Но она сделала это. Она перестала ждать и терпеть. Джинни передразнивала «мрачного повелителя подземелий», изображая, как он читает письмо, и Гермиона наконец рассмеялась — настоящим, глупым, очищающим смехом. Они вспомнили школьные дни, проделки Фреда и Джорджа, и на какое-то время напряжение ушло. Но когда Джинни посмотрела на часы и вздохнула, вставая («Малышка, нянька, Гарри голодный как тролль…»), в глазах Гермионы снова мелькнула тень. Тень тишины, которая вот-вот навалится на неё в этой пустой квартире. На пороге Джинни крепко обняла её. — Что бы ни было, что бы он ни ответил или не ответил, — сказала она, глядя подруге прямо в глаза, — ты справишься. Ты же Гермиона Грейнджер, чёрт тебя побери. Ты дракона усмирять умела. С одним угрюмым зельеваром и подавно разберёшься. Дверь закрылась. Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых настенных часов и отдалённым гулом лондонского трафика. Гермиона стояла посреди комнаты, обняв себя за плечи, глядя на закрытую дверь. Улыбка, с которой она провожала Джинни, ещё не совсем сошла с её лица. В дверь постучали. «Наверное, она что-то забыла, — мелькнула у неё мысль. — Шарф или ключи». Сердце почему-то забилось чаще. Она подбежала к двери, всё ещё с этой лёгкой, ожидающей улыбкой, и распахнула её. На пороге стояла не Джинни. Стоял Северус Снейп. Он был в своём чёрном дорожном плаще, с которого на коврик в прихожей стекали тёмные капли лондонского дождя. Он не был закутан, как раньше, в свою профессорскую мантию, и от этого казался более… реальным. И более опасным. Его лицо было бледным, резкие черты заострены усталостью или каким-то внутренним напряжением. В одной руке он сжимал свёрнутый в трубочку пергамент — тот самый, её письмо. В его чёрных глазах, таких же нечитаемых и бездонных, бушевала буря, которую он сдерживал лишь усилием воли. Он дышал чуть быстрее обычного, будто не шёл, а бежал сюда. Они замерли. Улыбка с лица Гермионы исчезла мгновенно, словно её сдуло ледяным порывом ветра с дождливой улицы. Шок, дикий, всепоглощающий, сменился паникой, вспыхнувшей где-то в глубине надеждой и новой, свежей волной гнева. Она не могла вымолвить ни звука. Он тоже молчал, его взгляд сканировал её — растрёпанные волосы, старую футболку, босые ноги, широко раскрытые от изумления глаза, следы недавних слёз и пива на столе за её спиной. Казалось, прошла вечность. Он сделал шаг вперёд. Один. Переступил порог. Он не закрыл за собой дверь. Холодный, влажный воздух и шум дождя ворвались в тёплую квартиру. Он протянул руку. В ней был тот самый пергамент. И когда он наконец заговорил, его голос был не язвительным, не ледяным, не профессорским. Он был тихим. Сдавленным. В нём слышалась хрипота, будто от долгого молчания или от сдерживаемой ярости, смешанной с чем-то ещё, что заставило сердце Гермионы забиться с такой силой, что она почувствовала его в горле. — Объясни, — произнёс он всего одно слово. Он ткнул смятым письмом в воздух между ними. — Объясни это. Всё. С самого. Начала. Дверь позади него всё ещё была распахнута, впуская ночь. Его приход не был миром. Это было вторжение. И эти три слова, произнесённые не как приказ, а как выдох отчаяния и требования, висели в воздухе, как объявление войны. Войны, в которой на кону стояло всё.