Билет в один конец

Дом Поттеров пах корицей, детской присыпкой и древесным дымком из камина. Гермиона стояла в дверях гостиной, чувствуя себя незваным гостем в этом царстве уютного семейного счастья. Её собственная квартира в Лондоне после возвращения из Хогвартса казалась ей стерильной и звучно пустой, как склеп. — Гермиона! — Джинни, сидевшая в глубоком кресле с грудным младенцем на руках, озарилась улыбкой. На её лице была та особенная, мягкая усталость молодой матери, но глаза сияли. — Ты как раз вовремя! Поможешь разобрать этот хаос? Она кивнула на раскрытый сундук у камина, из которого виднелись крошечные вязаные пинетки, погремушки и детские одеяльца. Рядом на диване лежали стопки старых фотоальбомов. — Молли принесла, всё со времён Рона и Джинни, — пояснила она, осторожно перекладывая спящего малыша — Лили — в колыбельку. — Решила, что нам пригодится. А я даже не знаю, с чего начать. Гермиона машинально сняла мантию. Помочь. Сделать что-то простое, осязаемое. Это было как глоток воздуха. — Конечно, — она подошла к сундуку, опустилась на ковёр перед камином и достала первую связку маленьких носков. Действие, тепло огня, тихие посапывания Лили — всё это создавало иллюзию нормальности, которую она отчаянно цеплялась. Первые полчаса прошли в мирных бытовых разговорах: о малышке, о Гарри, задержавшемся на работе в мракоборческом отделе, о том, как Рон и Парвати прислали открытку из Австралии. Гермиона улыбалась, кивала, а внутри всё сжималось в холодный, твёрдый комок. Она ловила себя на том, что рассматривает старые фотографии, перебирая их дрожащими пальцами. Вот они все — Гарри, Рон, она — на четвёртом курсе, на Святочном балу. Её лицо было таким юным, серьёзным, полным нерастраченной веры в справедливость. — Иногда, — тихо сказала Гермиона, не отрывая взгляда от фото, где она беззаботно смеялась с Роном, — мне кажется, что та девчонка там, на картинке, — совсем другой человек. И я до сих пор живу где-то в тени той войны. В тени её. Джинни, складывая крошечные комбинезончики, приостановилась. Она отложила вещи и села на диван поближе, её взгляд стал пристальным и мягким одновременно. — У всех нас есть эта тень, Герм, — сказала она так же тихо. — Ты думаешь, у меня нет? После всего… Иногда я просыпаюсь и несколько секунд просто слушаю, как дышит Гарри рядом. Убеждаюсь, что он здесь, что он живой. Что не сгорит заживо от очередного проклятья. А потом смотрю на него, на нашего министра-героя, который не может заснуть без того, чтобы трижды не проверить, заперта ли дверь в детскую. Мы не стали какими-то сверхлюдьми, как все ожидали. Мы просто… выжили. И теперь как-то must с этим жить. Она замолчала, глядя на пламя. Потом добавила: — И мы все как-то по-своему лечимся. Гарри — работой и этой нашей семьёй. Рон — бегством в приключения. А ты… — она посмотрела на Гермиону, — ты закопала себя в работу. И, кажется, нашла какой-то… очень странный способ напомнить себе, что ты ещё живая. Гермиона сглотнула. Камень в горле стал ещё больше. Она не спрашивала, о чём Джинни. Она знала, что та догадалась. История с балом и Снейпом, рассказанная полгода назад, висела между ними невысказанным вопросом. — «Странный» — это мягко сказано, — хрипло выдохнула Гермиона, откладывая альбом. Она обхватила колени руками, чувствуя, как холод изнутри борется с жаром от камина. — Это больше похоже на… саморазрушение. — Почему? — спросила Джинни просто. Не осуждающе. С интересом. — Потому что он старше? Потому что он был на «той» стороне? Или потому что это больно? — Потому что это не имеет смысла! — вырвалось у Гермионы, и голос её дрогнул. — Это вспышка. Взрыв. Потом… пепел и пустота. И слова, которые режут хуже любого ножа. Она закрыла глаза, снова видя перед собой бледное, искажённое болью лицо Снейпа в полумраке лаборатории, слыша его ледяной, ядовитый шёпот: «временное отклонение от нормы». — Он сказал, что я для него — экзотический опыт. Что я потом буду рассказывать у камина, как переспала с чудовищем для остроты ощущений. В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев. — А ты в это веришь? — наконец спросила Джинни. Не о нём. О ней. Гермиона открыла глаза. Слёз не было. Была только усталость до самого дна. — Нет, — прошептала она. — Не верю. Потому что… потому что с ним я не «Гермиона Грейнджер, героиня войны». Не «самая умная ведьма своего поколения». Я даже не «бывшая девушка Рона Уизли». Я просто… я. Иногда злая. Иногда слабая. Иногда… желанная так, что темнеет в глазах. А он… — её голос сорвался, — он не герой и не злодей. Он просто человек, который, кажется, вообще забыл, как это — быть живым. И мы, кажется, напомнили друг другу об этом. Самыми уродливыми и… самыми настоящими способами, какие только могли. Она выговорила это. Впервые. Не как оправдание, а как горькое, мучительное прозрение. Джинни долго смотрела на неё, а потом медленно кивнула. — Значит, это не романтика, — сказала она. — Это что-то другое. Более реальное, наверное. Грязное, больное, без всяких розовых соплей. Стоит ли за такое держаться? — Она пожала плечами. — Знаешь, только ты можешь решить. Но, ради всего святого, Гермиона, перестань себя за это корить. Твоё исцеление имеет право выглядеть не так, как у всех. Даже если оно похоже на битву на ножах в подземелье. В этот момент в оконное стекло тихо стукнулось что-то. Маленькая, аккуратная министерская сова держала в клюве конверт с официальной печатью. Гермиона, словно в трансе, встала, открыла окно, взяла письмо. Развернула. Читала. Это был изысканно составленный текст от Кингсли Бруствера. Поздравления с успешным завершением сложнейшего этапа проекта. Искренняя благодарность за профессионализм. И… приглашение. На торжественный ужин в честь подписания нового акта о правах магических существ. «…буду рад видеть вас в числе моих личных гостей. Ваш вклад неоценим, и я надеюсь отпраздновать этот успех в приятной компании». Предложение было безупречным. Карьера. Признание. Внимание одного из самых влиятельных и, без сомнения, привлекательных мужчин магической Британии. Это был билет в то самое светлое, правильное будущее, о котором она когда-то мечтала. Гермиона смотрела на подпись — твёрдый, уверенный росчерк — и чувствовала… ничего. Ни волнения, ни лести, ни надежды. Только холодную, тяжёлую усталость и лёгкое, но отчётливое раздражение. Ещё одна обязанность. Ещё одна роль, которую нужно играть. Она подняла глаза и встретила взгляд Джинни. Та молча наблюдала за ней, и в её зелёных глазах было понимание. — Ну что? — тихо спросила Джинни. — Министр магии зовёт в светлое завтра. — Да, — глухо ответила Гермиона, бросая конверт на стол. — А что предлагает он? — Джинни кивнула в сторону, словно указывая далеко за стены дома, туда, где в воображении Гермионы стоял Хогвартс. — Тот, из подземелья? Гермиона закрыла глаза. Перед ней не возникло образов будущего с Снейпом. Не могла возникнуть. Но возникло другое — жар лаборатории, вкус его горечи и мяты на губах, невыносимая нежность его прикосновений в той тишине, и леденящая боль его слов. Это не было предложением. Это было состоянием. Настоящим. Мучительным, опасным, но пугающе реальным. — Он не предлагает ничего, — честно сказала Гермиона. — Только настоящее. Только то, что есть. Со всей болью, грязью и… — она запнулась, — и с какой-то ужасной, обжигающей правдой. Джинни медленно поднялась, подошла к камину, подбросила полено. — После всего, через что мы прошли, Гермиона, — сказала она, глядя на огонь, — выбирать просто «безопасно»… это было бы предательством. Предательством той девчонки на фото, которая сражалась за право быть собой. Какой бы сложной, запутанной и неудобной для всех эта «себя» ни оказалась. Она повернулась к подруге. — Министр предлагает будущее. Снейп, кажется, предлагает только настоящее. Выбирай. Безопасную сказку или болезненную правду. Но выбирай для себя. Не для меня, не для Гарри, не для всего волшебного сообщества, которое ждёт от тебя идеальной биографии. Гермиона сидела неподвижно. Внутри бушевала буря, но на поверхности был штиль. Она вспоминала войну. Тот момент в палатке, когда всё казалось потерянным, и они всё равно шли вперёд, потому что отступать было некуда. Потому что даже боль и риск были лучше пустоты и лжи. Она взяла со стола перо и чистый лист бумаги. Написала быстро, чётко, без колебаний. Вежливый, твёрдый отказ. «Благодарю за высокую оценку моего труда, но, к сожалению, вынуждена отказаться от приглашения в связи с крайней усталостью и необходимостью сосредоточиться на завершающих этапах проекта. Искренне Ваша, Гермиона Грейнджер». Она сложила письмо, дала его сове. Птица улетела в сгущающиеся сумерки. — И что ты скажешь ему, — спросила Джинни, когда Гермиона снова повернулась к ней, — когда через месяц поедешь за зельем? Гермиона посмотрела на пламя. В её глазах, наконец, появилось нечто, кроме усталости — твёрдая, отточенная решимость. Та самая, что вела её сквозь запретный лес и битву за Хогвартс. — Скажу то, что чувствую, — тихо ответила она. — А там будь что будет. Она горько усмехнулась, и в этой усмешке была капля её старой, гриффиндорской наглости. — Я уже пережила Волан-де-Морта. Как-нибудь переживу и Северуса Снейпа. Шутка прозвучала сухо и безрадостно. Но в ней, в этой готовности встретить боль лицом к лицу, а не убегать от неё в объятия удобного будущего, была обретённая сила. Сила принять свою сложную, неидеальную правду.